Дорога жизни

Фредерика шла впереди, даже не оборачиваясь, будто и не допускала мысли, что Лиз может сбежать. Голые металлические изгибы то взмывали над головой, то снова уходили в глубины, исчезая под серебристым песком.

Но их поверхность оказалась не прочной, а странно податливой. При каждом шаге она пружинила, будто поглощала вес, не желая выдавать присутствие чужаков.

Лиз шла за Фредерикой, погружённая в тревожные мысли. И не заметила, как их витиеватая тропа резко свернула вниз.

Фредерика ловко вскарабкалась на уступ и обернулась.

— Ты хочешь напасть? — спросила она, пристально глядя Лиз в глаза.

Та горько усмехнулась и покачала головой.

— А есть смысл? Ты же соврала про Марка, верно?

Лицо Фредерики на миг дрогнуло, в глазах мелькнуло удивление. Она быстро отвернулась.

— Нет. Не соврала. Он вернётся, просто позже. Будем считать это... дополнительным рычагом давления. Да и что мне до мальчишки?

— Мальчишки? — Лиз фыркнула, но тут же стала серьёзной, почти надменной. — Того самого мальчишки, которого ты боишься настолько, что не посмела выпускать из Лимба?

— Он не заточён! — резко бросила Фредерика. — Одного имени, которым вы зовёте Великого Полуночника, достаточно, чтобы понять: он ныне слаб. Да, его сила нам нужна. Но поймёт ли он её цену?

— Может, не стоило накладывать печать? — не сдавалась Лиз, делая шаг ближе.

Фредерика замолчала. Стояла спиной, прислушиваясь к шелесту ветра, будто размышляя о чём-то совсем ином. Потом тихо спросила:

— Как твоё имя, Бабочка?

— Лиз, — твёрдо ответила она.

— Так вот, Лиз, — голос Фредерики стал мягче, почти усталым. — Ты поймёшь. А он... будет мешать твоему разуму. Его забвение — не пытка. Это дар. Милость, проявленная самой Королевой. Он уже вспомнил день своего падения?

В голове Лиз мелькнуло сомнение. Она нарочито равнодушно вздохнула, но этого было достаточно. Уголки губ Фредерики дрогнули. Она резко обернулась, и в её глазах вспыхнуло ликование:

— Значит, вспомнил? И... сказал ли тебе?

Лиз отвела взгляд. Подозрение шевельнулось внутри: «Она играет. Хочет подорвать моё доверие.»

— Мне всё равно, что было в прошлом, — холодно бросила она. — Судя по тебе, он долго страдал. А в отчаянии люди способны на многое.

— Страдал?! — Фредерика расхохоталась, но в смехе не было радости. — Он возомнил себя легендой! Неукротимым, великим! Счёл, что может переписать волю Вселенной... и погубил. Погубил своё наследие, близких... и твою предшественницу.

Лиз вздрогнула.

— Нет. Марк не убийца. И уж точно не эгоист. Он бы никогда...

— Марк? — перебила Фредерика с презрительной улыбкой. — Может быть. Но Мрак... Нет. Он был и остаётся тем, кем его знали эпохи. Кем знали древние.

— Ты не права, — хрипло, но твёрдо ответила Лиз.

Фредерика лишь пожала плечами.

— Нам предстоит недолгий путь, — сказала Фредерика. — Но за это время, я уверена, ты изменишь своё мнение. А что до спора... Когда сам Лев признает свою память — готова ли ты услышать эту правду?

Она скользнула по уступу и легко съехала вниз. Лиз подскочила к краю, и взгляд её невольно взлетел вверх.

У подножия витиеватые металлические трубы сплетались в гигантскую сеть, словно паутина. В её центре возвышался кокон, серебристый, мерцающий, окутанный мягким светом. Он накрывал собой целый город, не построенный, а выращенный.

Над головой зияла пропасть в небе — чёрный разлом, что с каждым поворотом тропы смещался, будто следя за ними. Лиз инстинктивно вытянула руку, цепляясь за воздух, но падения не последовало. Казалось, сама реальность направляла её шаги, мягко удерживая в равновесии.

