Глава 10. Сюрприз

Рассвет разлился по спальне не яркой краской, а мягким, акварельным светом, постепенно вытесняя синеву ночи. Первой проснулась боль. Не резкая и громкая, как вчера, а глухая, разлитая по низу живота, тянущая и ноющая. Лея открыла глаза. Рядом Альберт спал с лицом, обращенным к ней, его дыхание было ровным и глубоким. В рассветном полумраке он казался не богом страсти, а просто мужчиной, её мужчиной, уязвимым в своей усталости.

Она замерла, прислушиваясь к сигналам своего тела. Казалось, каждая мышца в области таза, о существовании которых она раньше лишь догадывалась, теперь громко заявляла о себе. Было больно не так, чтобы невыносимо, но ощутимо и странно – напоминание о том, что её тело изменило форму, приспособилось, приняло в себя другого. В этом была и гордость, и легкое сожаление о безвозвратно ушедшей невинности.

Осторожно, словно двигая хрустальную конструкцию, она приподнялась на локте. Боль отозвалась тупым уколом в самой глубине.

— Ничего, — мысленно сказала она себе, — пройдет. По крайней мере я на это надеюсь...

Ей захотелось сделать для него что-то простое и доброе – приготовить кофе, поджарить тосты, создать это маленькое, домашнее чудо – совместный завтрак.

Девушка поставила ноги на пол. И мир накренился. При попытке сделать шаг острая, спазмирующая боль пронзила промежность, заставив её схватиться за край тумбочки. Лея стояла, затаив дыхание, пока волна не отхлынула, оставив после себя пульсирующую болезненность. Двигаться было больно. Сидеть, она уже понимала, будет, наверное, ещё больнее. Но желание побаловать его было сильнее.

Девушка оделась в его большую, пахнущую им футболку и на цыпочках, стараясь минимизировать движения тазом, словно неся внутри хрупкий сосуд, спустилась вниз. Каждая ступенька лестницы отдавалась эхом внизу живота. На кухне было прохладно и тихо. Она включила свет, и яркие лучи люстры больно ударили по глазам.

Действия, обычно автоматические, теперь требовали усилий. Дотянуться до кофемолки на верхней полке – потянуло мышцы. Наклониться за сковородой в нижнем шкафу – снова тот же резкий, знакомый укол. Она прислонилась к столешнице, ладонью непроизвольно прижавшись к низу живота, и закрыла глаза, дожидаясь, пока неприятные ощущения утихнут. В этот момент она, наверное, и выглядела особенно хрупко и потерянно.

Именно так её и увидел Альберт. Он стоял в дверном проеме, босой, в боксерах, его волосы были взъерошены, но сон в его глазах испарился мгновенно, сменившись мгновенной, острой тревогой. Он не просто вошел на кухню – он ворвался в её пространство тишины и боли.

— Лея? — его голос, ещё хриплый от сна, прозвучал резко. Он был рядом в два шага, его руки обхватили плечи девушки и повернули к себе. Его взгляд, быстрый и сканирующий, скользнул по её бледному лицу, задержался на руке, прижатой к животу. — что случилось, милая? Где болит?

В его панике была такая искренняя забота, что ей стало почти стыдно за свою слабость.

— Всё... всё в порядке, — выдохнула она, пытаясь улыбнуться. Улыбка получилась кривой. — просто после вчерашнего... немного непривычно. Болит... вот тут. — девушка смущенно махнула рукой вниз, не решаясь назвать словами.

Лицо Альберта преобразилось. Паника отступила, сменившись глубоким пониманием и она это уловила легкой, но отчетливой тенью вины. Он притянул её к себе, но не в страстном объятии, а в защитном, осторожном, будто боялся причинить еще боль.

— О, маленькая моя... Прости меня. Я должен был быть ещё нежнее. Это естественно. Твоё тело пережило... значительное событие. Мышцы, ткани – всё это растянулось, испытало нагрузку.

Мужчина отстранился, держа её за руки, и его взгляд стал серьезным, почти врачебным.

