Глава 9. Неизведанное

Альберт, уже одетый в просторную футболку и мягкие спортивные штаны, чувствовал себя чужим в этой оправе белизны и стерильности. Его тело, ещё с сильно ноющим шрамом напоминало о том, что было. Каждый вдох, каждый шаг ещё отдавался глухим эхом недавней боли.

И вот настал этот момент. Дверь в палату приоткрылась. На пороге стояла Лея.

Она застыла, впуская в себя его образ, выхваченный из плена больничных стен. В её широко раскрытых глазах плескалось столько – трепет, облегчение, та самая боль, которую она терпела за него, и безумная радость.

— Лея, милая, я тебя уже заждался.

— Я знаю. Теперь я здесь. С тобой.

Альберт забыл про осторожность, про рекомендации врача не делать резких движений. Он забыл всё на свете. Ему нужно было только одно – прикоснуться к ней, вдохнуть её запах, убедиться, что она не сон. Мужчина шагнул вперед, и его тело, ещё минуту назад скованное, стало легким и послушным. Он обвил девушку руками, прижал к себе так сильно, как только мог, пряча лицо в её волосах, в знакомом, сладком аромате. Это был запах дома. Запах жизни.

Он чувствовал, как дрожит её тело, слышал сдавленные всхлипы, прижатые к его груди. Он отстранился всего на сантиметр, чтобы увидеть её лицо – мокрое от слез, но сияющее, самое прекрасное, что он видел за все эти долгие дни ада. Он не сказал больше ни слова. Он просто наклонился и прижался губами к её губам.

Этот поцелуй был не страстью, не желанием. Это было возвращение. В нем была вся горечь разлуки, вся тоска бессонных ночей, когда он представлял себе этот миг, и вся сладость обретенного спасения. Они стояли, слившись воедино, в луже солнечного света, и больничный мир с его запахами и звуками окончательно рухнул, перестал существовать.

— Поехали домой, — прошептала она, когда их губы наконец разомкнулись, и голос Леи звучал хрипло и безмерно счастливо.

— Конечно поехали.

Дорога в машине была похожа на вымышленный сон. Альберт смотрел в окно на проплывающие улицы, на людей, на деревья – всё казалось ему невероятно ярким, насыщенным, словно кто-то выкрутил контрастность реальности на максимум. Он не отпускал её руку, вцепившись в неё, как в якорь.

И вот он – их дом.

Лея открыла тяжелую дверь, в доме пахло знакомым теплом – запахом старого дерева, воска для паркета и свежесрезанных цветов в вазе в прихожей. Тишина дома была особенной, живой и уютной, в ней не было больничной звенящей пустоты.

Он переступил порог, и дверь закрылась с глухим, основательным щелчком. Щелчком, который отделил вчерашний день, полный боли и страха, от сегодняшнего. От их будущего.

Лея подошла к нему и снова обняла, прижавшись головой к его плечу.

— Наконец-то я буду спать не одна в твоей большой кровати, —  сказала она тихо.

— В нашей кровати, Лея. Этот дом теперь и твой тоже, — прошептал он ей на ухо.

— Хорошо. В нашей кровати теперь ты будешь рядом со мной. И ни с кем больше.

И он наконец поверил, что кошмар позади. Он был дома. И он был жив.

***

Комната медленно погружалась в бархатные синие сумерки. Воздух был наполнен тишиной — не пустой, а уютной и звенящей. Лея лежала, зарывшись лицом в ямочку между ключицей и плечом Альберта, и этот маленький закоулок стал для неё целой вселенной. Она слышала под щекой ровный, мощный ритм его сердца, вдыхала знакомый, родной запах его кожи — смесь свежего белья и чего-то неуловимого, что было просто его сутью. Его пальцы медленно, с гипнотической нежностью, перебирали прядь волос Леи, и от этого монотонного движения всё тело наполнялось тяжелым, приятным свинцом, гравитацией, приковывающей к нему.

Альберт лежал молча, глядя в потолок, и она уже почти уплывала в дремоту, где сны смешивались с реальностью, как вдруг его голос нарушил заколдованную тишину.

— Леечка, — он произнес имя не как простое обращение, а как нечто весомое, значимое, полное глубины. Звук прошел через его грудь и отдался в ней легкой вибрацией. Она лениво приподняла веки, уставившись взглядом на пуговицу его рубашки. — мне нужно тебе кое-что сказать. Насчет послезавтрашнего дня.

— У тебя опять сюрприз? — прошептала она, все еще находясь в полусне. — снова мы идем на свидание?

Он мягко качнул головой, и его щека коснулась её макушки. Его пальцы на секунду замерли в ее волосах.

— Это будет важнее свидания, милая, — он сделал паузу, и в этой паузе повисло нечто невысказанное. — я хочу, чтобы ты познакомилась с моей семьей.

Слова, простые и ясные, ударили в неё с неожиданной силой. Лея застыла, и иллюзия полусна мгновенно испарилась. Комната, ещё секунду назад бывшая теплым, расплывчатым коконом, вдруг вернулась в резком, почти болезненном фокусе. Она ощутила каждый стежок ткани дивана под локтем, жесткую резинку его майки под своими пальцами, густую тишину, которую не мог заглушить даже отдаленный гул города за окном. Внутри всё сжалось в один тугой, леденящий узел, застрявший где-то под ребрами. Семья. Это было не просто «знакомство с родителями». Это был порог. Рубеж. Прыжок с высоты, где нет гарантии, что внизу окажется страховочная сетка. Её сердце, еще недавно бившееся в унисон с его, вдруг сорвалось в бешеную, хаотичную дробь, и ей показалось, что этот стук оглушителен и слышен по всей комнате.

— Альберт... — её собственный голос прозвучал чужим, слабым и сиплым от внезапно пересохшего горла. Она оторвалась от его груди, чтобы увидеть его лицо. — ты же знаешь, я...

Она не могла подобрать слов. Перед её внутренним взором уже возникали образы: длинный стол, строгие, оценивающие взгляды, неловкие паузы, её собственные руки, которые не знают, куда деться, и язык, заплетающийся от волнения. Это был её самый древний, самый примитивный страх — страх осуждения, страх несоответствия, страх быть отвергнутой тем миром, который был для него самым главным.

Он перевернулся на бок, полностью развернувшись к ней. В сумерках его лицо казалось скульптурным, высеченным из теней. Он взял лицо девушки в свои ладони — большие, теплые, надежные. Его большие пальцы нежно провели по её скулам.

— Я и не знал, что моя маленькая и храбрая девушка боится моих родителей, — сказал он тихо, и его слова были не упреком, а констатацией факта, который он понимал и принимал. —  не переживай так, эти люди для меня не «незнакомцы». Они мои родные. И они уже знают тебя. Я так много о тебе рассказывал, что они, кажется, уже готовы написать твою биографию.

Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась напряженной, лишь легким движением уголков губ. Его глаза, темные и серьезные, смотрели на неё бездонно, и в них читалась такая уязвимая, такая беззащитная надежда, что у Леи к горлу подкатил комок. Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этого взгляда, от этого выбора. Но даже с закрытыми глазами она видела его лицо. И видела свою любовь к нему — огромную, неподъемную, ради которой хотелось быть смелее, чем ты есть.

— Я много рассказывал им о тебе, родителям, сестрам и брату. Ты им уже нравишься, осталось лишь вас познакомить.

— Я понимаю... но мне всё ещё страшно. Тем более я одна, а у тебя полноценная семья... — по её щеке скатилась слеза.

— Ты не одна, милая, я всегда рядом с тобой. На моем дне рождении ты всё равно увидишь их, они моя семья, как и ты, — он вытер её слезу и нежно поцеловал в губы. — всё хорошо пройдет, не волнуйся. Они тебя примут.

— А если не примут?

— Примут, Лея, обязательно примут.

Она сделала глубокий, дрожащий вдох, наполняя легкие воздухом, который все еще пах им, и выдохнула свое решение одним словом:

— Хорошо. Я согласна с ними познакомиться. Да и выбора у меня нет.

Облегчение, хлынувшее с него, было почти осязаемым. Он не просто выдохнул — он будто обмяк всем телом, и напряжение, которое она раньше не замечала, растворилось в воздухе. Он притянул ее к себе в крепком, почти отчаянном объятии, прижавшись губами к ее виску.

— Моя ты маленькая девочка, — прошептал он, и его голос дрогнул. — ты не представляешь, как это для меня важно.

Они лежали так несколько минут, молча, пока бешеная скачка ее сердца не начала замедляться, а ледяной комок страха понемногу не начал таять, превращаясь в трепетное, но уже не паническое любопытство.

— Только с одним условием, — тихо попросила она, все еще прижимаясь к нему. — ты будешь держать меня за руку, когда мы войдем.

— Всё, что угодно. Могу даже понести.

— Не надо, я тяжелая.

— Лея. Ты сейчас по самые гланды возьмешь за такие слова. Ты не тяжелая, не говори такое о себе, ясно?

— Я с удовольствием, но не хочу.

Альберт задумался. Его рука легла на ее спину, и он начал водить ладонью по ее лопаткам широкими, успокаивающими кругами.

— О боже... — начал он, и в его голосе слышался тщательный подбор слов, будто он перебирал их в уме, отсеивая слишком откровенные. — за что мне такое наказание...

— Сам такую выбрал! — крикнула Лея.

— Я знаю, Леечка, — на лице Альберта, даже в полумраке, она уловила смягчение черт. — и я ни разу не пожалел об этом.

— Я бы ушла от тебя, если бы ты сказал обратное.

— Ни за что я такое не скажу. Хотя....

— Иди нахуй, Делякур! — наконец, выдохнула она, чувствуя, как его рука на её спине на секунду замирает. — только попробуй.

Пауза затянулась. Он откашлялся.

— Я так люблю твою дерзость, детка, — произнес он четко, но мягко.

Прежде чем Лея успела ещё что-то сказать, Альберт мягко коснулся её подбородка, заставляя встретиться с его взглядом.

— Лея, не нервничай, — сказал он с легкой, обезоруживающей улыбкой. — я буду идти рядом с тобой. Мои родители – весь мой мир. И я хочу, чтобы ты в этом мире появилась, милая. Только вот на этот раз официально.

