Глава 8. Голодные игры

Дождь стучал по крыше седана не каплями, а словно горстью мелких камней. Это был не фон, это был метроном, отсчитывающий последние секунды спокойствия в жизни Альберта. Он свернул на подъездную дорогу к зданию из потемневшего бетона. Оно не просто стояло на земле — оно давило на неё, как надгробие на свежую могилу.

Он был не агентом здесь. Он был воплощением последствий.

Процедура въезда была отработана до автоматизма. Вспышка ксивы с печатью AISI. Холодные кивки охранников. Серия стальных дверей, каждая из которых с оглушительным лязгом захлопывалась, отсекая его от внешнего мира, от Леи, от всего, что было хорошего. Воздух внутри был густым и спертым, пахнущим озоном от дешевых флуоресцентных ламп, хлоркой, пытающейся перебить запах человеческого пота, страха и отчаяния.

Его проводили в комнату для свиданий. Не для допросов — для свиданий. Ирония заставила его усмехнуться в уголках губ. Комната была уродливо интимной: стол, два стула, прикрученных к полу, видеокамера под потолком с красным горящим глазком. Мужчина остался стоять, положив ладони на холодный пластик стола, чувствуя, как каждая мышца его спины натянута, как тетива.

Ждать пришлось недолго. Дверь открылась, и в комнату вошла она.

Клэр.

Она казалась меньше, чем в его памяти. Тюремная роба висела на ней мешком, подчеркивая худобу. Короткие, когда-то дерзкие волосы, теперь были просто короткими. Её глаза, в которых он тонул когда-то, теперь были тусклыми и уставшими. Но они вспыхнули, увидев его. Искрой надежды? Триумфа? Он не стал вдаваться в подробности.

— Альберт, — её голос был хриплым от сигарет, но в нем пробивалась знакомая мелодия.

Он проигнорировал это. Его собственный голос прозвучал плоским, лишенным тембра, как скрежет металла по бетону.

— Ты знаешь где Лея?

Клэр сделала вид, что не понимает, притворно нахмурившись.

— Лея?  Твоя подстилка на работе? Что с ней?

— Закрой рот нахуй. Не смей про неё так говорить, маленькая дрянь, — он оттолкнулся от стола и сделал шаг вперед. Всего один. Но этого хватило, чтобы она инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на дверь. — ты, мразь, заставила своих уебков, чтобы они сделали ей больно. У неё на теле шрамы из-за тебя.

В глазах Клэр промелькнуло что-то дикое, ревнивое и злое.

— О, как трогательно. Великий агент Альберт не смог защитить свою маленькую принцессу. Какая жалость.

— Всё, моё терпение кончилось, Клэр. Ты тронула её. Единственное, что у меня было. Единственный мой свет, — Альберт подошел к зеркалу с односторонним обзором и постучал по стеклу костяшками пальцев. — отведите её в комнату №7.

Лицо Клэр вытянулось.

— Какую еще комнату? — её голос дрогнул. Охранники вошли, взяв Клэр под руки. — Альберт! Что ты делаешь? Ты не можешь так поступить со мной!

Он повернулся к ней, и его лицо впервые оказалось так близко к её лицу. Он видел каждую пору, каждую морщинку страха.

— Сегодня я не агент AISI, Клэр. Сегодня я – последний человек, которого ты увидишь за всю свою ничтожную жизнь.

Он шел за ними по бесконечному серому коридору. Её попытки вырваться, её мольбы тонули в монотонном гуле вентиляции. Комната №7. На табличке ничего не было написано. Просто цифра. Охранники втолкнули девушку внутрь, и Альберт вошел следом. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Комната была холодной. Слишком чистой. Слишком белой. Хирургический стол с кожаными ремнями по центру. Яркая лампа-прожектор. Стеклянные шкафы, за которыми ровными рядами лежали инструменты — не медицинские, а те, что используются для «активного допроса».

Альберт медленно снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула. Мужчина подошел к одному из шкафов. Замок щелкнул, отскакивая под его кодом. Он выбрал скальпель. Не большой, не грозный. Маленький, с тонким, как волос, лезвием. Он блеснул под безжалостным светом, словно холодная слеза.

Клэр, уже пристегнутая к столу, смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Её дыхание было частым и поверхностным.

— Ты знаешь, зачем нужны прорезы, Клэр? — его голос был почти ласковым, лекторским. Он подошел к изголовью, его тень накрыла её. — это не для того, чтобы причинить боль. Боль – это побочный эффект. Это чтобы оставить память. Чтобы, когда всё зарастет, твоё тело помнило каждый миллиметр моего внимания. Чтобы твоя кожа стала картой моего гнева.

— Что ты собираешься делать со мной?...

Он промолчал.

Лезвие коснулось кожи девушки чуть выше ключицы. Холодок заставил её вздрогнуть. Потом пришлось острое, жгучее ощущение. Не глубоко. Точно. Он вел лезвие медленно, оставляя за собой тонкую алую линию. Она вскрикнула — коротко, отрывисто. Он переместился на предплечье. Ещё один разрез. Параллельный. Идеальный.

Он работал молча, методично, превращая кожу Клэр в пергамент, на котором писал свою месть. Её крики перешли в рыдания, потом в сдавленные всхлипы. Он наблюдал за этим с отстраненным, почти клиническим интересом. Мужчина не испытывал удовольствия. Только холодное, безразличное удовлетворение от хорошо выполняемой работы.

Наконец, он отложил скальпель в металлический лоток с тихим звоном. Подошел к сейфу в углу. Дверца открылась. Внутри лежали оружия.

Он вставил магазин, передернул затвор, загнав патрон в патронник. Звук был твердым, уверенным.

— Колени, — произнес он, подходя к столу. — чтобы ты никогда не смогла подойти к ней снова.