— Слушай меня внимательно. Я настоятельно хочу, чтобы ты сходила к гинекологу. Сегодня. Просто для осмотра. Чтобы исключить любые травмы, убедиться, что у тебя всё хорошо. Я позвоню, всё устрою. Но сначала...

Он сделал паузу, и в его глазах, помимо заботы, вспыхнула та самая, знакомая ей теперь, хитрая искра исследователя, смешанная с беспокойством.

— Сначала я хочу сам оценить ситуацию. Я буду предельно осторожен. Доверяешь мне?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

Да, доверяла.

Безоговорочно.

Он легко, как ребенка, поднял её и усадил на широкую, прохладную столешницу кухонного острова из темного гранита. Камень холодил кожу бедер под тонкой тканью футболки. Он мягко, но уверенно раздвинул её колени и встал между ними, опустившись немного, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Расслабься и дыши, — его голос стал низким, успокаивающим, гипнотизирующим. — я только посмотрю.

Его пальцы, теплые и уверенные, скользнули под край белья Леи. Его прикосновение было не любовным, а диагностическим, но от этого не менее интимным. Он очень аккуратно раздвинул нежные, всё ещё слегка отечные складки её плоти. Лея зажмурилась, вцепившись пальцами в холодный камень столешницы, всем телом готовясь к боли.

— Я только проверю чувствительность, — прошептал он, и его палец мягко коснулся входа. Он не стал настаивать, но медленно, миллиметр за миллиметром, начал вводить его внутрь.

Острой, жгучей боли хватило на сантиметр. Её тело вздрогнуло, как от удара током, напряглось и резко, рефлекторно, вытолкнуло его палец наружу. Она вскрикнула – коротко, резко, как раненый зверек.

— Хорошо, хорошо, я понял, — тут же успокоил он, полностью извлекая палец. Его лицо было сосредоточенным. — очень чувствительно. Естественная реакция. Но теперь – расслабься. Боль уходит.

И прежде чем она успела опомниться, его большой палец, всё ещё влажный и скользкий, нашел её клитор – нежный, спрятавшийся от боли бугорок. Он коснулся его не для возбуждения, а как некоего «переключателя». Легко, едва заметно, кончиком пальца он начал водить по нему крошечные, успокаивающие круги, не надавливая, а просто лаская.

Контраст был шоковым и невероятным. Острая внутренняя боль, ещё не утихшая, встретилась с этим ласковым, дразнящим прикосновением снаружи. Боль стала отступать, растворяясь в волне тепла, которая разлилась от точки его касания. Лея невольно застонала, глухо, сдавленно, и прикусила губу, чтобы не закричать. В её стоне было и облегчение, и остаточная боль, и пробуждающееся, вопреки всему, желание.

— Видишь? — его голос прозвучал прямо у её уха, горячий и влажный. — твоя маленькая, тесная дырочка... Она героически приняла меня. Растянулась. И теперь ей нужно время и покой, чтобы вернуться в норму и запомнить новую форму. Поэтому мы идем к врачу и это не обсуждается. Сегодня. Я настаиваю. Обещай мне.

В его тоне не было места спору. Это была забота, выкованная из стали.

— Хорошо. Обещаю, — выдохнула она, открывая глаза и встречая его серьезный, беспокойный взгляд.

Мужчина кивнул, удовлетворенно, и наклонился, чтобы поцеловать её. Этот поцелуй был другим – быстрым, твердым, печатью на их договоре. Затем он помог ей слезть со столешницы, поправил на ней футболку, будто застегивая халат пациентки после осмотра.

— А теперь никаких телодвижений.

Он усадил Лею на мягкий стул и вернулся к брошенному завтраку. Теперь он двигался по кухне с сосредоточенной эффективностью, и вскоре аромат свежесмолотого кофе и подрумянивающегося бекона наполнил дом.

Через две минуты он принес два подноса. На её – омлет с сыром и зеленью, идеально сложенный, тонкие ломтики авокадо, горсть малины. И большой стакан воды.

— Пей больше, — сказал его взгляд. Свой поднос он поставил на стол.

