Записки Охотника

     В последние месяцы Бим незаметно вошел в мою  жизнь  и  занял  в  нейпрочное место. Чем же он взял? Добротой, безграничным доверием и лаской  -чувствами всегда неотразимыми, если между ними не  втерлось  подхалимство,каковое может потом, постепенно, превратить все в ложное -  и  доброту,  идоверие, и ласку. Жуткое это качество - подхалимаж. Не дай-то боже! Но Бим- пока малыш и милый собачонок. Все будет  зависеть  в  нем  от  меня,  отхозяина.     Странно, что и я иногда замечаю теперь за собой такое, чего раньше небыло. Например, если увижу картину,  где  есть  собака,  то  прежде  всегообращаю внимание на ее окрас и породистость. Сказывается  беспокойство  отвопроса: дадут или не дадут свидетельство?     Несколько дней назад был в музее на художественной выставке  и  сразуже обратил внимание на картину Д._Бассано (Х век) "Моисей иссекает воду изскалы". Там на переднем плане изображена собака -  явно  прототип  легавойпороды,  со  странным,  однако,  окрасом:  туловище   белое,   морда   же,рассеченная белой проточиной, черная, у_ш_и  т_о_ж_е  ч_е_р_н_ы_е,  а  носбелый, на левом плече черное пятно, задний кострец тоже черный. Измученнаяи тощая, она жадно пьет долгожданную воду из человеческой миски.     Вторая собака, длинношерстная,  т_о_ж_е  с  ч_е_р_н_ы_м_и  у_ш_а_м_и.Обессилев от жажды, она положила  на  колени  хозяина  голову  и  смиренноожидает воду.     Рядом - кролик, петух, слева - два ягненка.     Что хотел сказать художник?     Ведь за минуту до этого все они были в отчаянии, у  них  не  было  никапли надежды. И они говорили в глаза спасшему их от рабства Моисею:     "О, если бы мы умерли от руки господней в земле египетской, когда  мысидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта! Ибо вывел ты нас в  этупустыню, чтобы всех собравшихся уморить голодом".     Моисей с великой горестью  понял,  как  глубоко  овладел  людьми  духрабский: хлеб в достатке и котлы с мясом им дороже свободы. И вот он высекводу из скалы. И было в тот час благо всем, идущим за ним, что и ощущаетсяв картине Бассано.     А может быть, художник и поместил собак на  главное  место  как  укорлюдям за  их  малодушие  в  несчастье,  как  символ  верности,  надежды  ипреданности? Все может быть. Это было давно.     Картине Д._Бассано около четырехсот лет. Неужели же черное и белое  вБиме идет от тех  времен?  Не  может  того  быть.  Впрочем,  природа  естьприрода.     Однако вряд ли это поможет чем-то отстранить обвинение против Бима  вего аномалиях расцветки тела и ушей. Ведь чем древнее будут  примеры,  темкрепче его обвинят в атавизме и неполноценности.     Нет, надо искать  что-то  другое.  Если  же  кто-то  из  кинологов  инапомнит о картине  Д._Бассано,  то  можно,  на  крайний  случай,  сказатьпросто: а при чем тут черные уши у Бассано?     Поищем данные ближе к Биму по времени.

     Выписка из стандартов охотничьих собак: "Сеттеры гордоны  выведены  вШотландии... Порода сложилась к  началу  второй  половины  ХХ  столетия...Современные шотландские сеттеры, сохранив свою мощь и массивность костяка,приобрели  более  быстрый  ход.  Собаки  спокойного,  мягкого   характера,послушные и не злобные, они рано и легче принимаются  за  работу,  успешноиспользуются и на болоте, и в лесу...  Характерна  отчетливая,  спокойная,высокая стойка с головой не ниже уровня холки..."

     Из двухтомника "Собаки" Л. П. Сабанеева, автора замечательных книг  -"Охотничий календарь" и "Рыбы России":     "Если мы примем во внимание, что  в  основании  сеттера  лежит  самаядревняя раса охотничьих собак, которая в течение многих столетий получала,так сказать, домашнее  воспитание,  то  не  станем  удивляться  тому,  чтосеттеры    представляют    едва    ли    не     самую     культурную     ии_н_т_е_л_л_и_г_е_н_т_н_у_ю породу".     Так! Бим, следовательно, собака интеллигентной породы. Это уже  можетпригодиться.