Выстрел был оглушительным в замкнутом пространстве. Её тело дернулось, изуродованное колено превратилось в кровавое месиво. Крик сорвался в немой, беззвучный стон.

— Локти. Чтобы ты не могла протянуть к ней руки.

Выстрел.

— Плечи. Чтобы ты не могла нести тяжесть того, что сделала.

Выстрел.

Он стоял над ней, глядя на то, во что она превратилась. Дышащее, хрипящее, обездвиженное существо, залитое кровью и горем. Никакой ярости не осталось. Никакой ненависти. Только абсолютная, космическая пустота. И знание, что это необходимо.

— Ты посмела тронуть моё сокровище, мою любовь, теперь ты понимаешь, какой ценой тебе это обошлось? — он сделал последний шаг. Приставил дуло ко лбу, прямо между её глазами, в которых не осталось ничего, кроме животного, неосознанного ужаса перед небытием. — я предупреждал тебя, и не раз, чтобы ты оставила её, блядь, в покое, но, видимо, тебя настолько сильно оглушила любовь, что ты ничего, кроме меня, не видишь перед собой. Ты попросту не услышала моих слов, теперь пришло время расплаты. Ты мучалась тут лишь 30 минут, а Лея мучалась двое суток. Я вырву твою глотку и твои органы этими руками. Ты подписала себе смертный приговор, осмелев тронуть мою девушку.

— Чем она тебя так зацепила?!

— Она живая, настоящая, не то, что ты и твои силиконовые сиськи и накаченные губы.

— Не трогай меня, Альберт, пожалуйста.

Он не сказал ни слова. Просто наклонился чуть ближе, чтобы она в последний миг увидела в его глазах не человека, а пустоту.

— Ты ничтожество, Клэр. Такое же ничтожество, как и твоя семья. А ведь ты свою семью убила.

Курок спустился с тихим щелчком. Звук выстрела прокатился по стерильной комнате и угас.

Альберт разрядил оружие, убрал его. Оделся. Подошел к раковине, тщательно вымыл руки, смывая с пальцев крошечные брызги, которые могли быть и не быть. Он не смотрел на стол.

Когда он вышел в коридор, дождь стучал по узким оконным проемам. Метроном отсчитал своё.

— Отчет: подозреваемая оказала сопротивление при конвоировании. Ликвидирована, — сказал он одному из сотрудников. Голос был ровным, служебным.

Он сел в машину и взял курс в больницу. К Лее. К своему свету. Оставив за собой в белой комнате лишь тишину и медленно расплывающееся по кафелю алое пятно.

Спустя 10 дней.

Дверь в палату была приоткрыта. Альберт заглянул в щель и увидел её. Лея стояла у окна, спиной к нему, одетая не в больничный халат, а в свои собственные, знакомые до боли джинсы и просторную белую блузку. Солнечный свет, упрямый и яркий, несмотря на поздний час, играл в её черных волосах, которые она, судя по всему, только что распустила. Она смотрела не на улицу, а на свое отражение в стекле, будто заново узнавая собственное лицо.

Он постучал костяшками пальцев в дерево, и она обернулась. На её лице не было той восковой бледности, что была 10 дней назад. Щёки порозовели, а в глазах снова появился живой, трепетный свет.

— Альберт, — произнесла она, и его имя на её устах прозвучало как самое долгожданное слово.

Мужчина переступил порог, и больничный воздух, насыщенный запахами антисептиков и остывшей еды, на мгновение показался ему не таким уж и противным.

— Я за тобой, милая, — просто сказал он, подходя и беря её руки в свои. Они были тёплыми. Живыми.

— Я думала, что ты не приедешь, — призналась она, смотря в пол.

— Я не мог не приехать за своей любимой девушкой, не говори глупости, девочка.

Врач, молодая женщина с усталыми, но добрыми глазами, зашла с кипой бумаг, вручила Лее выписку с рекомендациями и, улыбнувшись им обоим, сказала:

— Главное – покой и позитивные эмоции. Дом - лучшее лекарство.

Слово «дом» прозвучало для Альберта как благословение.

***

Альберт нёс её сумку, лёгкую, почти невесомую, в то время как она, взяв его под руку, шла медленно. Каждый шаг по блестящему больничному кафелю был для неё шагом к свободе. Лифт, вестибюль, и вот они вышли на улицу, где их встретил тёплый ветер, несущий ароматы цветущих лип и далёкого дождя. Лея задрала голову к небу, зажмурилась и глубоко вдохнула полной грудью.

— Наконец-то я приеду в любимый дом, — прошептала она.

Мужчина молча прижал её к себе, чувствуя, как под ладонью бьётся её сердце — настойчивый, уверенный ритм, который он боялся навсегда потерять.

Дорога до его дома прошла в тишине. Она сидела, прижавшись лбом к стеклу автомобиля, и смотрела на мелькающие огни, дома, людей. Мир, из которого она выпала на несколько дней, казался ей теперь новым и незнакомым, и она впитывала его, как ребёнок.

Альберт вёл машину осторожно, объезжая малейшие кочки, словно вёз хрустальную вазу. Он украдкой поглядывал на Лею, и комок волнения в его горле понемногу рассасывался, уступая место тёплому, всеобъемлющему чувству облегчения.

И вот ключ повернулся в замке, дверь распахнулась. Дом встретил их тишиной и мягкими сумерками. Альберт заранее зашёл и прибрался: на столе стоял букет гортензий, пахло свежесваренным кофе и печеньем, которое он пёк полдня, следуя кривым рецепту из интернета.

Лея замерла на пороге.

— Входи, — мягко сказал он. — это теперь и твой дом, милая.

— Когда ты... — она словно оцепенела. — когда ты успел перевезти мои вещи?

