Глава 7. Преступление и наказание

Спустя 3 месяца.

Тишина в архиве была особого свойства — густая, вязкая, впитывающая каждый звук, словно вата. Даже собственное дыхание Германа казалось ему оглушительным руганьем. Воздух пах пылью и старой бумагой — запах времени, законсервированного в картонных коробах и на стальных стеллажах, уходящих в темноту под потолком.

Герман двигался с отработанной, почти инстинктивной плавностью. Он не крался — он просто был частью этого молчаливого мира. Его темный костюм сливался с тенями, а мягкая подошва туфель не оставляла следов на линолеуме. Он знал расписание обходов охранника, знал мертвые зоны камер, знал точный угол их обзора. Эти знания были выверены до миллиметра и секунды. Не для этого. Никогда не думал, что они понадобятся для этого.

— Мне срочно нужно найти эту чертову папку, не попав под камеры.

Голос мужчины был сломанным, старым. Таким он не был даже после смерти матери. И Герман, рациональный, холодный агент, который всегда следовал протоколу, не мог сказать «нет».

Стеллаж Z-198. Дело № 73-AC-447.

Вот оно. Синяя, потрепанная папка с выцветшей биркой. Сердце Германа не заколотилось чаще — он не позволил. Он лишь сделал глубокий вдох, заставив руки оставаться в покое. Он вытащил папку, ощутив под пальцами шершавую поверхность. Она была тяжелее, чем казалось.

Внезапно с дальнего конца зала донесся металлический лязг — захлопнулась дверь лифта. Охранник. По графику его здесь быть не должно.

Мозг Германа проанализировал ситуацию быстрее любой машины. Решение пришло мгновенно. Он быстро прошел по тому же пути и вышел, спрятав папку под пиджак.

Герман не двигался, пока звуки шагов не затихли в другом крыле. Только тогда он смог пройти обратно в свой кабинет. Ладонь была влажной. Он крепче прижал к груди синюю папку, этот спрессованный комок чьих-то секретов и отцовской боли, и бесшумно растворился в темноте, оставив архивы хранить свою новую, еще более глубокую тайну.

***

Пыльный воздух архива AISI был густым и сладковатым, пахнущим стареющей бумагой и пылью веков. Альберт прошел мимо стеллажа и заметил, что не хватает одной папки. Дело № 73-AC-447.

Именно эта бездумность и подвела его. Мозг, уже мысленно составивший отчет о выполненном поручении, вдруг споткнулся. Пальцы нащупали пустоту там, где её быть не должно. Он замер, повторил движение, уже медленнее, вглядываясь в порядковые номера. Так и есть. Пропуск. Отсутствовала папка под номером 73-AC-447. Та самая, что фигурировала в его задании особой пометкой.

Холодная волна адреналина ударила в виски. Он проверил журнал посещений на столе у выхода. Электронная ведомость была чиста, а вот бумажная, дублирующая, которую все считали атавизмом, показала ему последнюю запись. Четкий, аккуратный почерк, который он узнал бы из тысяч: Лея Эспосито. Это точно её почерк, его невозможно подделать, это слишком сложно.

Её имя сжалось в его сознании в тугой, раскаленный узел гнева и неверия.

Он не шел, а почти бежал по коридору, не замечая приветственных кивков коллег. Дверь в их кабинет была приоткрыта. Лея сидела за столом, уткнувшись в монитор, и что-то печатала, её лицо было освещено холодным синим светом. Она улыбнулась, увидев его, но улыбка замерла, не достигнув глаз, как только она разглядела его выражение.

— Альберт? Что случилось?

Он распахнул дверь шире, вошел и захлопнул её за спиной, не спуская с нее взгляда.

— Где папка, Лея? — его голос был низким и жестким, как стальная проволока.

— Какая папка? О чем ты?

— Не делай вид! — его сдержанность лопнула, и слова хлынули наружу, громкие и острые. — архив. Дело № 73-AC-447. В журнале твоя подпись. Больше туда никто не заходил.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых сначала читалось лишь недоумение.