Они завтракали молча. Боль всё ещё тихо ныла внутри, но она стала фоновым шумом, мелким неудобством на фоне этого огромного, нового чувства – не просто страсти, а ответственности, заботы и той тихой, повседневной совместности, которая, возможно, и была самой главной наградой. Их первое утро началось не с поцелуя, а с диагноза и обещания защиты, и это было, пожалуй, даже больше, чем страсть.

***

Альберт вёл машину одной рукой, а другую положил на её колено, его большой палец время от времени совершал успокаивающие, ленивые движения. Лея сидела, прижавшись спиной к прохладной коже сиденья, стараясь распределить вес так, чтобы не давить на больное место. Каждая кочка на дороге отзывалась лёгким, но отчётливым дискомфортом, и она видела, как он украдкой смотрел на неё, сжимая руль чуть сильнее, когда она непроизвольно морщилась.

— Тебе точно удобно? — спросил он уже в десятый раз, останавливаясь на светофоре. — может, подложить что-то под спину?

— Со мной всё в порядке, Альберт, — ответила она, кладя свою руку поверх его. Его беспокойство было трогательным и немного смешным. — я не фарфоровая.

Он фыркнул, но не стал спорить. Атмосфера в машине была плотной, от тишины, нарушаемой лишь шёпотом радио, и от напряжённого ожидания. Лея смотрела в окно, наблюдая, как проплывают знакомые улицы. Теперь они казались другими. Она смотрела на них глазами женщины, а не девушки. Это странное, новое знание о себе самом было одновременно пугающим и волнующим.

Клиника оказалась современным, светлым зданием с панорамными окнами. Альберт припарковался, обошёл машину и открыл ей дверь, предлагая руку для поддержки, как будто она выздоравливала после серьёзной операции. В холле пахло кофе и антисептиком. Он подошёл к стойке администратора, назвал имя, и через несколько минут к ним вышла женщина – доктор Белла.

Она была молодой, лет тридцати пяти, с тёплыми карими глазами и спокойной, ободряющей улыбкой. На ней был белый халат поверх элегантного платья.

— Лея Эспосито? Я доктор Белла. Проходите, — её голос был мягким, но уверенным. Она кивнула Альберту. — подождите здесь, пожалуйста. Это не займёт много времени.

Альберт сжал руку Леи, прежде чем та отпустила её.

— Я жду тебя, — сказал его взгляд. Он устроился в кресле в коридоре, прямо напротив двери, и достал телефон, чтобы засечь всё время, что её нет рядом.

Кабинет был светлым, стерильно чистым, но не пугающим. На столе стояла небольшая ваза с живыми цветами. Доктор Белла предложила ей сесть.

— Расскажите, что вас беспокоит, — сказала она, и в её тоне не было ничего, кроме готовности выслушать.

И Лея, подбирая слова, смущаясь и краснея, начала рассказывать. О вчерашней ночи. О первом сексе. О боли, которая пришла утром – тянущей внизу живота и острой, жгучей внутри, когда она пыталась двигаться или даже просто сидеть ровно. Она говорила тихо, опустив глаза, но доктор Белла слушала, не перебивая, её взгляд был полным понимания.

— Всё ясно, — мягко сказала врач, когда Лея замолчала. — это очень естественная история. Давайте проведём осмотр, чтобы полностью успокоить и вас, и вашего молодого человека, который, судя по его лицу в коридоре, переживает не меньше вас.

Она провела Лею за ширму, объяснила, как лечь в гинекологическое кресло. Само кресло, холодное и незнакомое, вызвало новый приступ страха, но голос Беллы, спокойный и инструктивный, помогал.

— Расслабьтесь, дышите ровно. Сейчас будет немного неприятно, но я буду максимально аккуратна.

И она была аккуратна. Её пальцы в стерильных перчатках касались с такой профессиональной, безличной нежностью, что было почти не больно. Лишь когда зеркало коснулось воспалённых тканей, Лея вздрогнула и закусила губу.

— Хорошо, я вижу, — проговорила Белла, заглядывая внутрь. — есть небольшой отёк, микроскопические разрывы девственной плевы, абсолютно в пределах нормы для первого полового акта. Никаких опасных трещин, кровотечения или признаков инфицирования нет. Ваше влагалище, — продолжала она уже обычным, почти лекторским тоном. — это мышечный орган. Оно приняло нового партнёра, новую форму, растянулось. Сейчас оно просто «помнит» эту форму и немного воспалено из-за непривычной нагрузки. Всё заживёт за пару дней.