     Из той же книги Л. П. Сабанеева:     "В 1847 году Пэрлендом из Англии были привезены для подарка  великомукнязю Михаилу Павловичу два замечательных красивых  сеттера  очень  редкойпороды... Собаки были непродажныя и променены  на  лошадь,  стоившую  2000рублей..." Вот. Вез для подарка, а содрал  цену  двадцати  крепостных.  Новиноваты ли собаки? И при чем тут Бим? Это непригодно.

     Из письма известного в свое время природолюба, охотника и  собаководаС.В.Пенского к Л.П.Сабанееву:     "Во время крымской войны я видел очень хорошего  красного  сеттера  уСухово -Кобылина, автора "Свадьбы Кречинского", и желто-пегих в  Рязани  ухудожника Петра Соколова".     Ага, это уже  близко  к  делу.  Интересно:  даже  старик  имел  тогдасеттера. А у художника - желто-пегий.     Не оттуда ли твоя кровь, Бим? Вот бы! Но зачем тогда...  Черное  ухо?Непонятно.

     Из того же письма:     "Породу красных сеттеров вел также московский дворцовый доктор  Берс.Одну из красных сук он поставил с  черным  сеттером  покойного  императораАлександра Николаевича. Какие вышли щенки и куда они девались -  не  знаю.Знаю только, что одного  из  них  вырастил  у  себя  в  деревне  граф  ЛевНиколаевич Толстой".     Стоп! Не  тут  ли?  Если  твоя  нога  и  ухо  черны  от  собаки  ЛьваНиколаевича Толстого, ты счастливая собака, Бим, даже без  личного  листкапороды, самая счастливая из всех собак на свете.  Великий  писатель  любилсобак.

     Еще из того же письма:     "Императорского черного кобеля я видел в Ильинском  после  обеда,  накоторый государь пригласил членов правления  московского  общества  охоты.Это была очень крупная и весьма красивая комнатная  собака,  с  прекраснойголовой, хорошо одетая, но сеттериного типа в ней было  мало,  к  тому  женоги были слишком длинны, и одна из ног совершенно белая. Говорят,  сеттерэтот был подарен покойному императору  каким-то  польским  паном,  и  слухходил, что кобель-то был не совсем кровный".     Выходит, польский пан облапошил императора?  Могло  быть.  Могло  этобыть и на собачьем фронте. Ох уж этот  мне  черный  императорский  кобель!Впрочем, тут же рядом идет кровь желтой  суки  Берса,  обладавшей  "чутьемнеобыкновенным и замечательной сметкой". Значит, если даже нога твоя, Бим,от черного кобеля императора, то весь-то ты  вполне  можешь  быть  дальнимпотомком  собаки  величайшего  писателя...  Но  нет,  Бимка,   дудки!   Обимператорским - ни слова. Не было - и все тут. Еще чего недоставало.

     Что же остается на случай возможного  спора  в  защиту  Бима?  Моисейотпадает по понятным причинам. Сухово-Кобылин отпадает и по времени, и  поокрасу. Остается Лев Николаевич Толстой:     а) по времени ближе всех     б) отец его собаки был черным, а  мать  красная.  Все  подходяще.  Ноотец-то, черный-то, - императорский, вот загвоздка.     Как ни поверни, о поисках дальних  кровей  Бима  приходится  молчать.Следовательно, кинологи будут определять  только  по  родословной  отца  иматери Бима, как у них полагается: нет белого в родословной и -  аминь.  Атолстой им - ни при чем. И они правы. Да и в самом деле, этак каждый можетпроисхождение своей собаки довести до собаки  писателя,  а  там  и  самомунедалеко до Л._Н._Толстого. И действительно: сколько их у нас, толстых-то!Ужас как много объявилось, помрачительно много.     Как ни обидно, но разум мой готов уже смириться с тем, что Биму  бытьизгоем  среди  породистых  собак.  Плохо.  Остается  одно:  Бим  -  собакаинтеллигентной породы. Но и это - не доказательство (на то и стандарты).