В его глазах не было ни тени сомнения. Лишь чистая, безоговорочная любовь и та тихая уверенность, которая не требует одобрения. И этого оказалось достаточно. Все её аналитические способности, все страхи и предрассудки отступили перед простой и ясной истиной, сиявшей в его взгляде: он доверяет ей самое сокровенное. А она доверяла ему.

Она прижалась к нему, чувствуя, как окончательное решение укладывается в её душе ровно и спокойно. Она кивнула, и щека девушки скользнула по ткани его рубашки.

— Спасибо тебе, — Лея тихо шмыгнула носом и прижалась к нему.

— За что? — удивленно спросил он, прижимая девушку к себе.

— За то, что ты появился в моей жизни.

— Я никогда и никуда не уйду из твоей жизни.

И в этот момент она поняла, что боится уже не столько его большой семьи, сколько чего-то другого. Она боится не увидеть в их глазах одобрения. Боится не оправдать то безграничное доверие, которое сияло в его глазах, но она знала, что он всегда будет ей гордиться.

***

Лея замерла перед зеркалом, критически изучая своё отражение. Воздух в спальне был густым и сладким от аромата лака для волос и пудры. Её черные волосы, которые она около часа накручивала, теперь лежали тяжелой, блестящей волной, каждый локон – идеальная спираль, оттеняющая матовую бледность её кожи и делающей ещё ярче губы. Она легкими, почти невесомыми движениями растушевала румяна, подчеркнула стрелками разрез миндалевидных глаза, с торжественным жестом, нанесла помаду – насыщенного, коричневого оттенка, который делал её улыбку загадочной и дерзкой.

Потом её пальцы скользнули по ткани, висящей на гардеробе. Бежевое платье. Короткое, из тончайшего трикотажа, который облегал каждую линию её тела – узкую талию, округлые бедра, легкий изгиб груди. Оно сидело как влитое, второе кожа. Лея повернулась перед зеркалом, наблюдая, как мягкий свет играет на складках ткани, и почувствовала прилив уверенности.

Она нашла Альберта в гостиной. Альберт стоял у панорамного окна, залитый светом угасающего заката, и его белая футболка из тонкого хлопка казалась сияющей. Ткань обтягивала мощные мышцы его спины и плеч, подчеркивая каждую выпуклость. Бежевые штаны, того же песочного оттенка, что и её платье, сидели на нем безупречно, подчеркивая длину ног и бедра. Он услышал шелест её шагов по паркету и медленно обернулся.

Его темный, сконцентрированный взгляд упал на неё, и Лея почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Он не просто смотрел – он изучал, поглощал её образ. Воздух словно сгустился, наполнившись тишиной, в которой слышалось лишь тиканье напольных часов.

— Не слишком.... коротко? — замялась она.

— Боже, Лея... — его голос был низким, немного хриплым, и в этих двух словах звучало целое признание. — ты просто великолепна.

Он закрыл расстояние между ними за два шага. Его руки, сильные и теплые, обхватили её талию, притягивая к себе так, что складки платья мягко смялись. Его пальцы впились в ткань, ощущая под ней хрупкость. Он склонился к ней, и его губы коснулись ее губ. Сначала это был легкий, пробующий поцелуй, дань восхищения. Но потом, почувствовав, как она отвечает ему, как её руки поднялись, чтобы сцепиться на его шее, поцелуй изменился. Он стал глубже, настойчивее, жарче. В нем чувствовался голод и безграничное обладание. Лея почувствовала головокружение, утонув в знакомом вкусе кофе и мяты, в его запахе – чистом, мужском, с нотками дорогого мыла и кожи.

Когда их губы наконец разомкнулись, он не отпустил ее. Его лоб уперся в ее лоб, дыхание было неровным, горячим.

— Я не хочу никуда ехать, — прошептала она, еще не открывая глаз, вся во власти его близости. — я хочу тебя...

— Слишком поздно, нам нужно ехать, милая, ты обещала, — прошептал он в ответ, и в его голосе прозвучала озорная, властная нота. Прежде чем она осознала его намерение, он наклонился, одна его рука плотно обхватила её под коленями, а другая надежно легла на спину. Лея вскрикнула от неожиданности, когда он легко, почти без усилий, поднял ее на руки. Её руки инстинктивно обвили его шею, а каблуки туфель безвольно покачивались в воздухе.

— Альберт! — фыркнула она, смеясь, но протеста в её голосе не было, только восторг.

Он пронес девушку по коридору, его шаги были твердыми и уверенными. У входной двери он на мгновение остановился, прижав её спину к косяку, чтобы освободить руку. Лея чувствовала каждое движение его мускулов под тонкой тканью футболки. Он повернул ключ, щелкнул замком, и тяжелая дверь с глухим стуком захлопнулась, отсекая мир домашнего уюта. Он снова вдохнул аромат её любимых духов, густой, ванильно-жасминовый, и снова коснулся губами её кожи, на этот раз в том месте, где шея переходит в плечо, оставляя обещание.

На подъездной дорожке, под сенью старых кленов, ждала его черная BMW. Агрессивные линии кузова казались ещё темнее в сгущающихся сумерках. Мужчина поднес девушку к пассажирской двери, брелок в его кармане издал тихий сигнал, и замки с почтительным щелчком отозвались. Дверь отворилась, обнажив салон с кожей цвета вороненой стали. Он бережно усадил Лею в кресло, его пальцы на мгновение задержались на её щиколотке, скользнув по шелковой коже.

— После ужина это прекрасное платье окажется на полу, а ты на моем языке. После этого мы лишь ляжем спать, и ты знаешь почему, милая, — сказал он, его голос снова стал собранным и мягким, но в глазах всё ещё плясали чертики. Он захлопнул дверь, и мир снаружи стал тихим и приглушенным.

Обойдя широким шагом капот машины, Альберт сел за руль. Дверь со стороны водителя закрылась с глухим, дорогим стуком, изолируя их в этом капсульном пространстве. Лея слышала, как завелся двигатель – негромкий, сдержанный рык, больше похожий на урчание могучего зверя.

Машина тронулась с места так плавно, что Лея лишь по смещению пейзажа за окном поняла, что они движутся. Он положил одну руку на руль, а другую на её колено, и это прикосновение говорило больше, чем любые слова. Они выехали за ворота, оставляя позади свой большой дом, и растворились в синеве наступающей ночи, где их ждал незабываемый момент.

***

Дверь была не просто деревянной преградой — она была порталом в иной мир, и Альберт, не выпуская её руки, повернул серебряную, отполированную ручку. Из-за створок донеслись не просто звуки, а настоящая симфония домашней жизни: сдавленный смех, за которым последовал одобрительный возглас, торопливые шаги, звяканье посуды и бархатный басок, пытающийся навести порядок в этом хаосе.

— Иду, иду, успокойтесь! — прозвучал чей-то голос, и створки, наконец, распахнулись.

Их встретил не просто свет — их окутал золотистый, почти осязаемый поток, лившийся из массивной бронзовой люстры в прихожей, чьи подвески отбрасывали на стены танцующие зайчики. Воздух был густым и ароматным: его сладкую основу составлял запах свежеиспеченного яблочного пирога с корицей, её перебивала острая, аппетитная нотка жареного чеснока и лука, а где-то витал терпкий аромат красного вина, которым, должно быть, тушили мясо. Лея инстинктивно сделала полшага назад, почувствовав головокружение от этого нахлынувшего ощущения дома, семьи, жизни. Но Альберт был неумолим. Его ладонь, крупная и надежная, с легкой шероховатостью на подушечках пальцев от бесконечных стопок бумаг на работе, мягко, но безвозвратно сжала её холодные пальцы, втягивая за собой в этот уютный, бурлящий водоворот.

На пороге, залитые золотым светом, стояла вся его семья, выстроившись в живописную, слегка хаотичную группу. И на мгновение Лее показалось, что она видит ожившую картину старинного мастера, где каждый персонаж был прописан с любовью и тщанием.

— Папы, девочки, братик, знакомьтесь. Это Лея, я вам много рассказывал о ней, — голос Альберта прозвучал низко, торжественно и нежно одновременно, словно он произносил сакральную фразу, меняющую ход всего вечера и подводящую черту под его прежней, одинокой жизнью.

— Здравствуйте, — промолвила она, когда поняла, что у него два отца, о которых он не рассказывал.

Первым навстречу шагнул Арриго. Он был высок и широк в плечах, и его светлая, почти льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами обрисовывала рельеф мощных предплечий, покрытых легким загаром. Его идеально блондинистые волосы, посеребренные на висках, были слегка взъерошены, будто он только что провел рукой в задумчивости. Но главным были его глаза — теплые, медово-карие, с целой паутиной лучистых морщинок у уголков, следы частого и искреннего смеха. Улыбка, озарившая его лицо, была настолько широкой, безоблачной и идущей от самой глубины души, что Лея невольно, как эхо, улыбнулась в ответ. Его рука, сильная и уверенная, с широкой ладонью, полностью обхватила её тонкие, почти ледяные пальцы в теплое, надежное, продолжительное рукопожатие.

Рядом с ним, как его тень и в то же время главная опора и источник спокойствия, стоял Алекс. Он был на несколько сантиметров ниже, одет в темно-синий джемпер из тонкой кашемировой шерсти, который делал его пронзительные, кристально-голубые глаза ещё ярче, двумя островками ясного неба в смугловатом лице. Его густые, шатенистые волосы с благородной проседью на висках были уложены с небрежной элегантностью, а в уголках губ таилась затаенная, знающая улыбка. Он не стал пожимать руку, а мягко, почти невесомо, положил свою ладонь, удивительно красивую, с длинными, артистичными пальцами пианиста, поверх всё ещё сцепленных рук Арриго и Лей, завершив это молчаливое, многослойное рукопожатие-союз, скрепляющее их знакомство.

— Мы так много о тебе слышали, Лея. Наконец-то ты с нами, — сказал Алекс, и его голос, бархатный и спокойный, с легкой хрипотцой, словно окутал её успокаивающим, теплым облаком, рассеивая последние тревоги.