— Я не брала ничего, я относила туда наше последнее дело! По твоей же просьбе!

— Его нет на месте! — прошипел он, ударяя кулаком по косяку двери. Она вздрогнула. — его нет, Лея! Это дело первостепенной важности! Его отсутствие — это не просто протокольное нарушение, это катастрофа! Как ты могла быть такой безответственной? Или ты взяла его специально? Что ты задумала?

Лицо девушки побелело. Из глаз ушла вся теплота, сменившись ледяным изумлением и болью.

— Ты... ты обвиняешь меня в краже? — голос дрогнул. — ты действительно думаешь, что я способна на такое?

— Я думаю, что в журнале твоя подпись! — кричал он, ослепленный яростью и страхом перед последствиями. — я думаю, что папки нет! Больше мне ничего думать не нужно! Верни её, сейчас же, блядь. Где она?

В её глазах что-то надломилось. Стеклянная стена, которая возводилась секунду назад, рассыпалась, и по её щекам внезапно хлынули слезы. Молча. Без всхлипов. Она смотрела на него, и в этом взгляде было столько горького разочарования, что его собственный гнев на миг дрогнул.

Но было поздно.

Она резко отвернулась, дернула ящик стола, достала чистый лист бумаги и схватила ручку. Ручка царапала поверхность, быстро и яростно. Она не говорила больше ни слова. Закончив, она встала, с силой оторвала лист от блока и швырнула его ему на стол.

Крупными, размашистыми буквами там было написано: «ЗАЯВЛЕНИЕ ОБ УВОЛЬНЕНИИ». Внизу — её подпись, та самая, что была в журнале архива.

— Лея, подожди... — начал он, но она уже шла к двери, не глядя на него.

— Иди нахуй, Делякур! Ты меня больше никогда не увидишь, раз думаешь, что я воровка! — слёзы лились из глаз, но она даже не оборачивалась.

Девушка схватилась за ручку, рывком распахнула тяжелую дверь и вышла. Дверь с грохотом захлопнулась, заставив содрогнуться стеклянную перегородку. Эхо от этого хлопка прокатилось по коридору и замерло в его ушах, оглушительное, как выстрел.

Альберт стоял один посреди кабинета, глядя на дверь, а затем на белый лист бумаги на столе, где медленно расплывались от её слёз синие чернила.

— Что я наделал... — думал он. — вдруг это кто-то другой, но её подпись... Сука, какой я идиот. Обвинить свою же девушку.

***

— Он даже не пошел за мной, не попытался остановить меня. Какая ирония. Он на полном серьезе предъявил мне, что я что-то взяла? Он издевается?! Раф, получается, обманула меня... Все эти прекрасные три месяца были для меня счастьем, теперь я довольна, что он стоял на своих же принципах и не лишил меня девственности. Раз он не пошел за мной, значит я ему не нужна. Очередная игрушка. Какая я дура, что поверила в то, что у нас с ним что-то выйдет, — Лея шла по лесу и повторяла эти слова снова и снова.

Чувство обиды таились где-то глубоко, не в сердце, а в чем-то более глубоком. В душе. Девушка шла прямо по лесу, давно сбившись с тропы. Она не понимала, куда она идет и для чего. В один момент она просто остановилась и рухнула на колени. Слёзы шли из глаз, капая на колени и пальцы рук.

Тут Лея услышала чьи-то шаги. Сердце бешено начало стучать. Она боялась повернуться и посмотреть, кто там стоит, но она четко слышала двух человек. Голос внутри кричал ей: Беги, Лея, беги!

Но она не могла даже пошевелиться и осмыслить ситуацию.

— Это не Альберт... — подумала она, но было слишком поздно.

К её рту приложили платок и девушка потеряла сознание.

***

Сознание вернулось к Лее не как пробуждение, а как падение в ледяную воду. Оно ворвалось в неё через боль, разрывающую каждую клеточку тела. Тьма под веками сменилась тусклым, желтоватым светом, исходящим от единственной лампочки где-то под потолком.