У самого низа ощущение гравитации исчезло. Лиз мягко подбросило вверх, она зажмурилась и плавно опустилась на песок. Серебристые крупинки тут же взметнулись в воздух.

Она встряхнула головой и поднялась. Фредерика уже стояла рядом и протягивала руку.

Лиз резко оттолкнула её.

— Этими руками ты пыталась убить двух самых близких мне людей, — сказала она с презрением, глядя на ладонь. — Куда ты меня ведёшь?

Она огляделась. Небо скрывали своды металлических арок, они переплетались так густо, что свет едва пробивался сквозь них, струясь вниз редкими водопадами.

— Королевство Цай когда-то имело величайшую значимость во Вселенском Правлении, — спокойно начала Фредерика, шагая вперёд. Её ноги уходили в песок почти по колено, но движения оставались лёгкими. — Всё изменилось, когда на вершину Альянса взошёл Морэм. С его Верховенства началась ложь. Теперь каждый ребёнок в Альянсе знает Цай как тиранов и убийц... Но никто не верит, что Альянс сам пьёт кровь миров, притворяясь светом.

— Сравнила... — пробурчала Лиз, оглядывая пустынные изгибы пейзажа. — В Альянсе есть люди, жизнь...

— Есть, — усмехнулась Фредерика. — Но важна ли она для ваших правителей? Этот вопрос стал искрой войны, что длилась не века, а миллиарды лет. И в самом сердце этой борьбы существовало маленькое, но могучее государство.

— Дай угадаю... — с сарказмом бросила Лиз. — Цай?

Фредерика остановилась и резко обернулась.

— Нет, Лиз. Не Цай. Вриарлд. Так оно называлось. Истинная кровь первых людей — голубая. Мы ценили каждую жизнь, даже ту, что не просила о милости. Альянс тогда был юн, груб, приземлён... А Вриарлд — древен, мудр, но не горд.

— И вы просто прогнулись под древних? — насмешливо воскликнула Лиз.

— О, нет! — Фредерика расправила плечи, глаза её вспыхнули. — Цай пришла к его началам на коленях. Молила о помощи. Просила стать частью. Ты понимаешь? Древняя, перед которой дрожали звёзды, пала ниц перед людьми! Такого уважения к смертным Вселенная не видела никогда.

Она шагнула ближе, выдержав недолгую паузу. А затем продолжила:

— И что же это за королевство — Цай? Это народ, перед которым древний встал на колени. И мы не утратили гордость, а ответили достойно. Воители Вриарлда клялись верно служить и своему народу, и Цай.

— Ты просто пешка, — вырвалось у Лиз. — Пешка в руках древнего, который вбил тебе в голову эту сказку!

— Пешка?! — Фредерика расхохоталась — горько, яростно. — Я одна из законных дочерей Вриарлда! Воительница, что видела гибель миров и рождение новых звёзд! Моё слово весит не меньше, чем слово самой Цай!

Она замолчала на миг, глядя прямо в глаза Лиз, и тише добавила:

— И всё, что я сказала — правда. А если не веришь... Задай себе вопрос: хотела ли я убить твоих близких? Неужели ты думаешь, что кто-то с моей силой оставил бы их в живых, если бы действительно желал смерти?

Слова вонзились в сознание Лиз против её воли подобно острому лезвию. Да, Эйдан и Марта живы. Не чудом и не случайность, а потому что Фредерика позволила им жить. И от этого знания внутри всё сжалось тревожным сомнением. Она хотела ненавидеть, хотела верить в злобу, но правда не давала ей быть обманутой, даже собственным разумом.

— Кажется, я на верном пути, — тихо сказала Фредерика, внимательно изучая её лицо. — Ты боишься не Цай. Ты боишься, что мир окажется совсем другим. Что Цай не пропасть, а дорога к истине. Да, болезненной. Жестокой. Но истине.

Лиз опустила взгляд.

— Но вы... убийцы, — прошептала она, будто цепляясь за последнее оружие.