— За всё то время, что ты была в больнице, я перенес почти все твои вещи в мой дом. В наш дом.

Она сделала шаг, потом другой. Обвела взглядом комнату — книги, аккуратно сложенные на полке, её любимый плед, который он специально достал и развернул.

— Тут всё так поменялось, после моего последнего визита... — призналась она голосом, в котором дрожали слёзы.

Он помог ей снять обувь, убрал, потом взял на руки — легко, как перо, хотя сам дрожал от напряжения.

— Альберт! — рассмеялась она, обвивая его шею. — что ты делаешь?

— Несу свою принцессу, не брыкайся, Лея, не делай резких движений. Твои шрамы всё ещё болят.

Альберт донёс её до дивана, усадил в груду подушек и укутал тем самым пледом. Девушка устроилась поудобнее, с наслаждением уткнувшись носом в мягкую шерсть.

— Кофе? — предложил он. — или, может, чай? Или просто поспишь?

— Чай, — ответила она. — желательно зеленый.

Пока он хлопотал на кухне, она сидела, прислушиваясь к непривычным, таким дорогим звукам: скрип половицы под его ногами, звон ложки о кружку, тихое посвистывание. Это был не просто дом. Это была крепость. Их крепость. И стены здесь были не из бетона, а из заботы, тишины и того особенного чувства безопасности, которое исходило от Альберта.

Он вернулся с двумя горячими напитками, сел рядом, и она прильнула к его плечу. Они сидели так, не говоря ни слова, пока за окном окончательно темнело, и город зажигал свои ночные огни. Её рука лежала в его руке — маленькая, хрупкая, но теперь снова сильная.

— Знаешь, — тихо сказала Лея, прерывая тишину. — там, в больнице, ночью, я просыпалась и думала только об одном моменте. О том, как мы вот так сидим. Просто сидим. И мне больше ничего не нужно было для счастья.

Альберт наклонился и коснулся губами её виска.

— Теперь у нас впереди целая жизнь таких моментов, — прошептал он. — я позабочусь об этом.

— Спасибо тебе ещё раз.

— За что? — удивился он.

— За то, что ты спас меня из той ужасной комнаты пыток, — она сказала это с болью и комом в горле, но не подала виду.

— Леечка, милая, забудь об этом, пожалуйста. Не напоминай ни мне ни себе.

— Хорошо, но глубокие шрамы... — выдохнула она. — всё ещё болят.

— Они пройдут, не беспокойся. Теперь я всегда буду рядом с тобой, — он сказал это с нежностью, любовью, заботой, а после жадно поцеловал её в губы. Он не целовал, он насыщался ими, словно дикий зверь, который вот-вот поймал всю добычу.

— А что с Клэр? — спросила она и ответ её поразил.

— Она умерла, больше она тебя не побеспокоит.

— Умерла?...

— Да, и теперь никогда в жизни ты ничего о ней не услышишь, поняла?

— Поняла.

— Я безумно рад, что с тобой всё хорошо. Я очень тебя люблю, милая.

— Я тоже тебя очень люблю, любимый.

Его Лея находилась прямо рядом с ним и он не хотел её отпускать. И в тишине вечера эти слова прозвучали как самая нерушимая клятва.

***

Ночь была не просто отсутствием дня, а самостоятельной сущностью — густой, бархатистой, пропитанной ароматом мокрой листвы и далеких звезд. Фонари в парке стояли редко, их размытые ореолы света не столько освещали, сколько подчеркивали глубину темноты между ними. Альберт и Лея шли по гравийной аллее, их пальцы были сплетены так крепко, будто пытались слиться в одно целое. Их смех, ещё несколько минут назад звонкий и беззаботный, теперь притих, уступив место шепоту и красноречивому молчанию, в котором слышалось больше, чем в словах.

— Лея! Сзади вас маньяк, который хочет тебя убить, — послышался до боли знакомый голос.

— В смысле? Что ему нужно от меня, Раф? — Лея всё также продолжала идти и смеясь с Альбертом, но всё её внимание было сконцентрировано на словах Раф.

— Я не знаю, но будь аккуратна, мы не ждем тебя на небесах. Я люблю тебя сестренка, мне пора, — быстро сказала она и пропала.

— Я тоже тебя люблю, Раф...

Именно в этой тишине она впервые уловила его — отдаленный, но неумолимо повторяющийся скрип шагов по гравию. Чужой ритм, врезавшийся в их собственный.

— Альберт, ты это слышишь?

— Ничего страшного, — прошептал Альберт, чуть сильнее сжимая её руку. — просто кто-то идет.

Но «просто» длилось слишком долго. Они замедлили шаг — шаги замедлились. Они ускорились — незнакомец сделал то же самое. Холодная игла страха впервые кольнула Лею под лопаткой. Альберт оглянулся украдкой, стараясь быть незаметным. В просвете между двумя фонарями, метрах в двадцати позади, стояла высокая, худая фигура, вся поглощенная ночью. Длинное черное пальто, черные перчатки, лицо, скрытое в тени. Он не двигался, просто стоял и наблюдал.

— Бежим, — резко сказал Альберт, и они рванули с места, сбиваясь с аллеи в сторону чащи, где темнота была абсолютной.

Гравий хрустел под их ногами, сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Они добежали до старой беседки, заросли сирени создавали иллюзию укрытия. Прижавшись спинами к шершавым деревянным колоннам, они пытались услышать что-то кроме стука собственной крови в ушах.

Тишина.

Выдох облегчения, горячий и прерывистый, вырвался из груди Альберта. Он повернулся к Лее, чтобы обнять ее, и в этот момент из-за угла беседки вышел он.

Он возник бесшумно, как материализовавшаяся тень. Теперь они видели его лицо — бледное, вытянутое, с неестественно неподвижными чертами. И главное — пистолет с длинным глушителем в его черной перчатке. Оружие было не просто в его руке; оно казалось её продолжением, естественным и неотвратимым.