Первое, что она осознала — это холод. Ледяной, металлический холод под спиной, ягодицами, ногами. Она лежала на чем-то твердом и неподатливом. Второе — это то, что она не может пошевелиться. Резкий, инстинктивный порыв дернуться вперед закончился глухим лязгом металла и жгучей болью в запястьях и лодыжках. Она была прикована. Руки и ноги были широко разведены и зафиксированы толстыми кожаными ремнями с холодными металлическими пряжками к ножкам массивного стола. Она была абсолютно обнажена, уязвима и открыта перед этим холодным, пустым пространством.

Страх, острый и тошнотворный, ударил в горло. Она попыталась крикнуть, но из пересохшего рта вырвался лишь хриплый стон.

Из теней, за пределами круга света, вышли двое. Высокие, широкоплечие фигуры в темной одежде. Их лица скрывали маски из черной ткани с прорезями для глаз и рта. В их молчаливой, размеренной походке было нечто такое, что заставило сердце Леи бешено заколотиться в грудной клетке, выпрыгнуть наружу, быть раздавленным каблуком.

Они остановились по обе стороны от стола. Один из них медленно провел рукой в черной кожаной перчатке по её бедру, от колена к бедру. Прикосновение было оскверняющим, полным холодного, безжизненного любопытства. Лея снова дернулась, пытаясь вырваться.

— Кто вы? Что вам нужно? Отпустите меня! — её голос, сначала тихий и сдавленный, набрал громкость, переходя в истеричный визг.

Мужчины переглянулись. И тогда из-под маски одного из них прозвучал низкий, искусственный смех. Он был безрадостным, механическим, словно скрип несмазанных шестеренок. Второй присоединился к нему. Их смех заполнил комнату, ударяясь о голые стены и возвращаясь к ней жутким эхом.

Первый удар был внезапным. Не предваряемый ни словом, ни движением. Короткая, жесткая плеть с несколькими хвостами свистнула в воздухе и обожгла ей грудь. Боль была ослепительной, белой и горячей. Крик вырвался сам собой, оглушительный и раздирающий.

— Нет! Стойте! Пожалуйста! — она забилась, стараясь инстинктивно уклониться, но сковывающие ремни не давали сдвинуться ни на миллиметр.

В ответ последовал новый удар. И ещё один. Свист плети, глухой хлопок о плоть и взрывная, жгучая агония. Её кожа горела полосами. Где-то внутри неё рвалось и кричало что-то маленькое и беззащитное, умоляя о пощаде, но с губ девушки летели только бессвязные, отчаянные вопли.

Потом в ход пошли палки. Один из мужчин взял толстую, упругую трость. Удары стали глубже, тяжелее. Они не растекались по поверхности, а вбивали боль внутрь, в самые кости. Она чувствовала, как под кожей лопаются капилляры, как синяки расползаются багровыми пятнами по её телу. Лею трясло, из глаз текли непрерывные, соленые слезы, смешиваясь с потом и сливаясь в лужицу на столе у её головы.

— Чего вы хотите? Денег? Я всё сделаю, только отпустите меня! — она пыталась найти смысл, логику в этом кошмаре, цеплялась за слова, как утопающий за соломинку.

Но мужчины молчали. Их молчание было страшнее любых угроз. Они были просто орудиями, машинами для причинения боли. Они методично перемещались вокруг стола, их удары покрывали всё её тело: плечи, живот, грудь, бедра, даже ступни. Иногда они останавливались, словно давая ей передохнуть, давая боли улечься и превратиться в глухой, ноющий гул, только чтобы через мгновение обрушить на неё новую волну.

— Мы продолжим завтра, тебе безумно понравится, — сказал один из мужчин хриплым голосом и они вышли.

— Господи, Раф, мамочка, придите, пожалуйста, хоть кто-то, скажите мне, что со мной будет. Зачем я пошла в этот лес? Кто меня сюда вёл? Боже мой, Альберт, если ты меня ищешь, найди меня как можно скорее, прошу тебя... Мне безумно больно, — Лея еле говорила это в своей голове. Она надеялась на спасение, надеялась, что мама или сестра придут к ней, но никого не было. Лишь тишина. Тишина вокруг и в её голове...