Лея выдохнула с облегчением, которое было таким физическим, что её тело обмякло в кресле.

— Скажите, Белла... а когда можно... снова? — прошептала она, чувствуя, как горит всё её лицо.

Доктор Белла сняла перчатки и улыбнулась, садясь на врачебный стул рядом.

— Слушайте своё тело. Когда боль утихнет, когда вы почувствуете готовность. Но первые два-три раза я рекомендую быть особенно нежными. Дайте тканям адаптироваться, привыкнуть. Пользуйтесь дополнительной смазкой, даже если вам кажется, что её достаточно. А потом – действуйте, как нравится. Главное – взаимное желание и комфорт.

Она помогла Лее подняться и выйти из-за ширмы, дав время одеться. Пока Лея застёгивала джинсы, врач выписала ей рекомендацию на нейтральный, заживляющий гель и мягкое обезболивающее на случай, если дискомфорт будет мешать спать.

— Вы абсолютно здоровы, Лея, — сказала Белла, когда та вышла. — поздравляю вас. Первый раз с любимым человеком – это прекрасно. Теперь просто дайте себе время.

Лея вышла из кабинета, и её глаза тут же встретились с глазами Альберта. Он вскочил с кресла, и на его лице было такое напряжённое ожидание, что она не выдержала и улыбнулась, широко и облегчённо.

— Всё хорошо, — сказала она, подходя к нему. — всё абсолютно нормально. Просто... моё тело приняло новую форму и полностью приняло тебя.

Он закрыл глаза на секунду, и всё его тело дрогнуло от сброшенного напряжения. Альберт не стал расспрашивать при докторе, просто кивнул Белле, которая стояла в дверях с той же тёплой улыбкой, и крепко обнял Лею, прижав к себе.

— Спасибо, доктор, — бросил он через плечо, и голос его был немного хриплым.

Они молча вышли из клиники, и снова сели в машину. Но теперь атмосфера в салоне была совершенно иной. Напряжение улетучилось, сменившись лёгкой, почти эйфорической усталостью. Альберт завёл двигатель, но не тронулся с места. Мужчина повернулся к ней, положил руку на её шею и мягко провёл большим пальцем по её щеке.

— И вот ещё что, — сказал он, и в его глазах зажглись те самые озорные огоньки, которые она так любила. — я купил билеты. Завтра, в 18:20. Мы улетаем на две недели.

Лея замерла, её мозг отказывался обрабатывать информацию.

— Что? Куда? На две недели? Но как же работа, вещи... — она затараторила, поражённая.

Он улыбнулся, довольный её реакцией.

— Всё улажено. Вещи соберём сегодня. А куда... — он сделал драматическую паузу, наслаждаясь моментом. — это сюрприз. Ты узнаешь в аэропорту, милая.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза. Боль, страх, смущение от осмотра – всё это растворилось, унесённое этой новой, безумной волной. Отпуск. С ним. На две недели.

— Альберт... я... — она не нашла слов. Вместо этого она потянулась к нему, обвила руками его шею и поцеловала. Это был долгий, сладкий, благодарный поцелуй, в котором было «спасибо» и за заботу, и за этот безумный, чудесный сюрприз.

Он ответил ей с той же нежностью, затем, чуть отстранившись, улыбнулся.

— У нас есть ровно сутки, чтобы приготовиться к побегу.

— Но в честь чего отпуск...

— А что мне нельзя свозить любимую девушку на отдых? Тем более есть и причина на это. Ты больше не невинная девочка. Этот отпуск можешь считать моим подарком в честь этого.

— Альберт... — глаза Леи наполнялись слезами. — спасибо большое, но не стоило...

— Стоило, Лея, — перебил он её. — ты заслуживаешь отдыха после этого. И не думай спорить со мной.

— Ты неисправим, Делякур.