     - Плохо, Бим, плохо, - вздохнул хозяин, отложив  ручку  и  засунув  встол общую тетрадь.     Бим, услышав свою кличку, поднялся с лежака, сел, наклонив голову  насторону черного уха, будто слушал только желто-рыженьким. И это было оченьсимпатично. Всем своим видом он говорил: "Ты хороший, мой добрый  друг.  Яслушаю. Чего же ты хочешь?"     Хозяин сразу же повеселел от такого вопроса Бима и сказал:     - Ты молодец, Бим! Будем жить вместе, хотя бы и без  родословной.  Тыхороший пес. Хороших собак все любят. - Он взял Бима на  колени  и  гладилего шерстку, приговаривая: - Хорошо. Все равно хорошо, мальчик.     Биму было тепло и уютно. Он тут же на всю жизнь понял: "хорошо" - этоласка, благодарность и дружба.     И Бим уснул. Какое ему дело до того, кто он, его хозяин? Важно  -  онхороший и близкий.     - Эх ты, черное ухо, императорская нога, - тихо сказал тот и  перенесБима на лежак.     Он долго стоял перед  окном,  всматриваясь  в  темно-сиреневую  ночь.Потом взглянул на портрет женщины и проговорил:     - Видишь, мне стало немножко легче. Я уже не одинок. - Он не заметил,как в одиночестве постепенно привык говорить  вслух  ей  или  даже  самомусебе, а теперь и Биму. - Вот и не один, - повторил он портрету.     А Бим спал.