***

Тьма за окном была абсолютной, густой и непроглядной, как смоль. Альберт ворочался в постели, уже который час пристально вглядываясь в единственное окно напротив, через улицу. Окно оставалось черным, мертвым. Как и всю прошлую ночь, и весь сегодняшний день.

Леи не было дома уже сутки.

Но сейчас, в три часа ночи, эмоции сменились леденящей душу, животной тоской. Что-то было не так. Что-то щелкало на задворках сознания, какой-то первобытный инстинкт, который выл от ужаса. Её машина всё так же стояла у дома. Она никуда не уезжала. Лея никогда не выключала телефон. Никогда.

Альберт схватил свой мобильник. Пальцы дрожали, он с трудом нашел её номер в списке избранного. Нажал на вызов. Монотонные гудки отзывались в ухе эхом надвигающейся беды. И потом – не голос Леи, не её голосовая почта, а бездушный, механический голос оператора: «Абонент временно недоступен...»

«Недоступен». Не «выключен». Это значило, что телефон где-то ловил сеть, но на вызовы не отвечал. Его могли выбросить. Или разбить.

Ледяная волна паники накрыла его с головой. Он сорвался с кровати, не помня себя, набрал номер своего заместителя.

– Поднимай всех, – его голос был хриплым, чужим. – всю компанию. Сейчас же. Лея пропала.

– Мистер Альберт, сейчас ночь, вы уверены, что...

– НЕ МЕНЯ ПРЕРЫВАЙ! – закричал Альберт так, что стекла задрожали. – мобилизуй всех! Все контакты, все связи, все камеры в городе! Я хочу знать, где она была вчера! Ищите её! Немедленно!

Он уже не сомневался. Он знал.

Шли вторые сутки, Альберт не спал и думал про неё.

Мужчина решил пройтись по лесу и наткнулся на проселочную дорогу, ведущую в чащу леса. Интуиция, тот самый звериный инстинкт, повлекла его туда. Он приказал остальным продолжать поиски в городе, а сам, достав из кобуры под пиджаком свой пистолет, двинулся вглубь.

Лес поглотил его. Ветви хлестали по лицу, корни норовили споткнуться. И тут, в просвете между соснами, он увидел его. Заброшенный бетонный бункер, времён, должно быть, ещё советской власти. Уродливая серая коробка без окон, с черными провалами дверных проемов. И оттуда... он замер, затаив дыхание.

Ему почудился звук. Слабый, приглушенный бетонными стенами. Он подкрался ближе, сердце колотилось в висках, сливаясь в один гулкий стук с пульсацией в ушах.

И он услышал женский крик. Сдавленный, полный нечеловеческой боли и ужаса. И слова, выкрикиваемые сквозь рыдания: «Отпустите! Пожалуйста, отпустите!»

Лея. Его Лея.

Мир сузился до точки. До этого здания. До этого крика. Разум отступил, уступив место холодной, отточенной ярости. Альберт бесшумно передвинул предохранитель, сняв пистолет с безопасности, и вошел внутрь.

Внутри пахло плесенью, пылью и чем-то металлическим, знакомым – кровью. Его глаза, привыкнув к полумраку, выхватывали жуткие детали: груды ящиков, а на них, разложенное, как в арсенале, оружие. Ножи, тесаки, топоры с темными пятнами на лезвиях. Пистолеты, самодельные обрезы. Это была не просто ловушка. Это была бойня.

Его не интересовало ничего, кроме голоса, который теперь стал тише, прерывистее, слабее. Он шел на этот звук, крадучись, как тень, сливаясь с бетонными стенами. Источник доносился из-за тяжелой металлической двери в конце коридора. Она была приоткрыта на сантиметр.

Альберт подошел и заглянул в щель.

И его мир рухнул.

***

Когда её голос сорвался до хрипа, а тело онемело от бесконечных ударов, наступила вторая фаза. Блеснул металл. Короткий, острый как бритва нож.