И он тронулся с места, а Лея откинулась на сиденье, глядя на мелькающие за окном улицы. Город уже не казался просто фоном. Он казался точкой отправления. Боль в теле ещё тихо напоминала о себе, но теперь это было напоминание не о страхе, а о начале пути. И впереди у них было море, солнце и две недели, принадлежащие только им. Она улыбнулась, глядя на его профиль, и положила свою руку ему на бедро. Они ехали домой. Но дом, она чувствовала, теперь был везде, где был он.

***

Они вернулись домой, и тихая, утренняя атмосфера спальни сменилась теперь энергией предвкушения. Забота в глазах Альберта сменилась деловой сосредоточенностью, но в ней сквозила та же нежность — он теперь оберегал не её здоровье, а её радость.

— Покажи мне свой самый большой чемодан, — сказал он, снимая пиджак. — и не пытайся ничего поднимать. Ты – главная по составлению списка и по выбору нарядов. Я – главный по упаковке и переноске тяжестей.

Они поднялись в гардеробную, и Альберт выкатил оттуда два больших чемодана премиум-класса — один серебристый, другой чёрный, как их машина.

— Так, сюрприз, значит, тёплый, — рассуждала вслух Лея, открывая дверцы своего гардероба. Её глаза загорелись. Боль отступала на второй план, уступая место азарту сборов. — значит, нужна открытая одежда. Много открытой.

Она начала вытаскивать вещи, и Альберт наблюдал за этим, как за магическим ритуалом. Пять купальников – два классических бикини, слитный с высоким разрезом цвета заката, изящный танкини в горох и дерзкое монокини с металлическими кольцами. Каждый он принимал из её рук, аккуратно раскладывая на кровати.

— Этот, — он указал на монокини, — надеваешь только когда мы одни. Или я буду вынужден драться за тебя с каждым встречным.

Затем пошли платья. Лёгкие, струящиеся, шифоновые и льняные – цвета морской волны, белоснежное, солнечно-жёлтое, пламяно-красное и нежно-персиковое с открытой спиной. К ним – несколько шорт и топы, которые скорее были намёком на одежду: с открытыми плечами, животами, почти целиком из кружева.

— Ты собираешься меня сводить с ума, — констатировал Альберт, складывая очередной топик. — или сводить с ума весь курорт. Полагаю, и то, и другое.

Он собрал свои вещи быстрее и аскетичнее: три пары плавок, несколько шорт, поло и простых футболок, пару рубашек на пуговицах на вечер. Его вещи заняли лишь треть пространства в его чёрном чемодане.

Пока Альберт с почти военной точностью укладывал вещи, пользуясь системой свёртков и разделителей, Лея аккуратно присела у туалетного столика и открыла свою большую косметичку-органайзер. Она начала наполнять прозрачные отделения косметикой.

Каждый предмет она клала обдуманно, представляя, как будет наносить макияж под звук океана или перед ужином при свечах.

Пока она была занята этим, Альберт, закончив с основными чемоданами, открыл свою небольшую дорожную сумку для туалетных принадлежностей. Он положил туда стандартный набор: бритву, гель, дезодорант. А затем, убедившись, что Лея не смотрит, открыл потайное отделение. Его движения были быстрыми и точными. Он положил туда: Небольшой флакон с прозрачной силиконовой смазкой. Компактный, изящный вибратор в форме изогнутой палочки, почти бесшумный и водонепроницаемый. Идеальный для пляжа или душа. И несколько предметов, которые он приобрёл после долгих раздумий, но ещё ни разу не использовал с ней: пара мягких силиконовых наручников на липучке, шелковая повязка на глаза тёмного цвета и лёгкий кожаный ремешок-плеть. Это были намёки, возможности, приглашение к новой игре, когда она будет к этому готова. Он захлопнул отделение на кодовый замок.

Он подошёл к Лее сзади, обнял её за талию и посмотрел на отражение в зеркале.

— Готово? — спросил он, целуя её в висок.

— Почти, — она улыбнулась ему в зеркало, закончивая сбор косметики.