Альберт инстинктивно шагнул вперед, заслоняя Лею собой.

— Забери всё, что хочешь, — его голос дрогнул, но он держался. — её даже не думай трогать, больной ублюдок.

— Пришло время твоей смерти, Лея. Ты это заслужила. Привет вам от Клэр, — он медленно, почти церемонно, перенес дуло пистолета с Альберта на Лею. Его взгляд был пустым, как у статуи. В нём не было ни злобы, ни азарта – лишь холодная, механическая целесообразность.

Мир сузился до маленькой черной точки.

— Нет! — крикнул Альберт.

Раздался глухой, приглушенный хлопок. Но Альберт уже падал на Лею, отталкивая её в сторону, подставляя себя под выстрел. Он почувствовал не боль — сначала это был лишь оглушительный удар в живот, словно от лома. Горячая волна, а потом странная, разливающаяся по всему телу влажность. Ноги подкосились, и мужчина рухнул на холодную землю.

— Альберт! — её крик пробился сквозь оглушающий звон в ушах.

Лея бросилась к нему, забыв обо всём на свете. Опустилась на колени, аккуратно, с невероятной нежностью, приподняла его голову и положила себе на колени. Его глаза были затуманены шоком и невыносимой болью, но в них еще теплился свет. Он видел ее.

— Держись, пожалуйста, держись, — шептала она, а её пальцы, уже липкие от его крови, бессмысленно гладили его лоб, щеки, волосы.

Мужчина в черном приблизился. Он смотрел на эту сцену без тени эмоций. Он поднял пистолет снова. На этот раз – на Лею.

Второй выстрел. Острая, жгущая полоса прочертила её предплечье. Боль была острой и ясной, но не смертельной. Лишь холодная кровь потекла по коже, а адская агония в её сердце была в тысячу раз сильнее.

Альберт видел это сквозь накатывающую тьму. Его сознание уплывало, тело цепенело, но последняя, самая важная мысль кристаллизовалась в мозгу с невероятной четкостью. Он не мог защитить свою любимую девушку своим телом. Но он мог дать ей шанс.

Рука Альберта, тяжелая и непослушная, дернулась. Пальцы скользнули по куртке к боковому карману. Он с трудом отстегнул кнопку. Его взгляд, полный отчаянной мольбы, встретился с её глазами, полными слез и ужаса.

— Пистолет... — прошептали его губы, почти беззвучно. — в моем кармане... Стреляй, милая...

Лея посмотрела на его руку, на приоткрытый карман, откуда виднелась рукоятка его компактного пистолета, который он, как выяснилось, взял с собой на всякий случай. В её сознании что-то щелкнуло. Ужас не исчез, но его затмила яростная, всепоглощающая решимость.

Мужчина в черном был всего в пяти шагах. Он снова целился. В голову.

Лея двинулась с молниеносной скоростью, которой сама от себя не ожидала. Её окровавленная рука нырнула в карман Альберта. Пальцы сомкнулись на шершавой рукоятке. Девушка выхватила оружие, не глядя, не целясь, повинуясь слепому инстинкту выживания.

Два звука слились в один — сухой, металлический щелчок взведенного курка и оглушительный, дикий рев, вырвавшийся из её собственного горла.

Выстрел грохнул, разрывая тишину парка.

Пуля попала мужчине в переносицу. Его голова резко дернулась назад. На его лице так и не появилось никакого выражения — ни удивления, ни боли. Пустота так и осталась пустотой. Он рухнул на землю, как подкошенный, беззвучно и окончательно.

Пистолет выпал из ослабевших пальцев Леи. Дымка медленно рассеивалась в холодном ночном воздухе. Она не смотрела на мертвого человека. Взгляд Леи был прикован к Альберту. К его лицу, которое становилось всё бледнее. К его глазам, в которых сознание медленно угасало, как последние лучи заката.

— Держись, — снова прошептала она, прижимая его голову к своей груди, качаясь с ним на коленях посреди ночи, залитая его кровью, с собственной раной на руке и с новой, неизлечимой раной в душе. — пожалуйста, мой любимый, держись. Я с тобой. Всё будет хорошо, слышишь?

— Я тебя люблю... — это были его последние слова.

— Нет, нет, нет, нет, Альберт, открой глаза, пожалуйста.

Лея плакала, а вдали, за спящим парком, уже слышались первые, тревожные сирены.

***

Боль была тугой и горячей, словно в плечо вставили раскаленный уголь. Каждый вздох отдавался в виске пульсирующей спазмой. Лея прислонилась лбом к прохладной кафельной стене процедурного кабинета, пытаясь отвлечься от жжения в ране. Воздух был густым и едким, пропахшим антисептиком и кровью — её кровью.

— Держись, — сиплый голос медбрата Уилсона, бывалого мужчины с руками боксера и неожиданно мягкими глазами, прозвучал приглушенно, будто из-под воды. — сейчас обработаем. Будет больно, потерпи.

Он щелкнул ампулой с лидокаином, но Лея лишь слабо мотнула головой.

— Не надо. Экономьте... для него.

Собственный голос прозвучал чужо, сорванный и хриплый. Уилсон что-то пробормотал, но не стал настаивать. Он знал. Все в этом перевязочном отделении знали, кого она ждала.

Сначала послышалось шипение перекиси, холодная влага на коже. Потом — прикосновение ватного тампона. Но когда антисептик проник в рваное входное отверстие, вся комната поплыла перед глазами. Лея впилась пальцами в край кушетки, суставы побелели. Боль была ослепительной, чистой, выжигающей изнутри. Она закусила губу до крови, соляной привкус смешался с собственным потом и страхом. Сквозь туман в глазах она видела, как Уилсон ловкими, точными движениями очищал рану, его пальцы, несмотря на грузность, были поразительно аккуратны.