Первый порез был на ребре, неглубокий, пробный. Лея закричала снова, но это был уже не крик, а хриплое, животное удушье. Острая, точечная боль от лезвия была иной, чистой и пронзительной после тупой казни палками и плетью. Она почувствовала, как по её коже, горячей от побоев, медленно, почти ласково потекла струйка крови. Она была теплой и липкой.

Они резали. Не спеша, с почти хирургической точностью. Длинные, неглубокие надрезы на плечах, мелкие насечки на бедрах. Нож скользил по её коже, оставляя за собой багровые дорожки, из которых сочилась жизнь. Кровь стекала с боков, сбивалась в липкие лужицы на холодном металле стола, капала на бетонный пол. Запах железа и пота заполнил её мир.

Временами один из них бил её руками по лицу, чтобы оглушить, чтобы мир поплыл в кровавых пятнах, и боль от новых ран ощущалась приглушенно, словно издалека. Но потом ясность возвращалась, принося с собой всю палитру мучений.

Она не знала, сколько времени это длилось. Часы слились в один бесконечный, болезненный миг. Свет гас и зажигался снова — они приносили еду и воду, но не для неё, а для себя. Они ели, не снимая масок, пили воду из бутылок, глядя на девушку своими пустыми глазами-прорезями, пока она умоляла хотя бы о глотке.

Она впадала в забытье, а боль будила её снова. Ее тело было одним сплошным шрамом, синяком, кровоподтеком и порезом. Каждое движение, каждый вздох отзывался новой вспышкой агонии. Старые раны ныли и гудели, новые — горели огнем.

Их молчание стало для неё самой изощренной пыткой. Она хотела услышать хоть слово, хоть требование, хоть обвинение. Но слышала только свист плети, глухой стук по плоти, свой собственный хрип и их мерзкий, безэмоциональный смех, который раздавался каждый раз, когда она теряла сознание или особенно громко кричала.

Потом, в какой-то момент, они остановились. Один из них швырнул окровавленный нож в ведро с инструментами. Звук был металлическим и окончательным. Они еще раз окинули её своим безжизненным взглядом, переглянулись и, не сказав ни слова, вышли. Дверь захлопнулась. Щелкнул тяжелый замок.

Лея осталась одна. Прикованная. Истекающая кровью. Её дыхание было прерывистым и хриплым. Слёз больше не было. Была только боль, всепоглощающая, бесконечная, ставшая её новой реальностью. Она лежала в луже собственной крови, которая медленно остывала на холодном столе, смешиваясь с потом и слезами.

Темнота снова стала подступать к краям сознания. На этот раз она не сопротивлялась. Это было не падение, а бегство. Она проваливалась в неё, в это черное, безболезненное ничто, как в объятия старого друга. Последнее, что она ощутила, прежде чем умолкнуть полностью, — это тихий, одинокий звук капли крови, падающей с края стола на бетонный пол.

И тишина. Но она длилась не долго. Они вернулись с другими ножами, более большими и продолжили своё дело.

***

В центре грязной комнаты, под тусклой лампочкой без абажура, стоял массивный металлический стол. К нему была прикована Лея. Её руки и ноги были зафиксированы толстыми ремнями. Её лицо было обезображено опухолями и ссадинами, из разбитой губы текла струйка крови. На ней не было одежды, и на теле, на руках, на животе десятки порезов – неглубоких, аккуратных, садистских. Двое мужчин в грязных комбинезонах стояли над ней. Один водил лезвием ножа по её телу, что-то бормоча, а второй, смеясь, наливал себе в стакан что-то из бутылки.

Альберт не думал. Он действовал.

Резко распахнув дверь, он с первого выстрела попал в голову мужчине с ножом. Глухой хлопок, и тело грузно рухнуло. Второй, опешив, потянулся к обрезу, прислоненному к стене, но не успел. Две пули, выпущенные Альбертом в упор, врезались ему в грудь, отшвырнув к стене. Тишину разрезал лишь звук падающей гильзы и хрип умирающего человека.

— Нет, нет, нет, пожалуйста, не убивайте меня, я ничего не брала, я не виновата ни в чем, прошу вас, не трогайте меня! — плакала она, но сил как-то шевелиться не было.