Чемоданы были закрыты, ключи от дома лежали на видном месте, а в воздухе витало электрическое ощущение надвигающегося побега. Лея стояла посреди спальни, глядя на собранные сумки. Её тело всё ещё напоминало о себе лёгкой ноющей болью, но теперь это чувство было похоже на след от крыла бабочки – знак перерождения, а не травмы. Она думала о купальниках и платьях, о солнце и незнакомом небе. Альберт же, поправляя замок на своём чемодане, думал о том, что спрятано внутри, и о новых гранях их близости, которые им предстояло открыть вместе под шум прибоя. Их совместное путешествие начиналось не в самолёте завтра, а вот здесь, в этой комнате, в тишине перед бурей.

***

Их машина мягко остановилась у зоны вылета аэропорта. Воздух был прохладен и свеж, пахнул мокрым асфальтом после ночной росы и далёким, едва уловимым ароматом кофе. Лея вышла из машины, и её сразу охватил этот особый, ни с чем не сравнимый холодок – предвкушение полёта, смешанное с легкой сюрреалистичностью раннего утра.

Альберт передал ключи парковщику в безупречной униформе, и тот, едва взглянув на билеты в его руке, кивнул с почтительным «Buon viaggio, signore». Их багаж мгновенно оказался на тележке у портье, который двинулся впереди них, прокладывая путь сквозь ещё сонную тишину утреннего терминала.

Здание аэропорта, обычно шумное и суетливое, в этот предрассветный час дышало спокойно. Широкие стеклянные стены отражали первые лучи, полы из полированного камня звенели под каблуками редких пассажиров. Воздух был стерильно чист, с едва уловимыми нотами свежесваренного эспрессо из открывающейся кофейни и сладковатым запахом свежей выпечки. Лея шла, прижавшись к Альберту, её рука лежала на его согнутой в локте руке. Под тонким пиджаком Альберта она чувствовала твёрдый мускул и тепло. Каждый его шаг был уверенным, властным, словно он не просто пассажир, а хозяин этого пространства и предстоящего путешествия.

Он повёл её не к общим стойкам, а в сторону уединённой зоны, отмеченной дискретной вывеской «Приватная зона». Здесь не было очередей, лишь низкий бархатный диван, стеклянный столик с орхидеей и стойка из тёмного дерева, за которой две девушки в безупречно сидящей форме встречали их безмолвными, профессиональными улыбками.

Легкий, почти незаметный блеск мелькнул в их глазах. Процедура заняла считанные минуты. Их паспорта мягко скользнули по считывателю, билеты уже были в системе. Альберт лишь подтвердил данные, а девушка напечатала посадочные талоны на плотной, шелковистой бумаге. Багаж, уже снабженный ярлыками с маркировкой «FIRST» и «DENPASAR (DPS)», бесшумно скрылся на конвейерной ленте, ведущей в недра аэропорта. Ничего не нужно было взвешивать, беспокоиться о лишнем килограмме. Всё было решено, улажено, предусмотрено.

Они прошли паспортный контроль по отдельному коридору. Офицер, бросив взгляд на их талоны, поставил штамп с тихим, одобрительным щелчком и кивнул:

— Удачной поездки.

Прекрасное место. И Лея, ещё не зная правды, уже улыбнулась в ответ, чувствуя, как тайна сгущается, становится почти осязаемой.

Затем – приватный зал ожидания. Пространство, больше похожее на бутик-отель: глубокие кожаные кресла, тихий гул разговоров на разных языках, бар с изобилием и дымящиеся чашки капучино. Они сели у огромного панорамного окна, выходящего на лётное поле. На серой бетонной полосе в лучах восходящего солнца грелся мощный, стремительный лайнер с сине-белой ливреей авиакомпании. Лея смотрела на него, заворожённая. Куда? Рим? Париж? Может, Карибы? Она перебирала в уме варианты, но Альберт хранил ледяное, довольное молчание, попивая эспрессо.

Именно тогда, когда он положил свою ладонь поверх её руки на столике, по залу, мягко, но чётко, разнеслись первые слова объявления на итальянском, а затем на безупречном английском:

«Внимание, пожалуйста. Рейс AZ 678 в Бали, начинает посадку через выход B7. Пассажиры первого и бизнес-класса приглашаются на посадку.»