Фредерика подняла бровь, не с насмешкой, а с усталой ясностью:

— Жизнь не ограничена телом. Она почти бесконечна... если не совсем. Да, я — убийца. Но я знаю, что на кону. И когда ты предстанешь перед Цай... помни об этом. Твоя сила родилась раньше, чем появилось слово «рождение». Так скажи мне, сколько жизней она стоит?

Молчание, повисшее между ними, было глубже разлома в небе. Лиз шагала, опустив глаза, боясь увидеть, как её собственные убеждения трещат по швам. Она хотела кричать, спорить, требовать доказательств, но внутри всё молчало. Потому что впервые за всё это время она почувствовала: Цай не лжёт, не оправдывается, а просто есть. И в этом его ужасающая сила.

Да, то, что они делают несправедливо. Жестоко. Не по-человечески. Но они и не претендуют на человечность.

А Лиз? Что у неё в руках? Нравственность? Слово? Всё это казалось пылью перед лицом вечности, которую Цай носит на себе, как вуаль.

Песок под ногами исчез, уступив место голубовато-серой породе, гладкой, почти зеркальной. Их шаги, прежде приглушённые, теперь звенели чётко, отдаваясь эхом, которое не рассеивалось, а, напротив, множилось, будто каждый звук рождал десяток новых.

И тут — ощущение. Резкое, как укол в висок.

Лиз замедлила шаг, оглянулась. Металлические изгибы, что прежде казались хаотичными, теперь складывались в логику, в арки, в стены, в гигантские рёбра, опоясывающие пространство. Они шли по внутренностям чего-то невообразимо древнего.

Фредерика остановилась у арки. Лиз, подойдя ближе, замерла. У входа, склонив головы почти до земли, стояли женщины. Их кожа переливалась, как ртуть под луной, но движения были плавными, без малейшего скрежета.

Головы их покрывала не ткань, а мерцающая пыль, сгустившаяся в форму покрывала, колеблющаяся от каждого вдоха. Лица скрывала вуаль из тумана, но за ней угадывались черты.

Когда Фредерика ступила на порог, женщины опустились ещё ниже. Одна из них, с тонкими пальцами протянула руку, едва коснулась вуали и отвела её в сторону. На миг открылись лишь нос — острый, как лезвие, и губы, серебристые, будто отлитые из лунного света.

Она наклонилась и поцеловала тыльную сторону ладони Фредерики. Та ответила тем же. Медленно, с уважением, почти благоговейно.

— Иорл вла исья... — прошелестели они хором, и голоса их слились в один звук — не шёпот, не пение, а нечто среднее между звоном колокольчика и шелестом листвы в безветрие.

Лиз почувствовала, как по коже пробежал холодок. Язык Цай не имел звуков, он имел намерения. Каждое слово несло в себе не значение, а ощущение, образ, память. Она не поняла фразу, но почувствовала её: «Добро пожаловать, дочь Вриарлда. Мы ждали».

Фредерика обернулась. На её губах играла лёгкая ухмылка — торжествующая. Словно она была рада, что иллюзии Лиз рассыпаются об острие реальности.

Они шагнули внутрь. Свет, что струился снаружи стал иным: мягким, рассеянным, исходящим неоткуда и отовсюду. Вдоль стен, между арками, в полутьме плыли силуэты.

И Лиз вдруг поняла: это не стража и даже не слуги, это — народ Цай.

— Следуй за мной, — тихо сказала Фредерика, не оборачиваясь.

Они обошли зал и свернули в узкий тёмный проход, спускавшийся лестницей куда-то вниз. Лиз оглядывала стены и мелькающие вдоль них силуэты, едва различимые в полумраке. Внезапно Фредерика остановилась у новой арки.

С потолка медленно стекал густой белый пар, образуя что-то вроде двери. А возле входа, словно отлитая из времени, застыла высокая фигура мужчины. Как только Фредерика приблизилась, он повернул голову, склонился и поцеловал её руку.

Затем его взгляд скользнул к Лиз, и черты его лица исказились: удивление, боль, ликование... Он смотрел на неё так, будто знал её веками и всё это время ждал, не шевелясь, под этой аркой.