— Повезло тебе, — сквозь зубы процедил он, утирая со лба капли пота. — рана быстро заживет.

«Заживет». Какое это имело сейчас значение? Где-то за двумя поворотами коридора, за тяжелой дверью с надписью «Операционная №3», её мир лежал на столе под ослепительным светом ламп. В него стреляли. Пуля вошла в живот — слева, чуть выше пояса. Она помнила, как он сначала не понял, просто посмотрел на неё с удивлением, а потом его ноги подкосились, и он стал оседать на асфальт, тяжелый и безвольный.

Уилсон наложил марлевую подушечку и начал бинтовать. Эластичный бинт туго обхватывал её плечо и грудь, стягивая, возвращая к реальности. Каждый виток был как обещание: ты жива. Ты должна держаться. Для него.

— Готово, — мужчина похлопал её по здоровому плечу. — терпеливая ты у нас.

Лея кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности. Она сползла с кушетки, и мир на мгновение качнулся. Ногами она ощущала липкий, холодный пол. Вышла в коридор. Яркий свет люминесцентных ламп резал глаза. Здесь пахло иначе — стерильной чистотой, смертью и надеждой.

Она нашла ту самую скамью. Ту самую, что стояла напротив зловещих двустворчатых дверей операционной. Двери были закрыты. Над ними горел красный сигнал «ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ».

Лея опустилась на жесткий пластик, вобравший в себя холод ночи и тысячи отчаянных ожиданий. Скрестила руки на груди, стараясь не давить на свежую повязку. Дрожь, которую она сдерживала всё это время, вырвалась на свободу. Она дрожала вся — мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке.

Время в коридоре текло иначе. Оно тянулось, как раскаленная смола, застывало в такт мерному тиканью часов на стене и вновь сжималось в комок ужаса, когда за дверью раздавался приглушенный голос или металлический лязг инструментов. Она ловила каждый звук, пытаясь расшифровать его смысл. Быстрый, четкий разговор — хорошо. Внезапная тишина — плохо. Громкий сигнал монитора — её сердце останавливалось.

Девушка закрыла глаза, и перед ней всплыло его лицо. Не бледное, искаженное болью, каким она видела его последним, а улыбающееся, с лучиками морщинок у глаз. Каким оно было всего несколько часов назад, когда он, смеясь, поправлял ей прядь волос.

— Держись, Альберт, — мысленно шептала она ему, впиваясь пальцами в собственные локти. — держись, ради всего святого. Я здесь. Я жду тебя...

И она сидела, превратившись в одно большое ожидание. В статую, высеченную из страха и надежды. Красный огонек над дверью продолжал гореть, безжалостный и немой, отсчитывая секунды её новой, невыносимой реальности.

Тут она видит как двери открываются.

— Как он? Что с ним? — она быстро вскочила и подошла к врачу.

— Не волнуйтесь, девушка, он жив, всё хорошо. Через час придет в себя, — успокаивал её врач.

— Спасибо вам большое, что спасли его...

— Это наша работа. Лили проводит вас в палату, куда его сейчас привезут.

***

Сознание возвращалось к Альберту не резким толчком, а медленным, тягучим приливом. Сначала сквозь пелену беспамятства проползло ощущение тяжести — ватной, не своей. Потом — тупая, глухая боль где-то в центре него, приглушенная чем-то наркотически холодным. И наконец, до него донеслись звуки: мерное попискивание монитора, чьи-то приглушенные шаги в коридоре, прерывистое, едва слышное дыхание совсем рядом.

Он с трудом разлепил веки. Мир плыл, расплывался, потом постепенно сфокусировался. Белый потолок, залитый мягким светом. Стеллаж с капельницей. И... силуэт, склонившийся у кровати.

Лея.

Она сидела на стуле, сгорбившись, вцепившись пальцами в край матраса. Глаза были закрыты, но сонной она не выглядела — всё её тело было напряжено тетивой. На её плече, поверх серой толстовки, белела аккуратная повязка — память о ночном кошмаре. Она не дышала, казалось, вся превратилась в слух, в ожидание.

Мужчина попытался пошевельнуться, и тихий стон вырвался из его пересохшего горла.

Лея вздрогнула, как от удара током. Её глаза распахнулись, и в них — всего за долю секунды — пронесся целый океан эмоций: невыносимый страх, щемящая надежда, и наконец, такое всепоглощающее, ослепляющее облегчение, что её лицо исказилось.

— Альберт... — её голос был не голосом, а сломанным, сорванным шепотом.

Она подскочила, стул с грохотом отъехал назад. Её руки взлетели, чтобы дотронуться до него, но замерли в воздухе, боясь причинить боль, сделать ему хуже. И тогда всё, что она сдерживала все эти долгие часы ожидания — страх, отчаяние, ужас возможной потери — вырвалось наружу. Тихие, сдавленные всхлипывания переросли в рыдания. Она не могла говорить, она просто плакала, опустив голову на край его кровати рядом с его рукой, её плечи судорожно вздрагивали.

— Лея... Леечка, маленькая моя, не плачь, — его собственный голос прозвучал хрипло и несвязно. Движение давалось с трудом, но он заставил свою руку, ту, что была свободна от катетеров, подняться. Пальцы, слабые и одеревеневшие, коснулись её мокрой щеки. — всё хорошо, я живой, милая, не нужно плакать.

Она подняла на него взгляд, полный слёз, и он принялся смахивать их большим пальцем. Альберт стирал эти горячие, соленые капли, которые текли по её лицу бесконечным потоком, смывая с него грязь, усталость и боль. Каждое прикосновение было обещанием: я здесь. Я жив. Мы вместе.