А чуть поодаль, создавая живой, трепетный и шумный фон, стояли младшие дети. Две девочки-близняшки, Амалия и Амелия, двенадцати лет — темноволосые копии Алекса, но с унаследованными от Арриго карими глазами-миндалинами, полными неподдельного детского любопытства и восторга. Они стояли, обнявшись за плечи, в одинаковых, но разных по цвету платьях из мягкого бархата, одно цвета морской волны, другое нежного сиреневого, и их аккуратные косы были перевязаны шелковыми лентами в тон. Они перешептывались, прикрыв рот ладонями, и их сдержанный, звонкий смех был похож на перезвон маленьких колокольчиков.

И совсем рядом с Алексом, вцепившись в мягкую ткань его джемпера, стоял маленький Артель. Восьмилетний мальчик с белоснежной, почти серебристой шевелюрой Арриго и огромными, ясными голубыми глазами Алекса смотрел на Лею с открытым, незамутненным любопытством, не скрывая своего интереса и широко раскрыв глаза.

— Проходите, не стойте в дверях, ужин остывает! — прощебетала Амалия, и общий, счастливый, немного смущенный смех снял последние остатки неловкости, развеяв их, как утренний туман.

Альберт, не отпуская руки Леи, провел её через уютную, немного захламленную книгами и воспоминаниями гостиную. Лея успела заметить стеллажи, ломящиеся от книг в разноцветных корешках, целую стену с семейными фотографиями в разнокалиберных рамах, от потертых черно-белых снимков с прабабушками до ярких, недавних, где все они, загорелые и счастливые, сидели на берегу моря, и огромный, немного потертый персидский ковер перед камином, где на медной решетке уже потрескивали поленья. Он подвел её к большому деревянному дубовому столу, явно собранному на заказ, темная, медового оттенка поверхность которого лоснилась от полировки и была заставлена расписными тарелками и глиняными блюдами с яствами.

Мужчина подвел её к стулу с высокой резной спинкой, на которой был вырезан причудливый растительный орнамент. Его движение было отточенным и галантным, репетированным перед зеркалом: он левой рукой, без видимого усилия, легким, но точным рывком отодвинул тяжелый стул, уступая ей место. Он подождал, пока она удобно устроится, поправив складки своего простого бежевого платья, и только тогда пристроился справа от неё, на расстоянии вытянутой руки, но вся его поза была повернута к ней. Под тяжелой, кремовой, льняной скатертью с мережкой его колено сразу же нашло её дрожащее колено и мягко, но уверенно прижалось к нему, установив тот самый, невидимый для других, контакт, точку заземления, якорь посреди этого нового, захватывающего и пугающего мира.

Лея тихо выдохнула, чувствуя, как в кончиках пальцев всё ещё играет мелкая, предательская дрожь, а в груди поселилась трепещущая бабочка. Она ощущала на себе вес множества взглядов, открытых, добрых, заинтересованных, но от этого не менее интенсивных. И в этот самый момент Альберт склонился к ней. Его губы, теплые и мягкие, чуть шершавые от ветра, коснулись её виска в нежном, продолжительном поцелуе, в котором было столько обещаний, поддержки и скрытого «спасибо», что она едва не расплакалась. Потом он приблизился ещё, его щека, гладко выбритая, но сохранившая запах его парфюма почти коснулась её кожи, и он прошептал так тихо, что слова были предназначены только для неё, словно интимная тайна, оберегаемая от всех:

— Всё в порядке, моя маленькая трусишка. Выдыхай. Я с тобой. Всё уже позади. Посмотри на них – они уже твои. Расслабься и почувствуй себя как дома. Это твой дом теперь.

Когда все расселись вокруг стола, создав уютный круг, и большие тарелки были наполнены ароматным рагу с розмарином, тушеными овощами и теми самыми котлетами, Альберт, взяв в руку бокал с рубиновым, густым вином, снова привлек всеобщее внимание. Его лицо, освещенное мягким светом абажура, сияло такой безграничной гордостью и счастьем, что у Лей снова защемило сердце, но на этот раз — от переполнявшей ее радости.

— Ну, а теперь официально и по порядку, — начал он, и в его бархатном баритоне зазвенела счастливая улыбка. — Лея, это мои отцы. Арриго, чьи фирменные котлеты, от одного только запаха которых слюнки текут, ты сегодня обязательно оценишь. И Алекс, который, я просто уверен, уже придумал, какую книгу из нашей библиотеки тебе просто необходимо прочесть первой, чтобы понять нашу семейную философию. А это, — он с нежностью кивнул на близняшек, которые тут же выпрямились, как струнки, — наши неугомонные бурильные машины и самые обаятельные смутьяньи, Амалия и Амелия, которые, кажется, сегодня поужинают, не отрывая от тебя восторженных глаз. И это, — его взгляд смягчился, стал почти отцовским, глядя на мальчика, — наш главный исследователь, картограф неизведанных земель за диваном и коллекционер всяческих невероятных сокровищ, мой брат Артель.

Лея улыбнулась, и на этот раз ее улыбка была широкой, естественной, идущей из самого сердца.

— Я безумно рада познакомиться со всей вашей удивительной, такой теплой семьей, — сказала она, и её голос прозвучал уже твердо, тепло и уверенно.

И тогда ужин начался, и он превратился не просто в трапезу, а в шумный, радостный, бесшабашный карнавал, в настоящую симфонию семейной жизни. Арриго, передавая ей тяжелую салатницу с хрустящим салатом из свежих овощей, с искренним, неподдельным интересом расспрашивал девушку о её увлечении, задавая умные вопросы. Девочки, преодолев стеснение, наперебой, перебивая друг друга и споря о деталях, рассказывали о школьном спектакле, в котором они играли капризных фей, и Лея заметила, как они незаметно копируют её манеру держать вилку. А маленький Артель, дождавшись первой же паузы в разговоре, с важным, серьезным видом протянул Лее свою заветную, пахнущую деревом и тайной дубовую шкатулку, его личную сокровищницу, где в бархатных ложбинках лежали отполированные морем стеклышки, причудливые минералы с прожилками и старинная медная монета.

Лея ловила на себе взгляды его семьи, Арриго с Алексом обменивались с Альбертом быстрыми, счастливыми, полными безмолвного диалога взглядами, в которых читалось одобрение, облегчение и та особенная, тихая родительская гордость, что не нуждается в словах. Она видела, как сестры, подражая ей, старались есть так же аккуратно и поправляли пряди волос её жестами, и как Артель смотрел на руки девушки, когда она говорила, словно запоминая каждое движение. И она наконец-то поняла, прочувствовала это каждой клеточкой: её здесь не просто приняли. Её впустили. Безоговорочно, с распростертыми объятиями и открытыми сердцами впустили в этот вечный, шумный, любящий хоровод, в этот легкий хаос, в эту вселенную безусловной поддержки и громких, искренних споров о самых важных и неважных вещах, будь то лучший рецепт штруделя или сокровенный смысл последней прочитанной вслух книги.

Они болтали, смеялись и спорили весь вечер, до тех пор, пока солнце не скрылось совсем и не появилась луна, а тарелки с остатками яблочного пирога со взбитыми сливками не опустели. Смех, горячие споры о книгах, совместные, перебивающие друг друга воспоминания о прошлом, планы на грядущий праздник Альберта, всё это сплелось в единую, теплую, прочную и уютную ткань общения, в которую была теперь вплетена и она, как новая, яркая нить. И всё это время, от первого приветствия в дверях, пахнущих деревом и яблочным пирогом, до последней, затухающей в ночи шутки, его рука, сильная, надежная, знакомая до каждой черточки, под тяжелой, кремовой скатертью не отпускала её руку, напоминая без слов о самом главном, простом и великом одновременно: он с ней. Всегда. И теперь, по какому-то счастливому, необъяснимому и прекрасному волшебству — они все с ней.

***

Дорога домой растянулась в времени, словно густой, тягучий мед. В салоне BMW, пропитанном терпкими нотами асфальта после недавнего дождя и угасшим шлейфом её духов, витал призрак невысказанного желания. Его правая рука, тяжелая, с широкими ладонями и длинными пальцами, лежала на её колене, и сквозь тонкую ткань платья Лея чувствовала исходящий от неё жар. Этот жар проникал глубже кожи, разливаясь по венам горячими волнами, и в низу её живота зарождалось знакомое, сладкое и томительное напряжение, сжимающееся в тугой, трепещущий комок.

Едва тяжелая дубовая дверь с глухим, окончательным стуком захлопнулась, отсекая последние звуки города, в прихожей, пропахшей дорогой кожей и сладковатой пудрой корицы из кухни, что-то щелкнуло, не в механизме замка, а в самом воздухе. Альберт резко, почти грубо, развернул её, прижав спиной к прохладной поверхности стены. Взметнулся подол её платья, обнажив бедра, и звонкий, упругий шлепок его ладони отозвался в тишине не просто звуком, а целой симфонией ощущений: сначала резкая вспышка тепла, потом легкое, щекочущее жжение, и, наконец, глубокая, разлитая волна стыдливого возбуждения, от которой перехватило дыхание. Воздух вырвался из её легких с коротким, ахающим звуком, больше похожим на стон. Но протеста не последовало, лишь мгновенная, ослепительная вспышка стыда, тут же растворенная в мощном приливе порочного, всепоглощающего желания. Прежде чем её сознание успело зафиксировать смену положений, он, с низким, одобрительным рычанием, подхватил Лею на руки. Его мышцы напряглись под тонкой тканью футболки, как у большого хищника, и он понес её по широкому, слабо освещенному коридору к спальне, его шаги были быстрыми, уверенными, полными безраздельной власти.

Мужчина не бросил её на кровать, а скорее выпустил из объятий, позволив ей с упругим шелестом упасть на холодную, скользкую поверхность красного шелкового покрывала. Прохлада шелка обожгла горячую кожу, заставив её вздрогнуть. Он стоял над ней, заслоняя свет мягкого бра, превращаясь в огромную, дышащую страстью тень. Свет очерчивал мускулистый контур его плеч, и она видела, как напряглась его челюсть.