– Лея... Лея, прости меня, прости, моя девочка, я здесь, я с тобой, – его голос срывался на шепот, слезы текли по его лицу, капая на её окровавленные руки.

Она медленно открыла глаза. Взгляд был мутным, неосознающим. Но потом, сквозь боль и шок, в её глазах вспыхнуло слабое, неузнаваемое подобие облегчения.

– Альберт? – её губы едва шевельнулись. – это правда ты?

Мужчина сразу же отстегнул её руки и ноги, словно для него они были как тонкая нить, которую с легкость можно порвать.

– Да, это я, теперь всё кончено, ты рядом со мной, я здесь, – он сорвал с себя куртку, укутал её, поднял на руки, прижимая к себе так бережно, как только мог. Её тело было холодным и израненным.

Он вынес её из этого ада на свежий, ночной воздух, не обращая внимания на крики своей команды, уже спешившей на выстрелы. Он держал её на руках, шепча слова любви и покаяния, единственную мантру, что осталась у него в разрушенном, но внезапно обретшем смысл мире. Он нашёл её. Он почти опоздал. Но теперь он никогда, никогда не отпустит.

Никогда.

***

Альберт не чувствовал ни холодного кафеля под ногами, ни резкого запаха антисептика, въевшегося в стены больницы. Весь его мир сузился до матового стекла двери в палату №546. За ним лежала Лея. Его Лея, которую он привез сюда полчаса назад, окровавленную, иссеченную, с синяками, проступающими сквозь бледную кожу как страшные фиолетовые тени.

Каждая секунда ожидания была каплей раскаленного свинца, падающей ему на голову. Он сжимал и разжимал онемевшие пальцы, впиваясь взглядом в дверь, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь мутное стекло. В голове безостановочно крутился ужасный калейдоскоп образов: как он нашел её, свернувшейся калачиком на холодном столе, как алела на своей куртке кровь, когда он поднял девушку на руки, как она слабо стонала от боли, не открывая глаз.

Щелчок дверной ручки прозвучал как выстрел. Альберт вздрогнул, выпрямившись во весь рост. Из палаты вышел врач — мужчина лет пятидесяти с усталым, но спокойным лицом. Он снял очки и протер их краем белого халата.

— Ну? — голос Альберта сорвался на шепот, грубым и чужим. — как она?

Врач посмотрел на него, оценивая. Его взгляд был профессионально-нейтральным.

— Успокойтесь, молодой человек. С вашей девушкой всё будет в порядке.

От этих слов у Альберта подкосились ноги. Он едва удержался, упересь ладонью в холодную стену. Волна облегчения, такая мощная, что от неё закружилась голова, накатила на него, но тут же смешалась с едкой горечью вины.

— Но эти порезы... синяки... — выдавил он.

— Поверхностные. Неглубокие. Похоже, девушку не хотели убивать, скорее преподать какой-то урок. Мы всё обработали, наложили повязки. Самые глубокие — на предплечьях и бедрах, видимо, она пыталась защищаться. Сотрясение есть, но легкое. Сейчас ей ввели успокоительное. Ей нужен покой, много покоя и сон. Очень много сна.

— Она в сознании? Можно поговорить с ней?

— Она приходит в себя урывками, но говорить связно не может. Только что-то бормотала про бумаги, которые не брала... — врач пожал плечами. — полицию уже вызвали, они приедут, когда она сможет давать показания. А сейчас идите к ней. Но ненадолго, ей нужен отдых и покой.

Врач пожал плечами и пошел дальше по коридору, его шаги бесшумно растворялись в больничной тишине. Альберт остался один перед дверью. Рука сама потянулась к ручке, но он заставил себя сделать глубокий вдох. Он боялся увидеть Лею. Боялся того, что почувствует, когда увидит её всю в бинтах и синяках, зная, что это он во всем виноват.