Слово «Бали» прозвучали для неё как удар грома в ясном небе. Сначала они просто не уложились в голове. Бали. Остров Бали. Индонезия. Это было настолько далеко, настолько нереально, настолько из разряда несбыточных фантазий, что её мозг отказался это обрабатывать. Она замерла, её пальцы непроизвольно сжались под его ладонью. Затем она медленно, как в замедленной съёмке, повернула голову и уставилась на Альберта. Её глаза, широко распахнутые, искали в его лице насмешку, шутку, объяснение.

— Бали? — её голос был тихим, хриплым от невероятного изумления, едва слышным в шуме зала. — там сказали... Бали? Тот самый остров? Другой конец света?

Он смотрел на неё, и в его карих глазах плескалось море удовлетворения, нежности и той хитрой, мальчишеской радости, которую испытываешь, когда сюрприз удался на славу. Он видел, как по её лицу проносятся тени: недоверие, шок, ослепительная радость, лёгкая паника от масштаба происходящего.

— Тот самый, — кивнул он, его губы растянулись в широкой, беззаботной улыбке. — всё ради тебя, Лея. Ты заслужила не просто отпуск. Ты заслужила полное погружение в другую реальность. Чтобы забыть о боли, о заботах, обо всём, кроме песка между пальцами, шума прибоя и меня.

Она продолжала смотреть на него, словно он говорил на незнакомом языке. Её губы дрожали.

Бали.

Это слово звучало в её ушах как заклинание, вызывая из глубин памяти образы террас, резных храмов, бирюзовых лагун. Место из снов, которое она никогда не осмеливалась даже вписать в список «когда-нибудь».

— Я... я в полном шоке, — выдохнула она, и слёзы навернулись на глаза, но это были слёзы чистого, немыслимого счастья. — Альберт, это же... это же безумие.

— Самое лучшее, что я могу себе позволить, — поправил он мягко, поднимаясь и протягивая ей руку. — это позволить себе видеть твоё лицо прямо сейчас. Теперь идём. Наш самолёт, кажется, ждёт именно нас.

Посадка была бесшовным продолжением этой реальности первого класса. Их проводили не через общий трап, а по тихому коридору с ковровой дорожкой прямо к двери самолёта. У входа стюардесса с безукоризненной укладкой и улыбкой, в которой читалось не просто профессиональное радушие, а почтительное внимание, встретила их:

— Добро пожаловать на борт. Позвольте проводить вас.

И они шагнули внутрь. Лея замерла на секунду на пороге. Это не был салон самолёта в её понимании. Это был оазис в небе. Тишина. Прохладный, идеально свежий воздух. Приглушённый свет. И пространство... Личные сидения из мягчайшей кожи цвета темного дуба, развёрнутые друг к другу так, что они образовывали уединённую гостиную. Широкие откидные столики из полированного дерева, пуховые пледы и подушки, уже ждавшие их. Их места были в самом первом ряду, у иллюминатора, вдалеке от остальных пассажиров, в своём собственном мире.

Альберт помог ей снять лёгкую кофту, его пальцы на мгновение задержались на её талии – твёрдое, знакомое прикосновение, напоминание о его присутствии. Она опустилась в кресло, и оно мягко, бесшумно приняло её форму. Кожа была прохладной и нежной на ощупь. Лея смотрела в иллюминатор, но видела не крыло самолёта, а калейдоскоп образов: вулканы, джунгли, океан.

Когда все расселись, по салону раздался спокойный, бархатный голос командира экипажа, приветствуя пассажиров на борту рейса AZ 678. Он говорил о погоде, времени в пути, обещал плавный полёт. И затем, словно ставя финальную точку в её изумлении, по внутрисамолётной радиосети прозвучало:

— Наш прямой перелёт до Бали, продлится приблизительно четырнадцать часов. Экипаж сделает всё, чтобы ваше путешествие было максимально комфортным. Приятного полёта.

«Четырнадцать часов. Бали».