Её рыдания постепенно стихли, сменились прерывистыми вздохами. Она прикрыла глаза, прижалась щекой к его ладони, ища в его прикосновении опору и подтверждение реальности.

— Я думала... я так боялась... — прошептала она, голос всё ещё дрожа.

— Я знаю, — его ответ был тихим, но твёрдым. — знаю, как тебе было страшно. Но я живой, с тобой рядом.

Он медленно, давая ей время отстраниться, потянулся к ней. Боль в животе заныла глухим предупреждением, но он проигнорировал её. Его пальцы скользнули по её шее в её волосы, мягко направляя её лицо к своему.

Расстояние между ними исчезло.

Его губы, сухие и потрескавшиеся, коснулись её губ — солёных от слёз, но таких тёплых и живых. Это был не страстный поцелуй, а нечто большее — поцелуй-заверение, поцелуй-молитва, поцелуй-дыхание. Миг тишины и абсолютного понимания, где не было места боли, страху и воспоминаниям о пулях. Был только он, она и тихое попискивание монитора, отсчитывающее ритм его возвращающегося к жизни сердца.

Когда он оторвался, чтобы перевести дух, Лея снова прижалась лбом к его, закрыв глаза, и на её ресницах блестели уже не слёзы отчаяния, а слёзы тихого, безмерного счастья.

— Я безумно люблю тебя, — выдохнула она, и это была не просьба, а клятва.

— Я тоже тебя очень сильно люблю и всегда буду рядом, — тихо пообещал он, всё так же держа её руку в своей.

***

— Лея, — снова этот до боли знакомый голос в голове...

— Раф? Что случилось?

— Если хочешь уберечь Альберта, скорее бери пистолет и езжай к нему. Я сделаю всё, чтобы он не находился в палате, но собирайся быстрее, пожалуйста, — дыхание перехватило, Лея встала в ступор, не в силах вымолвить хоть слово.

Она не стала медлить и сделала то, что просила сестра.

***

Белый потолок был единственной его вселенной. Он уже изучил каждую трещинку, каждую неровность штукатурки, пока болезненное однообразие не начало сливаться в сплошную молочную пелену. Альберт лежал, уставившись в эту белизну, пытаясь силой мысли отогнать ноющую боль в боку, тупую и навязчивую, как назойливая муха.

Щелчок открывающейся двери вырвал его из оцепенения. В палату вошла медсестра. Не та, суровая и молчаливая, что ставила капельницы, а другая — та, что всегда улыбалась глазами. Ее звали Лили, он запомнил это по бирке на груди. В её движениях была мягкая, обволакивающая энергия, которая сама по себе казалась целебной.

— Альберт, здравствуйте, — её голос был тихим, но четким, будто доносился сквозь вату его апатии. — как самочувствие? Вам нужно пройти за мной.

Он лишь кивнул, не в силах выдавить из себя бодрое «нормально». Мысль о том, что нужно шевелиться, причиняя себе новую боль, была отвратительна.

Медсестра, словно прочитав его мысли, мягко сказала:

— Я знаю, страшно. И больно. Но я буду очень аккуратной. Давайте потихоньку.

Мужчина медленно, со стоном, лег на кушетку, помогая себе руками. Каждое движение отзывалось резким спазмом в прооперированной области. Медсестра не торопила его. Она приготовила на передвижном столике бинты, салфетки, раствор. Пахло антисептиком и чистотой.

Когда она начала снимать старый пластырь, Альберт невольно зажмурился, ожидая острого приступа. Но её пальцы были поразительно нежны и точны. Она отклеивала пластырь медленно, отвлекающе что-то бормоча под нос – то ли ему, то ли самой себе.

— Вот так... и вот так... Всё хорошо, дышите глубже, Альберт.

И он дышал. Глубоко и прерывисто, пытаясь совладать с телом. Холодок раствора на коже, затем прикосновение новых стерильных салфеток. Её действия были выверенными и быстрыми, но без малейшей резкости. Она не просто меняла перевязочный материал; она будто латала его испуг, его уязвимость.

И вот уже туго, но не давяще, ложился новый бинт. Фиксация, последнее движение.

— Готово, — её голос прозвучал как приговор об освобождении. — вы молодец, всё терпеливо перенесли.

Альберт медленно открыл глаза и перевел дух. Острая боль утихла, сменившись привычной ноющей тяжестью. Он посмотрел на медсестру, на её усталое, но доброе лицо, и впервые за этот день почувствовал что-то, отдаленно напоминающее облегчение.

— Спасибо, — хрипло выдохнул он.

— Это моя работа, — она улыбнулась, снова только глазами, и покатила столик к выходу. — отдыхайте. Скоро станет легче.

Дверь закрылась, он шел медленно в свою палату по длинному коридору больницы.

***

Асфальт под колесами её BMW был единственной реальностью, за которую она могла зацепиться. Лея мчалась сквозь ночь, давя педаль газа в пол, словно силой воли могла сократить расстояние, отделявшее её от больницы. Сердце колотилось в такт дворникам, сметавшим с ветрового стекла назойливые струи дождя. Каждый красный свет был личным оскорблением, каждая помеха на пути — испытанием. Альберт, держись, я уже близко.

Машину она бросила у самого входа, выключила фары и захлопнуть дверцу. Ноги сами понесли её к знакомому крылу, взгляд инстинктивно устремился вверх, к окну его палаты на четвертом этаже. И тут мир остановился.

В освещенном прямоугольнике окна, словно тень, отбрасываемая кошмаром, сидел темный силуэт. Четкий, недвусмысленный профиль. И в руке, холодно отсвечивающей желтым светом больничной лампы, — пистолет. Дуло было направлено внутрь комнаты. Туда, где должен был лежать Альберт.