Он толкнул дверь. Палата была погружена в полумрак, шторы были задернуты. Воздух пах лекарствами и чистотой, которая не могла перебить сладковатый запах крови. В центре комнаты, на узкой кровати, под белым больничным одеялом, лежала Лея. Казалось, она занимала так мало места, была такой хрупкой, почти невесомой. Её лицо было бледным, как бумага, и на этом фоне ещё контрастнее проступали темные гематомы на скуле и у виска. Руки, лежащие поверх одеяла, были туго перетянуты белыми бинтами.

Альберт подошел неслышно, присел на стул рядом с кроватью, боясь что она его прогонит, что не простит его. Он смотрел на её спокойное, отрешенное лицо и чувствовал, как внутри него рвется на части что-то важное, невыносимо болезненное.

Он осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до её неповрежденной ладони. Она была холодной. Он взял руку Леи в свои, пытаясь согреть, и наклонился низко-низко, почти касаясь лбом края кровати.

— Лея... — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — прости меня. Прости, ради всего святого. Я такой идиот. Из-за меня ты пострадала...

Он замолчал, сглотнув ком в горле. Глаза его застилали слезы, но он не давал им пролиться, стиснув зубы.

— Я обвинил тебя. Я кричал на тебя из-за этой дурацкой папки. Я позволил себе подумать, что это ты могла взять... — он сжал её руку чуть сильнее, но тут же испугался, что сделал больно, и ослабил хватку. — а ты... ты ничего не сказала. Не оправдывалась. Ты просто смотрела на меня, а я не видел в твоих глазах ничего, кроме боли. И ты вышла из кабинета. Я вытолкал тебя прямо в их руки.

Его шепот стал громче, отчаяннее, полным самоедства и ненависти к самому себе.

— Это я во всем виноват. Это из-за меня они так с тобой поступили. И я найду того, клянусь тебе, я найду того, кто это затеял. Я сделаю с ним то же самое. Я заставлю его пожалеть о каждом его шаге, о каждом ударе, который он нанес тебе.

Он поднял голову и посмотрел на её неподвижное лицо. Из-под полуопущенных ресниц на синяк скатилась слеза и исчезла в волосах. Не её — его собственная.

— Мы найдем этого человека, Лея. Вместе. Я не успокоюсь, пока не найду. И я никогда, слышишь, никогда больше не усомнюсь в тебе. Прости меня. Пожалуйста, просто... прости.

— Не вини себя, я сама виновата, что пошла туда, — тихо прошептала она, аккуратно тянув свою руку к его щеке. — знаешь... все эти два дня я молилась, молилась, чтобы ты пришел и нашел меня. В один момент я перестала в это верить, когда услышала выстрелы в этих людей, я боялась, но ждала тебя.

— Лея, милая... Я с самого первого дня тебя искал, прости меня, это всё из-за меня... — слёзы капали из глаз Альберта, он поцеловал девушку в лоб и аккуратно положил голову на её ладонь.

— Я же жива, я не убита, не нужно так переживать за меня.

— Ты из-за меня туда ушла, на эмоциях.

— Это пройдет, я не сильно пострадала, но знаешь... — Лея выдохнула. — когда один из них меня бил, я слышала имя Клэр. Возможно, она их и подослала.

— Что ты сказала? — в глазах Альберта была мощная злость. — Клэр? Сука, я убью её. Я ей пообещал, я это сделаю.

— Пусть она точно также помучается, даже хуже, она это заслужила.

— Конечно, моя девочка, — он притих на несколько секунд. — ты же не бросишь меня? ты же всё ещё моя?

— Только твоя и тебя я ни за что не брошу. Я тебя очень люблю, спасибо тебе за то, что ты меня вытащил оттуда, — мужчина посмотрел на неё глазами битого котенка, просящего его забрать к себе.

— Лея, знаешь... Может это будет плохой вопрос и ты не захочешь этого, но я буду ждать, пока ты будешь готовой, — она заинтересовалась и ждала, что же он скажет дальше. — может ты переедешь ко мне? Я пойму, если ты отка...

— Не откажу, как только меня выпишут, я перееду к тебе, — она улыбнулась и Альберт впился в её губы, жадно, но нежно.

_________________________________

Больше а моем тгк!