— Я же обещал тебе, — его голос был низким, густым, как патока, и властным, без права на возражение. — что твое платье окажется на полу после ужина. Поэтому сейчас я помогу тебе снять напряжение, — Альберт наклонился ближе, и его горячее дыхание, пахнущее дорогим вином и мятой, обожгло её ухо. — подарив тебе много оргазмов своим языком, детка.

Лея, вся пылающая, чувствуя, как дрожат её пальцы и подкашиваются ноги, лишь кивнула, не в силах издать ни звука. Она приподняла бедра, и его ловкие руки, сильные и уверенные, ухватились за подол. Он стянул с неё короткое платье одним плавным, но решительным движением. Оно соскользнуло на темный, отполированный паркет бесформенной шелковой лужицей, жалким напоминанием о былой кокетливой невинности. Она осталась в одном лишь бежевом кружевном белье, и этот тончайший шепот кружева на пылающей коже теперь казался насмешкой, жалкой и смехотворной преградой.

Она и моргнуть не успела, как его пальцы, теплые и умелые, нашли крошечную, почти невесомую застежку лифчика. Легкий, решающий щелчок, и кружевные чашечки расстегнулись, освобождая её упругую, высокую грудь. Кожа на животе вздрогнула от прикосновения прохладного воздуха. Лифчик полетел следом за платьем, бесшумной тенью. Его руки, не медля, скользнули вниз, к резинке трусиков, и одним резким, но не грубым движением сорвали и их с её бедер. Легкая кружевная ткань, ещё хранившая тепло её тела, бесшумно приземлилась рядом, и она лежала перед ним совершенно обнаженная, уязвимая и прекрасная, чувствуя прохладу комнаты на своей горячей, трепетной коже.

Мужчина снова надвис над ней, и его губы обрушились на тело девушки шквалом горячих, влажных поцелуев, каждый из которых был подобен маленькому ожогу. Он оставлял темные, заметные засосы, как печати собственности, на нежной коже её шеи, в трепетной, пульсирующей ложбинке ключиц. Его рот, жадный и требовательный, захватил один напряженный, затвердевший сосок, затем другой. Он играл с ними, лаская шершавым кончиком языка, покусывая, засасывая, заставляя ее вскрикивать, выгибать спину дугой и впиваться пальцами в шелк простыней, сминая его в мокрые от пота комки.

Медленно, неотвратимо, как движущаяся лава, он спускался ниже. Его губы оставляли дорожку огненных следов по её трепещущему, плоскому животику. Его рука, большая и сильная, скользнула между её ног, и он издал низкий, одобрительный, почти животный звук, обнаружив там густую, горячую влагу.

— Ох, Леечка, милая, ты вся такая мокрая, готовая, и только для меня, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло внутреннюю поверхность её бедер, заставив их сомкнуться в судорожной дрожи.

— Альберт... Пожалуйста...

— Пожалуйста что? — ухмыльнулся он.

— Заставь меня кончить! — простонала она.

Не медля ни секунды, он погрузился в неё лицом, как в оазис. Его язык, безжалостный, точный и бесконечно искусный, нашел её чувствительный, набухший от желания клитор. Альберт атаковал его с упорством знатока, то лаская упругим кончиком, то покрывая быстрыми, вибрирующими движениями, то засасывая его в губы с легким, чавкающим звуком, который сводил девушку с ума. Его пальцы, смазанные её собственными соками, скользили ниже, раскрывая нежные, трепетные складочки, входя в неё языком, растягивая, готовя, находя внутри неё те потаенные, волшебные точки, от которых у Леи темнело в глазах и перехватывало дыхание. Лея полностью отдалась на волю ощущений, перестав думать, существовал только этот дикий, сладостный хаос. Её стоны, громкие, нестесненные, разрывали тишину спальни, сливаясь в бессвязные мольбы. Волны наслаждения накатывали одна за другой, каждая сильнее предыдущей, выгибая спину дугой и заставляя её ноги судорожно дергаться, а пальцы ног сжиматься.

— Считай, — приказал он хрипло, ненадолго отрываясь, его подбородок и губы блестели в полумраке. — я хочу слышать, сколько ты кончаешь лишь от одного моего языка. Считай вслух, чтобы я знал.

И она считала. Её голос был прерывистым, срывающимся на высоких, визжащих нотах, тонущим в буре ощущений.

— Один... — тихо простонала она.

— Громче, Лея. Считай и стони громче, ты можешь, — приказал он.

— Два! – волна снова накрыла её оргазмом, но Альберт даже не дал спазму отойти, он лишь схватил её бедра мертвой хваткой, насаживая на свой язык сильнее.

Она теряла счет на пятом, её сознание уплывало в вихре удовольствия, превращаясь в белое, пустое пространство, но он, чувствуя спад её концентрации, останавливался, замирал, и ждал, заставляя её возвращаться в реальность.

— Шесть... Альберт... пожалуйста, дай передохнуть хотя бы минуту... Я больше не могу...

— Можешь. Кончай, моя девочка. Я тебе обещал оргазмы, ты их получаешь.

К десятому, финальному разуду, её тело билось в изматывающем, почти болезненном оргазме, после которого она обмякла, как тряпичная кукла, совершенно разряженная, мокрая, липкая и полностью, абсолютно удовлетворенная, лежа в луже собственной страсти.

Когда он поднялся над ней, его лицо было влажным, волосы растрепаны, а глаза сияли диким, первобытным триумфом. Он нежно, почти с благодарностью, поцеловал её в губы, а потом в шею, чувствуя под своими губами бешеную, отчаянную пульсацию крови в её сонной артерии. Взяв девушку за руку, мужчина помог ей, шатающейся, слабой и разбитой, подняться и повел в сияющую стерильной белизной ванную комнату, где холодный кафель резал босые ступни.

Альберт включил воду, и теплые, мощные струи, взметнувшись, окутали их клубами густого, обволакивающего пара, скрывая их тела за молочно-белой завесой. Пока он регулировал температуру, Лея, ведомая внезапным, острым порывом безграничной благодарности и желания вернуть ему хоть тень испытанного наслаждения, опустилась перед ним на колени.

— Лея, ты не обязана... — он не успел договорить, как она его успела перебить.

— Заткнись и получай удовольствие от моего рта, дорогой, пока я не передумала.

Он ничего не сказал, лишь кивнул.

Твердая, холодная поверхность пола врезалась в её колени, но она не обращала внимания. Горячие струи каскадом лились на спину девушки, плечи и голову, смывая с её кожи соленые следы их страсти, заставляя мокрые волосы прилипать к щекам и шее. Она взяла его мощное, напряженное до голубизны возбуждение в свою дрожащую руку и без малейших колебаний обхватила губами, чувствуя на языке его солоноватый, мускусный вкус.

Альберт глухо застонал, его ладони с силой уперлись в прохладную кафельную стену, белые костяшки пальцев выступили наружу. Он не сопротивлялся, не направлял её, лишь наблюдал, закинув голову и закрыв глаза, как темные, мокрые волосы, тяжелые и скользкие, как водоросли, облепили её лицо и его тело. Язык и губы девушки двигались с удивительной, почти отчаянной нежностью и врожденным мастерством, доводя его до самого края, до той тончайшей грани, где теряется контроль.

— Блядь, детка, я сейчас кончу тебе прямо в рот.

— Я этого и жду, — усмехнулась она и продолжила свои действия намного быстрее.

Напряжение достигло пика, и он с мощным, сдавленным криком, больше похожим на стон агонии, кончил, отдавшись ей полностью, его тело содрогнулось в серии мощных спазмов. Она приняла всё его семя, горячее и густое, не отрываясь, и проглотила, глядя на него снизу вверх своими огромными, потемневшими от влаги и страсти глазами, в которых читалась полная самоотдача.

Он, всё ещё дрожа, как в лихорадке, помог ей подняться с колен. Его руки были влажными и горячими. Альберт страстно, почти яростно поцеловал её, чувствуя на её губах свой же, знакомый вкус, смешанный со вкусом воды. Выключив воду, мужчина укутал Лею в огромное, пушистое махровое полотенце, с головы до пят, с нежностью, контрастирующей с недавней грубостью, а затем быстро, практичными движениями вытер себя.

Он нес её на руках, как ценный трофей, уложил на заботливо откинутое, свежее одеяло и достал фен. Тщательно, почти с благоговением, как реставратор бесценного полотна, он высушил её длинные черные волосы, распутывая пальцами каждый упругий, капризный локон, пока они не легли на подушку тяжелой, блестящей, живой волной. Когда последняя прядь высохла и пахла только чистотой, они легли под одеяло.

Оба совершенно голые, их кожа, ещё сохранившая влажность и тепло душа, соприкасалась полным площадям, создавая невыразимое чувство единства. Их дыхание и сердцебиение постепенно выравнивались, сливаясь в один спокойный, умиротворенный ритм. В таинственном, призрачном свете луны, пробивавшемся сквозь шторы, алое шелковое белье казалось темно-бардовым, почти черным, а их сплетенные, уставшие и довольные тела, единственным островком жизни, тепла, плоти и абсолютного доверия в огромном, безмолвном и спящем мире.

***

Ароматы в доме смешались в густой, почти осязаемый симфонический букет. Дирижировал этим оркестром Алекс. Его мощные, уверенные руки, с засученными рукавами, смазывали розмариновым маслом мышечную ткань молодого окорока. Каждое его движение было взвешенным и значимым – будто он не просто готовил ужин, а совершал ритуал. Духовка, где медленно томилась утка в медовом глазури, была его алтарем, а поварешка – священным жезлом.

Рядом с ним, создавая вихревой контрапункт, парил Арриго. Его энергия наполняла кухню солнечным светом. Он шинковал петрушку с такой скоростью, что нож превращался в серебристый туман, а пока Алекс был сосредоточен на главном, Арриго творил магию мелочей: взбивал воздушный мусс из авокадо с лаймом, запекал миниатюрные бриоши с сыром, и постоянно, бесконечно, подбрасывал в воздух то оливку, то кружочек колбасы, ловя их с фланёрской небрежностью прямо в рот. Каждый такой трюк сопровождался взрывом восторженного смеха Амелии и Амалии, которые, как два юрких мотылька, порхали вокруг него.