     Так они и жили вдвоем в одной комнате. Бим рос крепышом. Очень  скороон узнал, что хозяина зовут "Иван Иваныч". Умный щенок, сообразительный. Имало-помалу он понял, что ничего нельзя трогать, можно только смотреть  навещи и людей. И вообще в_с_е н_е_л_ь_з_я.     Если не разрешит или даже не  прикажет  хозяин.  Так  слово  "нельзя"стало главным законом жизни Бима. А глаза Ивана Иваныча, интонация, жесты,четкие слова приказы и слова ласки были  руководством  в  собачьей  жизни.Более того, самостоятельные решения к какому либо действию никоим  образомне должны были противоречить желаниям хозяина. Зато  Бим  постепенно  сталдаже угадывать некоторые намерения друга. Вот, например,  стоит  он  передокном и смотрит, смотрит вдаль и думает, думает. Тогда Бим садится рядом итоже смотрит и тоже думает. Человек не  знает,  о  чем  думает  собака,  асобака всем видом своим говорит: "Сейчас мой добрый друг  сядет  за  стол,обязательно сядет. Походит немного из угла в угол и сядет и  будет  водитьпо белому листку палочкой, а та будет чуть-чуть шептать. Это будет  долго,потому посижу-ка и я с ним рядом." Затем ткнется носом в теплую ладонь.  Ахозяин скажет:     - Ну, что, Бимка, будем работать, - и правда садится.     А Бим калачиком ложится в ногах или, если сказано "на  место",  уйдетна свой лежак в угол и будет ждать. Будет  ждать  взгляда,  слова,  жеста.Впрочем, через некоторое время можно и сойти с места,  заниматься  круглойкостью, разгрызть которую невозможно, но зубы точить - пожалуйста,  тольконе мешай.     Но когда Иван Иваныч закроет лицо ладонями,  облокотившись  на  стол,тогда Бим подходит к нему и кладет разноухую мордашку на колени. И  стоит.Знает, погладит. Знает, другу что-то не так.     Но не так было на лугу,  где  оба  забывали  обо  всем.  Здесь  можнобегать, резвиться, гоняться за бабочками, барахтаться в траве -  все  былопозволительно. Однако и здесь, после восьми месяцев жизни Бима, все  пошлопо командам хозяина: "Поди  поди!"  -  можешь  играть,  "назад!"  -  оченьпонятно, "лежать!" -  абсолютно  ясно,  "ап!"  -  перепрыгивай,  "ищи!"  -разыскивай кусочки сыра, "рядом!" - иди рядом, но только слева, "ко  мне!"- быстро к хозяину, будет кусочек сахара. И много других слов узнал Бим догода. Друзья все больше и больше понимали друг друга,  любили  и  жили  наравных - человек и собака.     Но случилось однажды  такое,  что  у  Бима  жизнь  изменилась,  и  онповзрослел за несколько дней. Произошло это только потому, что  Бим  вдруготкрыл у хозяина большой, поразительный недостаток.     Дело было так. Тщательно и старательно  шел  Бим  по  лугу  челноком,разыскивая разбросанный сыр, и вдруг среди разных  запахов  трав,  цветов,самой земли и реки ворвалась струя воздуха, необычная и  волнующая:  пахлокакой-то птицей, вовсе не похожей на тех, что знал  Бим,  -  воробьев  тамразных, веселых синиц, трясогузок и всякой мелочи, догнать какую нечего  ипытаться (пробовали). Пахло чем-то неизвестным, что будоражило кровь.  Бимприостановился и оглянулся на Ивана Иваныча. А  тот  повернул  в  сторону,ничего не заметив. Бим был удивлен: друг-то не чует. Да ведь он же калека!И тогда Бим принял  решение  _с_а_м_:  тихо  переступая  в  потяжке,  сталприближаться  к  неведомому,  уже  не  глядя  на  Ивана   Иваныча.   Шажкистановились все реже и реже, он как бы  выбирал  точку  для  каждой  лапы,чтобы не зашуршать, не зацепить будылинку. Наконец  запах  оказался  такимсильным, что дальше идти уже невозможно. И Бим, так и не опустив на  землюправую переднюю лапу, замер не месте, застыл,  будто  окаменел.  Это  быластатуя собаки, будто  созданная  искусным  скульптором.  Вот  она,  перваястойка! Первое пробуждение охотничьей страсти до полного  забвения  самогосебя.     О нет,  хозяин  тихо  подходит,  гладит  чуть-чуть  вздрагивающего  втрепете Бима:     - Хорошо, хорошо, мальчик. Хорошо, - и берет за ошейник. -  Вперед...Вперед...     А Бим не может - нет сил.     - Вперед... Вперед... - тянет его Иван Иваныч.     И Бим пошел!  Тихо-тихо.  Остается  совсем  чуть  кажется,  неведомоерядом. Но вдруг приказ резко:     - Вперед!!!     Бим бросился. Шумно выпорхнул перепел. Бим рванулся за  ним  и-и-и...Погнал, страстно, изо всех сил.     - Наза-ад! - крикнул хозяин.     Но Бим ничего не слышал, ушей будто и не было.     - Наза-ад! - и свисток. - Наза-ад! - и свисток.     Бим мчался до тех пор, пока не потерял из  виду  перепела,  а  затем,веселый и радостный, вернулся. Но что  же  это  значит?  Хозяин  сумрачен,смотрит строго, не ласкает. Все  было  ясно:  ничего  не  чует  его  друг!Несчастный друг... Бим как-то  осторожненько  лизнул  руку,  выражая  этимтрогательную жалость к выдающейся  наследственной  неполноценности  самогоблизкого ему существа.     Хозяин сказал:     - Да ты вовсе не о том, дурачок. - И веселее: - А ну-ка, начнем, Бим,по настоящему. - Он снял ошейник, надел другой (неудобный) и пристегнул  кнему длинный ремень. - Ищи!     Теперь Бим разыскивал з_а_п_а_х перепела  -  больше  ничего.  А  ИванИваныч направлял его туда, куда переместилась птица. Биму  было  невдомек,что его друг видел, где приблизительно сел перепел после  позорной  погони(чуять, конечно, не чуял, а видеть видел).     И вот тот же запах! Бим, не  замечая  ремня,  сужает  челнок,  тянет,тянет, поднял голову и тянет верхом... Снова стойка! На фоне заката солнцаон поразителен в своей необычайной красоте, понять которую дано не многим.Дрожа от волнения, Иван Иваныч взял конец ремня, крепко завернул на руку итихо приказал:     - Вперед... Вперед...     Бим пошел на подводку. И еще раз приостановился.     - Вперед!!!     Бим так же бросился, как и в первый раз. Перепел теперь  вспорхнул  сжестким стрекотом крыльев. Бим опять  ринулся  было  безрассудно  догонятьптицу, но... Рывок ремня заставил его отскочить назад.     - Назад!!! - крикнул хозяин. - Нельзя!!!     Бим, опрокинувшись, упал. Он не понял - за что так.  И  тянул  ременьвновь в сторону перепела.     - Лежать!     Бим лег.     И еще раз все повторилось, уже по  новому  перепелу.  Но  теперь  Бимпочувствовал рывок ремня раньше, чем тогда, а по приказу лег и  дрожал  отволнения, страсти и в то же время от уныния и печали: все это было  в  егооблике от носа до хвоста. Ведь  так  больно!  И  не  только  от  жесткого,противного ремня, а еще и от колючек внутри ошейника.     - Вот так-то, Бимка. Ничего не поделаешь - так надо. -  Иван  Иваныч,лаская, поглаживал Бима.     С этого дня и началась настоящая охотничья собака. С этого же дня Бимпонял, что только он, только он один может узнать, где птица, и что хозяинто беспомощен, а нос у него пристроен только для виду. Началась  настоящаяслужба, в основе ее лежали три слова: нельзя, назад, хорошо.     А потом - эх! - потом ружье! Выстрел. Перепел падал,  как  ошпаренныйкипятком.     И догонять его, оказывается, вовсе не надо, его только найти, поднятьна крыло и лечь, а остальное сделает друг.  Игра  на  равных:  хозяин  безчутья, собака без ружья.     Так теплая дружба и  преданность  становились  счастьем,  потому  чтокаждый понимал каждого и каждый не требовал от другого больше того, что онможет дать. В этом основа, соль дружбы.