Эти два понятия слились воедино, окончательно ввергая её в состояние блаженного ступора. Она перевела взгляд на Альберта. Он уже снял пиджак, закатал рукава рубашки, его поза была расслабленной, а взгляд – тёплым и спокойным, будто они отправлялись на пикник.

— Половина суток в воздухе, — прошептала она, как бы проверяя реальность.

— И каждую минуту из них я буду здесь, — ответил он просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — с тобой.

В этот момент старшая стюардесса прошла по проходу, мягко, но чётко объявляя на нескольких языках:

— Дамы и господа, мы готовы к вылету. Просим занять свои места, пристегнуть ремни безопасности и привести спинки кресел в вертикальное положение.

Тихие щелчки ремней прозвучали по всему салону. Лея потянулась за своим ремнём, но внезапно её пальцы, обычно такие ловкие, стали непослушными. Волнение, накопившееся за утро, смешалось с внезапной, острой вспышкой страха. Не страха полёта, самолёты её не пугали. Это был страх перед безмерностью происходящего. Перед гигантской птицей из металла, которая сейчас оторвёт их от земли и унесёт через континенты и океаны в место, столь же далёкое, как луна. Её дыхание спёрло, сердце заколотилось где-то в горле.

Альберт увидел это мгновенно. Не сказав ни слова, он наклонился к ней. Его большие, тёплые, уверенные руки покрыли её холодные, дрожащие пальцы. Он взял металлическую пряжку, медленно, тщательно вставил язычок в замок. Раздался твёрдый, уверенный щелчок. Альберт проверил свой ремень, затем его рука снова нашла её руку на подлокотнике, что разделял их кресла. Но он не просто взял её. Он полностью накрыл её своей ладонью, заключил в свой кулак, как бы вбирая в себя весь её внезапный ужас, всю неуверенность.

Самолёт начал движение. Сначала медленное, величавое таксирование. Потом разворот, остановка, и мощный, нарастающий рёв двигателей, вжимающий в кресла. Лея замерла, её взгляд прилип к иллюминатору. Полоса под ними превратилась в мелькающую серую ленту, затем земля резко ушла вниз, и крыло самолёта разрезало клубящееся облако. Давление в ушах, нарастающий гул... и чувство невесомости, когда колёса окончательно оторвались от бетона.

— Дыши, моя девочка, — его голос, низкий и твёрдый, прозвучал прямо у её виска, прорезая гул. Он был таким близким, таким реальным. — я здесь. Рядом. Смотри на меня.

Лея с усилием оторвала взгляд от удаляющейся земли и встретилась с его глазами. В них не было ни тени тревоги, только абсолютная, непоколебимая уверность и та бездонная любовь, которая, казалось, могла удержать на плаву целый мир. Альберт поднёс её руку, всё ещё зажатую в его, к своим губам и поцеловал её костяшки – не нежно, а сильно, почти болезненно, как будто ставил печать, заклинание.

— Я никуда от тебя не уйду. Ни здесь, ни на Бали, ни в каком другом уголке этой планеты. Мы летим вместе.

И в этот момент что-то щёлкнуло внутри неё. Ледяная хватка страха ослабла. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, и воздух снова наполнил её лёгкие. Дрожь в руке утихла. Она не перестала бояться полностью, где-то глубоко внутри остался лёгкий, щекочущий трепет высоты и неизвестности. Но теперь это был их общий трепет. Его рука была её якорем, его взгляд компасом.

Она обернулась к иллюминатору. Теперь под ними лежало бескрайнее море пушистых облаков, залитое ослепительным утренним солнцем. Флоренция, Италия, вся её прежняя жизнь осталась там, внизу, в прошлом, за этой белой пеленой. А впереди, сквозь четырнадцать часов сияющей синевы, лежал райский остров, и её рука была в его руке – самой прочной, самой надёжной точкой опоры во всей этой необъятной, захватывающей дух вселенной. Она откинулась на спинку кресла, выдохнула и впервые за многие месяцы позволила себе просто быть любимой, охраняемой, уносимой в самую прекрасную сказку. Она закрыла глаза, чувствуя тепло его ладони на своей коже, и улыбнулась. Они летели. Всё только начиналось.

_____________________________________

Больше в моем телеграмм канале!