Девочки, две искры с одинаковыми каштановыми хвостиками, были вездесущими ассистентами Леи. Она разложила на большом диване целый арсенал праздника: рулоны мелованной бумаги с геометрическими узорами, мотки атласных и джутовых лент, ножницы с фигурными лезвиями и целую охапку готовых, но еще не упакованных сокровищ.

— Амелия, ту самую, перламутровую ленту, можно? — Лея, прикусив губу, пыталась придать объемный бант на большой квадратной коробке. — Амалия, ты абсолютно уверена, что хочешь подарить Альберту вашу любимую статуэтку?

— Она принесет ему море везения! — с непоколебимой верой проповедника заявила девочка. — она же счастливая!

На помощь, как всегда, пришел Артель. В свои восемь лет он был олицетворением прагматизма и порядка. Ссутулившись над большим листом ватмана, он с инженерной точностью выводил финальный вариант схемы рассадки. Его язык, красный от напряжения, торчал изо рта, а брови были сведены в одну сплошную линию концентрации. Закончив чертеж с указанием мест для каждого гостя, он с важным видом начал расставлять фарфоровые тарелки, сверяясь с планом после каждой поставленной единицы. Лея, наблюдая за этой милой серьезностью, не удержалась, чтобы не провести рукой по его стрижке, которая так была похожа на Альберта. Он нахмурился, сделал вид, что это ему мешает, но уголки его губ предательски дрогнули в подобии сдержанной улыбки.

И вот, наконец, всё сложилось в идеальную картину. Длинный деревянный стол, накрытый льняной скатертью с мерейкой, походил на щедрый натюрморт. В центре, как монумент, возвышался торт  — слоеный, кремовый, посыпанный золотистой крошкой, пахнущий ванилью и детством. Воздух был густым, как кисель, и состоял из ароматов чеснока и тимьяна, запеченной курицы, свежего хлеба и сладкой карамелизированной глазури. Гора подарков, перевязанных бантами разной степени кривизны и одаренных рисунками близняшек, живописно возвышалась на бархатном пуфике. В доме воцарилась та звенящая, трепетная тишина, что бывает в зале перед первым аккордом. Её нарушало лишь сдержанное хихиканье и шепот, доносящийся из-за тяжелой портьеры цвета бургунди, где притаились Амелия и Амалия.

Щелчок ключа в замке прозвучал громче любого симфонического крещендо. Дверь медленно отворилась.

— Есть кто дома? Ммм, пахнет чем-то фантастическим. Прямо как... — начал Альберт, его голос был усталым, но в нем уже зазвучали нотки удивления. Сумка с ноутбуком мягко шлепнулась на пол.

И в следующую секунду гостиная взорвалась светом, звуком и любовью.

— С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!

Они высыпали из всех укрытий: из-за угла, из-за дивана, из-за штор. Кричали, смеялись, хлопали в ладоши. Арриго, сияя, как ребенок, стоял и наблюдал, как его сын стоит не в силах что-то сказать. Алекс стоял, заложив руки за спину, и его обычно строгое лицо расплылось в широкой, безмятежной улыбке, морщинки у глаз лучились счастьем. Альберт замер на пороге. Его лицо было полотном, на котором сначала проступило полное, ошеломленное недоумение, затем — медленное, как восход, осознание, и наконец — чистая, ничем не затмеваемая радость, растянувшая его губы до ушей. Он не успел сделать и шага.

Его взгляд, словно луч прожектора, скользнул по сияющим лицам отцов, по прыгающим от восторга сестрам, по серьезному Артелю, сжимавшему в руке свой заветный, теперь уже смятый план. И остановился на Лее.

Он шагнул к ней. Первой. Через всю комнату, от двери к дивану, словно прорубая собой плотный, насыщенный эмоциями воздух. Он не бежал, но каждый его шаг был полон целеустремленности. Обнял так крепко, так глубоко, что у неё перехватило дыхание, а в ушах зазвенело. Он вжал девушку в себя, его пальцы впились в ткань её платья, а лицо уткнулось в шею, в волосы. Альберт вдохнул запах её духов — легких, цветочных, смешанный с ванилью от торта и едва уловимым ароматом яблочного пирога, что она пекла утром. И тогда, не говоря ни слова, он отстранился всего на сантиметр, чтобы найти её губы.

Это был не просто праздничный поцелуй. Это было долгое, нежное возвращение домой. В нем было всё: и немое «спасибо» за этот вечер, и «я так по тебе скучал за этот долгий день», и «как же я тебя люблю», и безмолвное признание: «ты — мой лучший подарок за все двадцать пять лет». Когда они наконец разъединились, в комнате повисло умиленное, теплое молчание, нарушаемое лишь сдавленным всхлипом Арриго и восторженным шепотом Амалии:

— Вау! Прямо как в самом хорошем, самом романтичном кино!

И тогда плотину прорвало. На Альберта обрушился настоящий водопад объятий, поцелуев и поздравлений. Алекс подошел первым, похлопал его по плечу своим фирменным, солидным, полным скрытой нежности похлопыванием.

— Двадцать пять, сынок. Половина века до моего возраста, — подмигнул он, и в его глазах стояли слезы. Арриго, не в силах сдержать эмоций, обнял его с истинно латинской страстью, расцеловал в обе щеки, бормоча что-то быстрое и звучное. Двойняшки повисли на нем, как две гирлянды, каждая пытаясь перекричать другую, наперебой рассказывая, как они помогали Лее с упаковкой, как чуть не съели пол-торта, пока Алекс не отвернулся. Артель, дождавшись своей очереди, терпеливо стоял в стороне, а потом торжественно вручил ему свой чертеж.

— Ты сидишь во главе стола, — пояснил он с важностью церемониймейстера. — это самое стратегическое и почетное место. Оттуда всех видно.

Вечер растянулся в приятной, шумной, невероятно теплой круговерти. За столом, ломившимся от яств, летали шутки, передавались тяжелые блюда с мясом и салатами, всплывали забавные и немного смущающие Альберта истории из его детства и юности, которыми щедро, с добавлением драматических подробностей, делились отцы. Звенел смех, стучали вилки о тарелки, Амелия и Амалия устроили живой спор, кто из них лучше и детальнее нарисовали рисунок на поздравительной открытке. Лея, прижавшись к плечу именинника, с бокалом рубинового вина в руке, смотрела на эту большую, шумную, эксцентричную, но бесконечно родную теперь для неё семью и ловила себя на мысли, что её сердце наполнено до краев тихим, глубоким, абсолютным счастьем. Она поймала взгляд Алекса через стол, и он кивнул ей с безмолвной, но красноречивой благодарностью, а Арриго, заметив этот взгляд, поднял в её сторону свой бокал с безмолвным тостом.

Когда за окном окончательно стемнело, окрасив невод в цвет чернил, а младшие дети, несмотря на все попытки бороться со сном, начали клевать носами в тарелки с остатками торта, Лея и Альберт стали собираться. Прощались долго, с новыми объятиями, напутствиями «вести себя хорошо» от Арриго, крепким рукопожатием Алекса и переданной через него коробочкой с остатками пирога «на завтрашний завтрак».

Наконец, они сели в машину. Дверцы захлопнулись с глухим, финальным звуком, заглушив шумный, яркий, пахнущий домом и счастьем мир. Альберт повернул ключ зажигания, и мотор отозвался ровным урчанием. Они тронулись в путь, оставляя за собой освещенные, гостеприимные окна, в которых еще долго виднелись силуэты машущих им рук.

Он вел машину одной рукой, расслабленно положив запястье на верх руля. Другой он держал руку, лежавшую на его колене, его большой палец нежно, почти гипнотически, водил по её костяшкам. Городские огни мелькали за окном, длинные желтые полосы фонарей скользили по его лицу, выхватывая из полумрака усталые, но безмятежные глаза и тень улыбки.

— Спасибо, милая, — тихо сказал он, нарушая тишину, наполненную лишь шумом мотора и далекой музыкой из радио. — это было... идеально. Идеально, как и ты.

— Дома тебя ждет ещё один подарок, дорогой, — прошептала она в ответ, поднося его руку к своим губам и ощущая на них тепло его кожи.

— И какой же?

— Увидишь. Тебе безумно понравится.

— Я не знаю, что ты придумала, но всё, что ты делаешь, мне нравится, девочка моя, — сказал он, гладя её руку.

В салоне пахло ночным городом, счастьем, едва уловимым ароматом ее духов и сладким, пряным духом праздника, впитавшимся в складки их одежды. Они ехали домой. К себе. И этот путь был таким же прекрасным, как и сам праздник.

***

Последний щелчок дверного замка был похож на финальный аккорд симфонии — резкий, завершающий, отсекающий прошлое от настоящего. Внезапно наступившая тишина в прихожей была оглушительной. Она вобрала в себя эхо недавнего веселья: приглушенный гул голосов, хрустальный перезвон бокалов, смех, застревавший в углах комнаты.

Лея, изящно сгибаясь, чтобы снять туфли на высоченных каблуках, лишь на мгновение потеряла равновесие. Этого оказалось достаточно. Мир опрокинулся. Сильные, привыкшие к тяжести рук Альберта обхватили её талию не как партнер, а как завоеватель, берущий своё. Взвизгнув, она оказалась закинутой через его плечо, вниз головой. Её длинные волны черных волн свисали, а его широкая, твердая ладонь с гулким, отдающим болью и восторгом шлепком обожгла шелк платья, прижав ткань к смущенной коже.

— Альберт! — её протест был ритуальным, театральным, и он это знал. Её смех, приглушенный тканьью его футболки, выдавал девушку с головой. Он уже нес её вверх по лестнице, и слова Леи тонули в мерном, гулком стуке его шагов по полированному дереву.

Спальня встретила их тишиной и лунным светом. Он лился из панорамного окна, заливая всё вокруг мерцающим серебристо-голубым сиянием, превращая белую простынь в подобие заснеженного поля. Он поставил её на ноги не как хрустальную вазу, а как драгоценность, дав босым ступням утонуть в плюшевом ворсе персидского ковра. Но прежде чем она успела сделать вдох, чтобы что-то сказать, он уже развернул её спиной к себе. Его большие, сильные руки, всё ещё хранящие прохладу ночи, легли на её плечи, заставляя девушку вздрогнуть. Пальцы нашли крошечную металлическую собачку молнии на спине.