Мыслей не было. Был лишь животный ураган инстинкта, страха и ярости. Рука сама потянулась к кобуре под курткой. Холодная рукоять «Глока» легла в ладонь как продолжение её воли. Она не целилась, не кричала, не думала. Тело, отточенное сотнями часов на стрельбище, среагировало за неё.

Глухой хлопок выстрела, приглушенный шумом города и дождем, прозвучал для девушки оглушительным громом. Пуля нашла свою цель с хирургической точностью. Голова силуэта дернулась, стекло окна звонко треснуло, паутиной расходясь от аккуратной дыры.

На секунду фигура замерла, а затем, медленно, почти невесомо, перевалилась через подоконник и рухнула вниз. Лея наблюдала, как это темное пятно, бывшее секунду назад угрозой, падало, переворачиваясь в сыром ночном воздухе, и с глухим, костоломным стуком приземлилось на твердый тротуар. Звук был отвратительным, финальным.

Адреналин пожигал её изнутри. Лея рванулась к телу. Бездыханное, оно лежало в неестественной позе, и из-под головы уже растекалось темное, алое пятно. Она, не глядя, выхватила пистолет из разжавшейся руки незнакомца — массивный, чужой «Кольт» — и сунула его за пояс. Её собственное оружие она убрала в кобуру.

Взгляд метнулся к входу. У дверей стоял охранник, бледный, с выпученными от ужаса глазами, только что ставший свидетелем короткого и жестокого спектакля.

— Посмотрите за ним! — бросила она ему, голос был хриплым, но властным, не допускающим возражений. Она даже не указала, просто кивнула в сторону тела, и было ясно, что это приказ.

Не дожидаясь ответа, Лея влетела в больницу, её мокрые ботинки оставляли на полу грязные следы. Она пролетела мимо лифтов — ждать было невозможно — и взбежала по лестнице, не чувствуя тяжести в ногах, отталкиваясь от ступеней, как спринтер. Четвертый этаж. Коридор, знакомый до боли. Её ноги понесли Лею к Альберту, который шел в свою палату.

— Альберт! — крикнула она.

Он повернулся к ней. Живой. Небритый, бледный, в помятой одежде. Он с недоумением смотрел на гул и беготню в коридоре, вызванную, как она понимала, шумом падения тела.

Увидев его, Лею будто подкосило. Вся ярость, весь холодный ужас, вся стальная решимость мгновенно испарились, оставив после себя лишь дрожащую, беспомощную пустоту. Она подбежала к нему и, не в силах произнести ни слова, просто вжалась лицом в его плечо, в грубую ткань футболки. Пахло лекарствами и им. Её тело сотрясали беззвучные, судорожные рыдания.

— Лея? Что случилось? — его голос был тихим, сонным от лекарств, но полным тревоги.

Она заговорила, слова рвались сквозь слезы, путались, набегали друг на друга.

— Там... в окне... у тебя в палате... Он был с пистолетом, Альберт... Смотрел на тебя... Я не думала... Я просто выстрелила... Он упал и, скорее всего, умер. Я так испугалась. Я думала, он тебя... — она не могла договорить, снова прижалась лицом в его плечо, впитывая его тепло, его реальность, как доказательство того, что кошмар позади.

Альберт не сказал ни слова. Он просто обнял девушку. Крепко, по-мужски, всей тяжестью своего тела принимая ее дрожь. Его ладонь легла на её затылок, нежно прижимая к себе.

— Тише, всё хорошо, милая, — его голос был низким и спокойным, укачивающим ураган в ее душе. — я здесь. Я в порядке. Ты спасла меня. Тихо, моя храбрая, тихо.

Она плакала, а он стоял, её якорь в этом внезапно сошедшем с ума мире, гладил Лею по спине и шептал утешения, пока стены больничного коридора не перестали плыть у нее перед глазами.

***

Слова Альберта мягко обволакивали её, как целебный бальзам, но тревога, липкая и холодная, всё ещё сидела где-то глубоко внутри. Плечи девушки ещё вздрагивали, но дыхание понемногу выравнивалось, подчиняясь быстрому ритму его сердца, которое она слышала сквозь ткань футболки.

— Нам нужно вниз, — наконец выдохнула она, отрываясь от его плеча и смахивая тыльной стороной ладони предательские слезы. Глаза её, блестящие от влаги, стали твердыми и ясными. Теперь в них читалась не паника, а сосредоточенная решимость.

Альберт кивнул, его собственный взгляд стал тяжелым и серьезным. Он понял. Нужно было посмотреть в лицо тому, кто только что пытался стать его палачом. Крепко держа ее за руку, он позволил ей вести себя к лифту. На этот раз они ехали вниз в гнетущей тишине, нарушаемой лишь механическим гулом механизма.

Двери лифта открылись, выводя их в предрассветный холод. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь мокрый асфальт, отбрасывающий блики от больничных огней. Тело по-прежнему лежало там, где упало, теперь огороженное импровизированным кордоном из нескольких растерянных санитаров и того же охранника. Медики, судя по всему, лишь констатировали очевидное.

Охранник, увидев их, развел руками в немом жесте, говорящем куда больше слов: Что я мог поделать? Дело сделано.

Лея сделала шаг вперед, её сердце снова заколотилось, но на этот раз не от страха, а от леденящего предчувствия. Девушка медленно, почти нехотя, подошла ближе, заставляя себя разглядеть черты лица, искаженные падением и пулей. Бледная кожа, темные волосы, растрепанные в падении, характерный хищный изгиб бровей, который она видела лишь на фотографиях.

Резкий, короткий вдох Альберта за её спиной подтвердил догадку. Их взгляды встретились — в её глазах вспыхнуло шокированное понимание, в его – мрачное осознание.

— Габриэль Гамбино, — тихо, но четко произнес Альберт, и это имя повисло в сыром воздухе, словно ядовитый запах.