     К двум годам Бим  стал  отличной  охотничьей  собакой,  доверчивой  ичестной. Он знал уже около ста слов, относящихся к  охоте  и  дому:  скажиИван Иваныч "подай" - будет сделано, скажи  он  "подай  тапки"  -  подаст,"неси миску" - принесет, "на стул!" - сядет на стул. Да что там! По глазамуже понимал: хорошо смотрит хозяин на человека, и Биму он - знакомый с тойже минуты, недружелюбно глянет - и Бим иной раз даже и взрычит, даже лесть(ласковую лесть) он улавливал в голосе чужого. Но никогда и никого Бим  неукусил - хоть на хвост наступи.  Лаем  предупредит  ночью,  что  к  коструподходит чужой, пожалуйста, но укусить  -  ни  в  коем  случае.  Такая  ужинтеллигентная порода.     Что до интеллигентности, то Бим даже умел так:  научился  сам,  дошелсвоим умом, царапаться в  дверь,  чтобы  открыли.  Бывало,  заболеет  ИванИваныч и не идет с ним гулять, а выпускает одного. Бим  побегает  малость,управится, как и полагается, и спешит домой. Поцарапает в дверь,  став  назадние лапы, чуть поскулит просяще, и дверь  открывается.  Хозяин,  тяжелошлепая по прихожей, встречает, ласкает и  снова  ложится  в  постель.  Этокогда он, пожилой человек, прихварывал (кстати,  побаливал  он  все  чаще,чего Бим не мог не заметить). Бим твердо усвоил: поцарапайся в дверь, тебеоткроют обязательно двери и существуют для того, чтобы каждый  мог  войти:попросись - тебя впустят. С собачьей точки зрения, это  было  уже  твердоеубеждение.     Только не знал Бим, не знал и  не  мог  знать,  сколько  потом  будетразочарований и бед от такой наивной доверчивости, не знал и не мог знать,что есть двери, которые не открываются, сколько в них ни царапайся.     Как оно там будет дальше, неизвестно, но пока остается сказать  одно:Бим,  пес  с  выдающимся  чутьем,  так  таки  и  остался  сомнительным   -свидетельство родословной не выдали. Дважды Иван  Иваныч  выводил  его  навыставку: снимали с ринга без оценки. Значит - изгой.     И все же Бим - не наследственная бездарь, а замечательная,  настоящаясобака: он начал работать по птице с восьми месяцев. Да еще  как!  Хочетсяверить, что перед ним открывается хорошее будущее.