Он тянул её вниз.

Медленно. Мучительно медленно. С наслаждением садиста, растягивающего предвкушение. Звук расходящихся зубчиков — шелковый, интимный шепот — казался оглушительным в тишине. И пока платье расходилось, обнажая позвоночник, позвонок за позвонком, его губы прильнули к её шее. Он не целовал сразу. Сначала — просто дыхание. Горячий, влажный выдох. Она вздрогнула, и по её коже побежали мурашки. И только затем последовали губы. Горячие, влажные, настойчивые. Они оставляли невидимые, но жгучие следы по линии затылка, вдоль сухожилия на шее, в той заветной впадинке над ключицей. Она откинула голову, издав тихий, сдавленный стон, когда платье окончательно соскользнуло с её плеч и упало на пол с шелковым вздохом, образуя вокруг ног темное, бархатистое озеро.

Мужчина развернул Лею лицом к себе. В его темных, почти черных глазах плясали отблески праздничных огней и нечто более глубокое, дикое, первобытное. Он не сказал ни слова. Его руки вцепились в её оголенные, покрытые мурашками плечи, а его губы нашли её губы в поцелуе, который был не выражением нежности, а актом поглощения. Он был жадным, требовательным, властным. Вкус выдержанного вискаря, сладковатый привкус шоколадного торта и что-то неуловимо мужское, соленое, только его. Лея ответила с той же яростью, впиваясь пальцами в его густые волосы, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а комната начинает медленно вращаться.

Когда он оторвался, у неё подкосились ноги. Она не села, не легла — она рухнула плашмя спиной на прохладную, накрахмаленную до хруста белизну простыни их огромной кровати. Она лежала, оставшись лишь в ослепительно белом, откровенно ажурном белье, которое вдруг показалось до смешного хрупким, ничтожным барьером перед его волей. Альберт стоял над ней, его грудь тяжело вздымалась, отбрасывая танцующие тени на стене. Мужчина не сводил с неё горящего взгляда, пока его пальцы, ловкие и уверенные, находили крошечную, капризную застежку на лифчике. Раздался щелчок, сухой, решающий, словно щелчок взведенного курка. Ткань расстегнулась, и он сбросил её, освобождая её упругую, высокую грудь, и лунный свет мягко лег на обнаженную кожу. Затем, не говоря ни слова, он приподнял её бедра одним мощным движением, сдернул стринги и швырнул их через плечо в темноту комнаты. Его взгляд, тяжелый, восхищенный и обладающий, скользнул по обнаженной фигуре, выхватывая изгибы талии, мягкую линию бедер, дрожь в коленях.

Но нежность, если она и была, испарилась мгновенно. Его губы снова обожгли кожу Леи. Он целовал её шею, оставляя багровые, заявляющие о правах засосы. Его язык скользнул по хрупкой ключице, заставив её содрогнуться и выгнуться, затем опустился ниже, к груди, заставляя девушку стонать, впиваясь пальцами в простыни, сминая их в тугие комки. Он медленно, словно картограф, наносящий на карту каждый бугорок и впадинку, спускался по её трепетному, плоскому животику, и его путь был неумолим, как судьба. Лея зажмурилась, полностью отдаваясь потоку ощущений, теряя границы между своим телом и его волей.

И вот его дыхание, горячее и влажное, обожгло самую сокровенную, уязвимую часть её тела. Она вздрогнула всем телом, инстинктивно пытаясь сомкнуть ноги, но его сильные руки мягко, но неотвратимо раздвинули её бедра, зафиксировав их в плену. Один его палец, уверенный и знающий, медленно, с наслаждением исследователя, провел сквозь её влажные, горячие, готовые складочки, собирая на себя доказательство её пылкого отклика.

— Боже, Лея... — прохрипел он, и в его срывающемся голосе было дикое, первобытное торжество. — какая же ты мокрая. Ты так долго ждала моего языка, детка?

— Трахни меня, Делякур, пожалуйста. Я невыносимо сильно хочу тебя, твоих пальцев, губ, языка и члена.

— Членом не могу, ты знаешь почему.

— Я тебя привяжу и сама сяду на твой член. Я хочу чувствовать твой член внутри себя! — крикнула она, поддаваясь своими бедрами ближе к нему.

— Посмотрим на твои оргазмы, а потом я подумаю, милая.

Большие пальцы его рук мягко, но безвозвратно раздвинули её нежные губы, полностью открывая блестящую, сокровенную плоть лунному свету. И тогда он приник к ней.

Острый, пронзительный, как удар раскаленного ножа, крик вырвался из её груди, когда его язык, плоский, жесткий и безжалостный, нашел её клитор. Все тело Леи взметнулось в дуге напряженного, болезненного ожидания. Он не был нежен. Он был яростен, требователен, безжалостно эффективен. Он пил её, как умирающий от жажды в пустыне, то погружаясь глубоко внутрь, заставляя мышцы её живота судорожно сжиматься, то возвращаясь к чувствительному, набухшему бугорку, выстраивая бешеный, сводящий с ума, гипнотический ритм.

— Господи, Альберт, ещё! — стоны Леи, громкие, нестерпимые, полные животного отчаяния и божественного блаженства, эхом разносились по тихой спальне, сливаясь в единую, бессвязную молитву.

Он доводил её до края снова, и снова, и снова. Пятнадцать раз. Едва её тело заканчивало биться в конвульсиях одного оргазма, сотрясаемая спазмами, криком и слезами, как он, почти не давая ей перевести хриплый, прерывистый вздох, снова начинал свою сладкую, безжалостную пытку. Пятнадцать ослепительных, атомных вспышек, каждая из которых была ярче, болезненнее и слаще предыдущей. Каждая заставляла её чувствовать, как душа на мгновение вырывается из тела, чтобы затем рухнуть обратно, в изнеможенное, дрожащее, залитое потом, её соками и его слюной тело.

Только тогда, когда конечности девушки стали как вата, а голос сорвался до беззвучного шепота, он остановился. Альберт медленно поднялся, его дыхание было тяжелым, губы и подбородок блестели в лунном свете. Он лег рядом, облокотившись на локоть. Его взгляд, теперь спокойный, насыщенный и пронзительный, скользил по её идеальной обнаженной фигуре, по её груди, всё ещё быстро вздымающейся, по животу, влажному и блестящему, по бедрам, безвольно раздвинутым на простыне. В комнате стояла звенящая, густая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, свистящим дыханием. На его губах играла усталая, но безмерно довольная, почти хищная улыбка завоевателя, достигшего своей цели. Он смотрел на неё, как на величайшее своё свершение, разбитый и прекрасный алтарь, возведенный во имя его страсти.

Воздух в спальне был густым и тягучим, словно пропитанным мёдом. Он был насыщен запахом их тел — её духов, его пота, сладковатым ароматом её возбуждения и тяжёлым, мускусным дыханием страсти. Лея лежала на спине, приходя в себя, каждое волокно её тела сладко ныло и пело от недавних потрясений. Но сквозь эту приятную истому, как сквозь дымку, пробивался новый, острый импульс – жажда ответить, отдать, повластвовать в свою очередь.

Она медленно, с кошачьей ленью и грацией, перекатилась на бок, опершись на локоть. Её взгляд, тяжёлый от наслаждения и тёмный от нового желания, упал на Альберта. Он возлегал рядом, раскинувшись, как удовлетворённый лев. Его мощное тело было расслаблено, одна рука закинута за голову, а на лице застыло выражение глубочайшего, почти ленивого торжества. Он наблюдал за ней из-под полуприкрытых век, уверенный в своей власти, в том, что она сломлена и покорена.

Но её покорность была обманчива.

Не произнося ни слова, Лея приподнялась и переместилась, чтобы удобнее устроиться над ним, оседлав его бедро. Длинные черные волосы шелковым водопадом скользнули по его груди, и она почувствовала, как его кожа покрылась мурашками. Её пальцы, тонкие и умелые, с лёгкостью сняла его футболку, медленно, позволяя подушечкам пальцев ощущать жар его кожи сквозь ткань, позволяя ногтям слегка, почти невесомо царапать его.

Мужчина хрипло рассмеялся, и звук этот, низкий и бархатный, прокатился по её нервам, как ток.

— Если мой член не упадет после твоего минета, я, так уж и быть, лишу тебя девственности, моя невинная девочка, — прошептал он, его голос был глубок.

Она ответила ему лишь томной улыбкой, в которой читалось обещание и вызов. Лунный свет лепил рельеф его торса, ложась в ложбинку между грудных мышц, скользя по упругому прессу. Её ладони легли на его кожу – горячую, почти обжигающую, влажную от испарины. Она ощутила под пальцами ровный, пока ещё спокойный стук его сердца.

Потом она наклонилась. Её губы прикоснулись к его шее не как губы молящейся, а как губы жрицы, вершащей обряд. Это не были жадные, поглощающие поцелуи, какими были его. Её поцелуи были медленными, церемонными, исследующими. Она прильнула к тому месту, где под кожей пульсировала крупная вена, и начала свою работу: сначала нежное прикосновение, затем лёгкое посасывание, усиливающееся с каждой секундой. Она чувствовала, как его кровь бьётся в такт её губам, как его дыхание сбивается. Она оставляла на его загорелой коже метки – не багровые и дикие, как его, а розовые, чёткие, как оттиск печати. Её собственная печать. Каждый новый засос был безмолвным заявлением: «Ты — мой».

Альберт застонал, глубоко и сдавленно, когда она переместилась к ключице. Его руки инстинктивно поднялись, чтобы схватить её, прижать к себе, но она была быстрее. Её пальцы мягко, но неумолимо перехватили его запястья и прижали их к матрасу по бокам от его тела. Её взгляд, полный тёмного огня, встретился с его. На этот раз ритм задавала она.