— Тот самый, чья папка пропала?

— Именно. И, кажется, теперь я знаю, кто эту папку забрал.

Внезапно яркий свет от входной двери залил площадку. К ним быстрыми, решительными шагами шел главный врач — пожилой, седовласый мужчина в идеально белом халате, его лицо было маской профессиональной суровости. Он бегло, без тени эмоций, окинул взглядом тело, затем — их, и, наконец, обратился к дежурным медикам.

— Мда, весело вы живите, ребята, — усмехнулся он. — всё кончено. Вызовите труповозку, — его голос был ровным, холодным и безразличным, как скальпель. Он сделал небольшую паузу и добавил, обращаясь уже ко всем присутствующим:

— Полиция уже в пути. Никому не трогать тело.

Но Лея и Альберт уже не слышали его. Они стояли, плечом к плечу, глядя на бездыханное лицо Габриэля Гамбино – человека, чье громкое, запутанное дело о корпоративном мошенничестве таинственным исчезло из архива их фирмы. Исчезло, чтобы теперь вот так, жутко и необъяснимо, объявиться здесь, с пистолетом у окна Альберта. Они смотрели друг на друга и понимали без единого слова: это не было случайностью. Это было началом войны.

Возвращение в палату было похоже на движение под водой — медленное, густое, в гнетущей тишине. Слова главврача повисли за спиной тяжким грузом. Лея поддерживала Альберта, но её пальцы впивались в его футболку с такой силой, что костяшки побелели. Он не жаловался, лишь тяжело дышал, и каждый шаг отдавался в полной тишине коридора глухим эхом.

Дверь в палату была приоткрыта. Лея толкнула её, и они вошли внутрь. Комната была такой, какой он ее оставил — помятая простыня, прикроватная тумба с графиком приема лекарств, мерцающий экран монитора, уже отсоединенного от датчиков. Но теперь в ней витало нечто чужеродное. Холодный ночной воздух врывался в разбитое окно, колыша штору, словно призрачный флаг. На подоконнике лежали осколки стекла, мелкие, как слезы, и один крупный, с аккуратной, зияющей дырой по центру — работа её пули.

Лея закрыла дверь и щелчок замка прозвучал невероятно громко. Она прислонилась к холодной деревянной поверхности спиной, закрыв глаза, пытаясь загнать обратно дрожь, которая снова пыталась прорваться наруху.

Альберт медленно дошел до кровати и опустился на край, с облегчением поставив костыль рядом. Он откинул голову на подушку, его лицо в сером свете зари казалось изможденным.

— Гамбино, — наконец прошептал он, глядя в потолок. — мы подозревали, что его украли, чтобы скрыть концы. Но чтобы вот так...

— Он пришел тебя убить, Альберт, — голос Леи сорвался, прозвучав хрипло и неуверенно. Она оттолкнулась от двери и подошла к окну, стараясь не наступить на осколки. Она смотрела вниз, на темное пятно на тротуаре, которое теперь окружали мигающие огни полицейских машин. — он был здесь. В твоей палате. С пистолетом. Значит, он знал, что ты что-то узнал. Или скоро узнаешь.

Она повернулась к нему, и в её глазах бушевала буря — вина, ярость, страх.

— Я убила человека, Альберт. Я... я не раздумывала. Я просто... — на не нашла слов, снова сжала кулаки.

Альберт протянул к ней руку.

— Подойди сюда, милая.

Лея медленно пересекла комнату и снова опустилась рядом с ним, на край кровати. На этот раз она не плакала. Она была опустошена. Он обнял её за плечи, притянул к себе, и она позволила голове упасть ему на грудь.

— Ты спасла мне жизнь, — тихо, но очень четко сказал он. Его губы коснулись ее волос. — ты сделала то, что должна была сделать. Не сомневайся в этом. Ни на секунду.

Они сидели так в тишине, слушая, как с улицы доносятся приглушенные голоса, скрип шин и вой сирены подъезжающей машины скорой помощи, которая уже никому не была нужна. Палата больше не была убежищем. Она стала полем боя, первым рубежом в войне, которую они только что обнаружили.

— Он не мог украсть документы, не пройдя в здание, — наконец сказала Лея, ее голос был приглушенным, но твердым. Она смотрела на разбитое окно, за которым медленно светало.

— Герман Гамбино это сделал. Это его сын, Лея.

— А ведь и вправду...

Альберт кивнул, его взгляд тоже был прикован к зияющей дыре в стекле.

— Значит, теперь мы знаем, что играем не по правилам. И что ставки – наши жизни, — он крепче прижал её к себе. — но теперь Герман узнает и кое-что о нас. О том, что мы не будем просто стоять и ждать.

В палате пахло лекарствами, холодным ветром и порохом. И больше ничем. Страх уступил место чему-то иному — холодной, стальной решимости.

— У меня появился один единственный вопрос, — начал он.

— Какой?

— Как ты поняла, что я нуждаюсь в помощи? Ты была дома.

— Это тяжело объяснить... Но я попробую, — она выдохнула и продолжила: — моя мама была экстрасенсом, моя умершая бабушка всегда помогала ей, говорила об опасностях и тому подобное. После её смерти, это передалось мне, с этих пор моя сестра Рафаэлла оберегает меня и она сказала мне, что тебе грозит опасность...

— Почему ты не сказала раньше?

— Я не видела необходимости в этом... — её охватил то ли стыд, то ли боль, то ли всё вместе.

— Ну ничего, главное, что сейчас ты объяснила всё, милая. Не волнуйся, я тебя понимаю.

Лея лишь кивнула и прижалась ближе к своему любимому мужчине, который всегда будет рядом с ней.

Всегда.

_______________________________________

Больше в моем телеграмм канале!