Фредерика на мгновение обернулась к Лиз и шагнула сквозь туман. Её силуэт сразу же рассеялся, растворившись в белой дымке. Мужчина же остался на месте, продолжая молча следить за Лиз.

Она обошла его с осторожностью, будто боясь разбудить, и шагнула вслед за Фредерикой.

Внутри оказалась просторная серая комната с огромным окном. За плотным голубоватым стеклом открывался вид на чёрную бездну, зависшую в небе, как рана в самой ткани реальности.

Фредерика ждала у входа, но, едва Лиз переступила порог, медленно отступила назад.

— Я дам тебе время отдохнуть...

Лиз резко повернулась, голос дрожал от сарказма и злости:

— Как это вежливо... для кого-то вроде тебя.

Фредерика лишь отвела взгляд.

— Попридержи этот пыл. Я скоро за тобой вернусь.

И исчезла в проёме. Туман за ней сгустился и растворился, оставив Лиз в окружении голых стен. Она бросилась к выходу, но упёрлась ладонями в холодный, неподатливый металл. Двери больше не было.

Лиз осталась одна.

Тишина здесь не была пустотой, она дышала. Стены поглощали звук, но не свет. Тот лился из окна, странного, неестественного. За ним не было ни неба, ни звёзд. Только гигантская чёрная дыра, окаймлённая ярким, почти белым сиянием, будто само пространство горело, пытаясь удержать тьму.

Лиз подошла ближе, не веря глазам.

Из глубин бездны не доносилось ни звука, но в её сознании что-то шевельнулось. Промелькнули образы: пламя на чужом небе, беззвучный крик, руки, протянутые сквозь разлом...

Она отшатнулась.

— Нет... — прошептала Лиз. — Это не моё.

Но сердце заколотилось быстрее.

Она обернулась, ища хоть что-то знакомое: уголок укрытия, предмет, за который можно ухватиться. Но комната была пуста. Ни кровати, ни стула, ни двери. Только стены, окно... и та самая дыра, что смотрела не наружу, а внутрь неё.

━━❪ʚĭɞ❫━━

Борт шохоля с резким ударом врезался в сушу и, будто взвыв от боли, протяжно заскрипел. Марту тряхнуло так, что она едва не вылетела в воду. Она тут же отпустила тугой рычаг и обернулась к Эйдану.

Последний рубеж дался ему тяжело. Глаза были прикрыты, правая рука почти не шевелилась, а из раны на ладони сочилась тёмная кровь. Марта в панике оглядела скамью, рванула люк под ней и вытащила потрескавшуюся бутыль.

Она плеснула остатки пресной воды Эйдану на лицо и осторожно приложила горлышко к губам, но его голова безвольно свесилась на плечо. Волна подхватила шохоль и медленно оттолкнула от берега. Марта прыгнула в воду и ухватилась за верёвку, пытаясь притянуть судно к прогнившему, но крепко вбитому в песок колышку.

Позади раздались шаги. Она обернулась, и радужка её глаз на миг вспыхнула.

— Скорее! — крикнула она, узнав Фетису и Нерима ещё до того, как их лица стали различимы.

— А где... — запыхавшись, огляделась Фетиса, — где Лиз и Марк?

Ноги Марты скользили по мокрому песку, угрожая утащить её обратно в воду. Нерим бросился к ней, упал на колени и помог закрепить верёвку. Затем ловко запрыгнул на борт и склонился над Эйданом.

— Дышит! — с облегчением выдохнул он и попытался приподнять раненого.

Но едва Нерим коснулся Эйдана, тот застонал — глухо, сдавленно, словно сама плоть его сопротивлялась прикосновению. Нерим резко отдёрнул руки и тревожно посмотрел на девушек.

— Подождите, — тихо сказала Марта.

Она подошла ближе, коснулась пальцами висков Эйдана и прикрыла веки. Его лицо мгновенно расслабилось, напряжение ушло.

— Что ты сделала? — удивлённо спросил Нерим.