Опускаясь ниже, губы Леи скользнули по его груди. Она чувствовала, как напрягся каждый мускул его живота. Девушка продолжала свой путь вниз, оставляя влажный, горячий след по центру его торса, к резинке дорогих брюк. Её пальцы нашли пряжку ремня, щелкнули ею с тихим, решительным звуком, затем медленно, с нарочитым скрипом, расстегнули молнию. Взглядом, тяжёлым и властным, она велела ему приподнять бедра, и он, покорённый, послушно выполнил её безмолвный приказ, позволив ей стянуть с него и брюки, и тёмные боксеры одним плавным, почти невесомым движением.

И вот он лежал перед ней во всей своей обнажённой, могущественной красоте – бог, поверженный к её стопам. Его член, уже твёрдый и величественный, мощно выгнулся к животу. Напряжённая кожа на нём была гладкой, как бархат, и под ней пульсировали, извиваясь, толстые, налитые кровью вены. Каждая из них казалась отдельным живым существом, полным дикого, нетерпеливого желания. Он был воплощением силы, сдерживаемой лишь волей.

Лея замерла, любуясь им, как скульптурой. Её тень падала на его тело. Затем девушка наклонилась, и её дыхание, горячее и прерывистое, коснулось самой чувствительной, самой уязвимой точки – кончика, где уже выступила прозрачная, как роса, капля его возбуждения. Она увидела, как содрогнулось всё его тело, как его пальцы впились в простыню. Но она не спешила.

Вместо этого она позволила кончику своего языка, проворному и прохладному, выйти на сцену. Она коснулась им самой макушки его члена – лёгкое, едва ощутимое прикосновение, заставившее его ахнуть. Затем она описала крошечный, дразнящий круг вокруг головки, следя за каждой реакцией его тела. Её язык скользнул вдоль уздечки – короткий, быстрый, обжигающий росчерк. Потом вниз, по самой крупной вене, к самому основанию, и снова вверх.

— Лея, чёрт возьми... — его голос сорвался на хриплый, отчаянный стон, в котором смешались мольба и проклятие. — не издевайся надо мной.

Она повторила свои действия, снова и снова, варьируя ритм и давление, доводя его до грани безумия, наслаждаясь каждой секундой его нетерпения, каждой судорожной волной, пробегавшей по его телу. Он был могучим парусником в штиль, а она – капризным ветром, то затихающим, то налетающим с новой силой. Власть была опьяняющей.

И только когда его бёдра начали сами, помимо его воли, мелко и часто подрагивать, когда его рычание стало походить на животный рёв, она смилостивилась.

Она обхватила его основание одной рукой, сомкнув пальцы в тугой, прохладный браслет, чувствуя под своей кожей его бешеную, неистовую пульсацию. Затем, не отрывая от него тёмного, обещающего взгляда, она медленно, с наслаждением, склонилась к нему. Она не просто взяла его в рот. Она приняла его. Сначала лишь кончик, позволив ему почувствовать тепло и влагу. Потом, сантиметр за сантиметром, погружая его глубже, ощущая, как он заполняет её, как его солоноватый вкус смешивается со вкусом её собственного желания, пока её губы не сомкнулись у самого корня. Раздался глухой, сдавленный крик – на этот раз его. Крик полной, абсолютной капитуляции.

Её голова начала двигаться в установленном ею ритме – не в бешеном темпе, как его язык, но в глубоком, неумолимом, гипнотическом танце. Лея использовала всё: плоть языка, давящую на самую чувствительную нижнюю часть; лёгкие вибрации гортани; нежное прикосновение зубов, прикрытых губами; щекочущие движения кончика языка по самому острию. Её свободная рука не была пассивной – она скользила по его вспотевшему животу, чертила круги на внутренней поверхности его бёдер, усиливая и без того невыносимое наслаждение, доводя его до состояния чистого, первобытного экстаза. Он был вулканом на грани извержения, а она была сейсмологом, досконально изучившим каждое его содрогание.

Прошло двадцать минут. Двадцать вечность, в течение которых его стоны перешли в сплошной, хриплый вопль, а его тело стало тетивой, натянутой до предела. Его предупреждающий толчок был ясен, отчаян и властен. Она почувствовала, как его член задергался у неё во рту, пульсировал с новой, неистовой силой, как будто сама жизнь рвалась из него наружу. Вместо того чтобы отстраниться, она лишь глубже приняла его, её горло расслабилось, широко открываясь навстречу потоку.

С громким, срывающимся, почти рыдающим криком, в котором было облегчение гибели и торжество триумфа, он достиг пика. Тёплая, густая, волна его спермы хлынула в её рот. Она не дрогнула, не отпрянула, продолжая лёгкие, поощряющие, выжимающие движения головой, пока последние, мелкие судороги не прошли через его тело, и он не рухнул на простыни, полностью опустошённый. Затем, медленно, с наслаждением гурмана, она отпустила его, уже мягкого, позволив себе на мгновение задержать его вкус на языке, солёный, терпкий, мускусный, невыразимо интимный, а затем одним уверенным, слышимым глотком проглотила всё до последней капли, как принимают священное причастие.

Она подняла на него глаза, вытирая тыльной стороной ладони влажный уголок рта. Его грудь вздымалась, как у бегуна на финише, всё тело было покрыто липким потом, а взгляд был стеклянным и отсутствующим, унесённым в самые дальние гавани забвения. Не говоря ни слова, она легла рядом с ним, прижавшись горячей щекой к его мокрому плечу. Её рука легла на его грудь, под которой сердце колотилось, словно пытаясь вырваться наружу. Она закрыла глаза, и на её запрокинутых, блаженных губах играла едва заметная, таинственная, победоносная улычка.

— Твой член всё ещё стоит. Теперь я жду твоего члена внутри себя, — прошептала Лея ему на ухо. — ты обещал мне, Делякур.

— Хорошо, милая, но пообещай мне, что если тебе станет больно, ты мне об этом скажешь.

— Хорошо, скажу, — фыркнула она.

Воздух в спальне был густым и тяжёлым, словно сотканным из миллионов невысказанных слов и невыдохнутых стонов. Он пах ночной прохладой, её духами, его кожей и чем-то новым, тревожным и манящим – запахом приближающейся необратимости. Лея лежала на спине, застывшая, как древняя жрица перед алтарём. Белоснежная простыня под ней казалась ослепительно холодной на фоне пылающей кожи. Каждая клеточка её тела, ещё не утихшая после предыдущих ласк, трепетала в предвкушении главного таинства, того, что разделит её жизнь на «до» и «после».

Альберт стоял на коленях между её раздвинутых бёдер, и в полумраке его фигура казалась огромной и монументальной. Его взгляд, обычно полный дерзкой уверенности, сейчас был серьёзным, почти торжественным. Он видел её – хрупкую, открытую, доверчивую. Видел тень страха в глубине её широко раскрытых глаз и стальную нить решимости, сжимавшую её губы.

— Ты уверена, милая? — его голос прозвучал низко и глухо, нарушая звенящую тишину.

Она не могла говорить. Комок волнения и страха стоял у неё в горле. Вместо ответа она лишь слабо кивнула и протянула к нему руки. Их пальцы сплелись в тугой, почти болезненный замок, её хватка была полна отчаянной мольбы и безоговорочного доверия. Опираясь на одну руку, он другой направил себя к самому источнику её тепла и влаги. Он был твёрдым, как сталь, и обжигающе горячим, и мысль о том, что это войдёт в неё, на мгновение повергла её в ужас.

Первое прикосновение его головки к её самым сокровенным вратам было подобно касанию раскалённого металла. Она вздрогнула, и её тело инстинктивно попыталось сжаться, отстраниться. Но он был неумолим, как сама судьба. Он начал движение – мучительно медленное, бесконечно осторожное, наполненное такой концентрацией, что на его висках выступили капли пота. Лея зажмурилась, впиваясь ногтями в его ладони, её дыхание замерло. Она чувствовала, как её собственное тело, её плоть, незнакомая с таким вторжением, сопротивлялось. Возникало давящее, растягивающее, почти рвущее ощущение, исходящее из самой сердцевины её существа.

И затем это случилось. Короткий, яркий, как вспышка магния, укол боли. Острый и безошибочный. Она резко вскрикнула, и её глаза, полные слёз, снова распахнулись. В этом крике было не только страдание, но и освобождение. Она физически почувствовала, как тонкая, невидимая преграда, хранимая годами, её личная крепость, поддалась и разорвалась, уступая дорогу ему, её любимому, её избраннику. Вместе с болью пришло новое ощущение – теплота, стекающая по её внутренней стороне бедра. Она знала, что это кровь. Печать её невинности, плата за переход в новый мир.

Альберт замер, полностью погружённый в её горячую, трепетную плоть. Его лицо было искажено гримасой борьбы — животная страсть воевала в нём с щемящей нежностью.

— Лея, дорогая, — его шёпот был прерывистым. — тебе не больно?

Она покачала головой, чувствуя, как спазм боли понемногу отпускает, сменяясь странным, непривычным чувством наполненности, единения. Он был внутри. В ней. Они были одним целым.

— Нет, — её голос сорвался с губ хриплым, чужим шёпотом. — продолжай, пожалуйста. Я хочу этого.

Альберт с облегчением выдохнул, и его губы нашли её губы в долгом, глубоком, отвлекающем поцелуе. И тогда он начал двигаться. Медленно, ритмично, входя и выходя, позволяя её телу, её мышцам, привыкнуть к его размеру, к его присутствию, к его сути. Чтобы отвлечь её и подарить ей каплю наслаждения, его свободная рука скользнула вниз. Его большой палец, твёрдый и умелый, нашёл её перевозбуждённый, чувствительный клитор и начал водить вокруг него неторопливыми, гипнотизирующими кругами, создавая противовес глубокому давлению внутри.

И случилось чудо. Острая боль отступила, растворилась, переродившись в нечто иное. Теплая, тягучая волна удовольствия начала подниматься из самой глубины её живота. Оно было другим – не таким стремительным и острым, как от его языка, но более полным, всепоглощающим. Каждый его нежный толчок достигал ядра её женственности. Её стоны, сначала робкие и прерывистые, стали громче, увереннее, превратились в непрерывный поток звуков. Волна накатила с неожиданной, сокрушительной силой, заставив её выгнуться дугой и закричать, цепляясь за его плечи. Это был её первый оргазм с ним внутри. Первое истинное соединение. Второй нахлынул почти сразу, едва она успела перевести дух. А за ним – третий, сметающий всё на своём пути, оставляющий её разбитой, опустошённой и невероятно живой на промокшей простыне.

Но её тело, пробудившись, жаждало большего.

— Я хочу ещё, пожалуйста, Альберт... И ты можешь двигаться быстрее.

Инстинктивно, она слабым движением перевернулась на живот и встала на колени, опершись локтями на смятые подушки. В этой позе она чувствовала себя и уязвимой, и сильной, отдавая себя ему, но и предлагая себя сама. Альберт, затаив дыхание, встал сзади на колени. Его руки обхватили её бёдра, и он вошёл в неё с новой силой, теперь – более уверенно, глубже. Его движения стали чуть быстрее, напористее, каждый толчок достигал самой матки. Её тело, уже познавшее блаженство, отзывалось на него вихрем новых ощущений. Стоны, громкие, нестеснённые, дикие, срывались с её губ и эхом разносились по комнате, сливаясь в унисон с его тяжёлым, прерывистым дыханием.

После череды новых, ослепительных оргазмов, она, обессиленная, но жаждущая вернуть себе контроль, жестом остановила его.

— Ложись, — выдохнула она, её голос был сорван до хрипоты.

— Что ты задумала?

— Альберт, пожалуйста, сделай, что я попросила.

Альберт послушно, почти благоговейно, лёг на спину. Его член, блестящий от их общей влаги, всё ещё был твёрдым и готовым. Лея, движением, полным уставшей грации, поднялась и оседлала его. Она опускалась на него медленно, с наслаждением, чувствуя, как он снова заполняет её, до самого предела. И тогда она начала двигаться. То поднимаясь почти до самого кончика, заставляя его стонать, то опускаясь, чтобы почувствовать его у самой шейки матки. То быстрее, с отчаянным рвением, то медленнее, растягивая наслаждение, полностью отдаваясь власти инстинктов. Она смотрела ему в глаза, её взгляд был мутным от страсти, и ей было плевать на следы крови на её бёдрах и на простыне. В этот момент мир сузился до размера их тел.

— Боже, Леечка... Ты прекрасна.

Альберт не мог долго выдержать этого зрелища – её прекрасного тела, танцующего на нём, её закинутой головы, её влагалища, сжимающего его с такой силой, что темнело в глазах. С хриплым, сдавленным криком, в котором было только её имя, он достиг кульминации. Его тело напряглось в мощном спазме, и он излился в неё, горячим, пульсирующим потоком. Она почувствовала, как её изнутри заливает волна тепла, как его семя наполняет её, и это интимное, животное ощущение вызвало у неё новый, сокрушительный оргазм, заставивший её сжаться вокруг него в судорожном блаженстве.

Она не двигалась ещё несколько долгих, бесконечных секунд, сидя на нём, чувствуя, как последние отголоски наслаждения бегут по её нервам, чувствуя, как он медленно пульсирует внутри, отдавая ей всё до последней капли. Только потом, с глубоким, блаженным вздохом, она поднялась, чувствуя, как он выскальзывает из неё.

— Лея...

— Ничего страшного, от первого секса я вряд ли забеременею, — успокаивала его она.

Он лежал, тяжело дыша, и его взгляд, полный благоговения и чего-то дикого, упал между её бёдер. И он увидел это: на её бледной коже внутренней стороны бёдер, у самого входа в её ещё не сомкнувшееся, растянутое влагалище, была густая, жемчужно-белая жидкость – его семя, смешанная с алыми, тёмными прожилками её девственной крови. Эта картина была одновременно шокирующей, первобытной и невероятно прекрасной. Это был самый честный и самый страшный портрет их любви – нежность и боль, страсть и жертва, слившиеся воедино.

Он поднялся, не говоря ни слова, и привлёк её к себе, прижав к своей липкой от пота груди. Его поцелуй был бесконечно нежным, полным бездонной благодарности и того, что глубже любви – безоговорочного принятия.

— Я люблю тебя, — прошептал он, и слова эти звучали как клятва.

Затем, не дожидаясь ответа, он легко, как перышко, подхватил её на руки. Её тело, обмякшее и довольное, безвольно обвилось вокруг него. Он понёс её через спальню, оставив за собой следы их общей ночи, и направился в ванную, где под шум тёплой воды им предстояло смыть с себя пот, кровь и семя, символически омывая начало их новой, общей жизни, которая началась в эту ночь.

Он внёс её в ванную, и её глаза, привыкшие к полумраку спальни, щурились от яркого матового света, отражавшегося от белоснежного кафеля и хромированных деталей. Воздух здесь был другим – прохладным, влажным, стерильным, с лёгким ароматом мыла и свежего полотенца. Резкий контраст с душной, напоённой страстью атмосферой спальни был почти болезненным, возвращал к реальности.

Альберт не просто поставил её на ноги. Он сделал это медленно, осторожно, как будто она была сделана из фарфора и могла рассыпаться от неверного движения. Её ноги подкосились, и она инстинктивно вцепилась в его мощные предплечья, чувствуя, как дрожь пробегает по её истощённым мышцам. Он удержал её, дав опору, его взгляд был прикован к её лицу, выискивая признаки боли или дискомфорта.

— Ты в порядке? — его голос прозвучал тихо, заглушая лёгкий гул вентиляции.

— Да, всё хорошо. Это было невероятно приятно.

Её тело было картой только что пережитых ощущений: на коже отпечатались его прикосновения, внутри всё ныло от непривычной полноты и глубоких, мощных толчков, а между бёдер было влажно, липко и тепло. Она украдкой взглянула вниз и увидела на своей бледной коже внутренней стороны бедра засохшие, тёмно-бордовые полосы и белые, уже загустевшие капли. Стыд, гордость и странное чувство завершённости смешались в ней.

Альберт проследил за её взглядом. Вместо того чтобы отвернуться, он мягко провёл большим пальцем по её коже, касаясь этого свидетельства их близости.

— Не смотри, милая, — прошептал он. — всё в порядке.

Он повернулся к просторной душевой кабине с тонированным стеклом и открыл матовую дверцу. Ручка с лёгким шипением выпустила струю воды. Сначала вода была прохладной, но быстро стала нагреваться, наполняя пространство густым, обволакивающим паром. Он проверил температуру тыльной стороной ладони, затем мягко подвёл её под начинающиеся струи.

Вода обожгла её кожу приятным, живительным теплом. Она вздрогнула, и первые капли, коснувшись её, тут же окрасились в розоватый цвет, смывая с её тела следы её невинности и его страсти. Альберт взял с полочки бутылочку с гелем для душа. Он выдавил немного на мочалку, но затем, подумав, отложил её и вспенил гель прямо в своих ладонях.

Его руки, такие твёрдые и требовательные всего несколько минут назад, теперь двигались с невероятной, почти божественной нежностью. Он начал с её плеч, медленными, массирующими кругами смывая пот и напряжение. Мыльная пена скользила по её спине, по линии позвоночника, и она почувствовала, как под его прикосновениями дрожь в коленях понемногу утихает. Он был внимателен к каждой детали: омыл её руки, каждый палец, затем перешел к груди, избегая сосков, движений, которые могли бы снова разжечь страсть. Сейчас была не она. Сейчас была забота.

— Раздвинь ноги немного, милая.

Мужчина опустился на колени перед ней, и его руки, покрытые пеной, плавно скользнули по её животу, бёдрам, ногам. Он смывал всё, не делая различий между чистой кожей и теми местами, где были следы. Когда его пальцы приблизились к самой сокровенной части, она инстинктивно сжалась. Но его прикосновение было целительным, акуратным, очищающим. Тёплая вода омывала её, смывая последние следы крови и семени, и она чувствовала, как вместе с ними уходит и остаток стыда, остаётся лишь чистота и лёгкая, приятная болезненность как напоминание.

— Теперь моя очередь, — тихо сказала она, её голос наконец вернулся к ней. — можно же?...

— Тебе можно всё, любимая. Абсолютно всё.

Он уступил ей место под душем. Лея взяла гель и проделала то же самое с ним. Её маленькие руки скользили по его широкой спине, смывая солёные следы пота, по его мощной груди, покрытой тёмными волосами. Она мыла его, как своего воина, вернувшегося с поля боя, с почтением и нежностью. Она увидела на его плечах и спине тонкие красные полосы – следы от её ногтей, и её сердце сжалось от странной гордости.

Они стояли под струями воды, обнявшись, уже чистые, их кожа покраснела от горячей воды и трения. Пар затянул стекло кабины, отгородив их от всего мира. Они не целовались, не возбуждали друг друга снова. Они просто стояли, прижавшись лбами друг к другу, дыша в унисон, слушая, как вода с шумом ударяется о плитку и стекает в слив.

Альберт выключил воду. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлыми каплями, падающими с их тел. Он откинул дверцу, и поток прохладного воздуха заставил их обоих вздрогнуть. Он взял большое, пушистое полотенце, тёплое от нагретого пола, и начал вытирать её. Сначала её волосы, затем тело, с той же тщательностью, с какой мыл. Мужчина промокнул каждую каплю, каждую впадинку, словно боялся повредить её.

Завернув её во второе, сухое полотенце, как в кокон, он легко поднял её на руки и понёс обратно в спальню. Он быстро поменял кровавые простыни, на чистое голубое постельное белье. Альберт уложил её в постель, и она утонула в хрустящей чистоте и прохладе белья.

— Спи, милая, — сказал он, садясь на край кровати и проводя рукой по её мокрым волосам. — я люблю тебя. Больше, чем кого-либо.

— Я тоже тебя люблю, дорогой. Больше всех на свете.

Лея закрыла глаза, чувствуя, как её тело, чистое и умиротворённое, наконец полностью расслабляется. Запах геля для душа от их кожи смешивался с ароматом свежего белья. Это был новый запах. Запах их начала.

____________________________________

Больше в моем телеграмм канале!