— Просто заглушила ощущения, — ответила она. — Но это не лечит. Только прикрывает боль.

— Что там случилось? — с тревогой спросила Фетиса.

Марта на миг замерла и резко вытерла слезу.

— Цай победили... Лиз... Она сдалась им. И всё из-за меня! — сорвался её голос на крик.

Фетиса склонилась над Мартой и крепко обхватила ту за плечи, притянув к себе.

— Нет, не из-за тебя. Если Лиз сама прекратила сражаться, значит на то были веские причины. И где бы они не были, они вернутся.

Марта с надеждой взглянула на Фетису, но та смущённо отвела глаза.

— Я просто хочу в это верить... Я ничего не видела, — сквозь сдавливающее чувство в груди пояснила она. А затем перевела взгляд на Эйдана. — И далеко вы уйдёте в таком виде? Там, у хребта... наверняка настоящее побоище. Да и стражи уже вас ищут.

Нерим схватился за голову, нахмурился, будто пытался вырваться из глухого, запертого короба, зарытого в недрах земли.

Внезапно Марта рванула за сумку на плече и вынула из неё мешок с энексой. Запустила внутрь руку и выложила на ладонь четыре переливающихся бутылька.

Нерим замер, взглянул на склянки и тут же перевёл взгляд на Фетису.

— Нет, — твёрдо отрезал он.

— Да, — решительно схватила Фетиса два бутылька. — Марк говорил, что Тебрис — место, где можно укрыться. Мы обязаны им помочь. А в одиночку она его не перенесёт.

— А как же дом? Багира? — не сдавался Нерим, хотя голос его уже смягчился.

Фетиса подняла глаза: сначала на затихающую гладь океана, потом на туманные очертания вершины хребта.

— У Багиры своя история, — спокойно ответила она. — А наша теперь здесь. Давай. Надо его поднимать.

Марта и Фетиса бросились к борту, но Нерим с раздражённым вздохом оттолкнул их в сторону и шагнул вперёд.

— Ну конечно... — процедил он, подхватывая Эйдана под плечи. — Больно далеко вы его утащите! Я сам.

Фетиса вынула из внутреннего кармана свёрнутый клочок бумаги и развернула его. На нём они вместе с Марком нарисовали незамысловатую схему пути до источника, через который Лиз и Марк попали на Багиру. Его почерк выглядел корявым, но чётким, почти деловитым. Фетиса окинула пляж пристальным взглядом и громко произнесла:

— Городок бастиев на западе. Значит, нам нужно идти на север. Но в зарослях будет трудно сориентироваться...

— А источник магию излучает? — неуверенно спросила Марта.

Фетиса пожала плечами, но всё же ответила:

— Наверняка. Даже сильнее, чем маг или марэйта.

Марта ускорила шаг и подскочила к Нериму. Осторожно ощупав голову Эйдана, она стянула с его уха небольшую душку. Ей уже доводилось видеть, как работает визор, поэтому она без колебаний надела его на себя и неуклюже включила.

Дисплей вспыхнул перед глазами синеватым светом, отобразив поток непонятных метрик и символов. Марта принялась лихорадочно листать меню, пока не нашла нужную функцию. Сквозь линзу вдалеке проступил едва уловимый огонёк, скорее рассеянное мерцание, чем настоящее пламя.

— На севере что-то есть! — обрадовалась она и, словно ребёнок, потянулась рукой к свету, мелькавшему в визоре.

— Отлично! — поддержала Фетиса, уже делая шаг вперёд.

— Эй! — возмутился Нерим, тяжело дыша. — А про нас вы не забыли? Может, поможете? Он ужасно тяжёлый!

— Сам — сам... — усмехнулась Фетиса, возвращаясь к брату.

Джунгли сомкнулись за их спинами. Тропы не было, только спутанные лианы, колючие кусты и высокая трава, цеплявшаяся за одежду и кожу, будто пыталась удержать их на этом берегу. Идти стало мучительно медленно: Нерим и Фетиса несли Эйдана на руках, а Марта шла впереди, расталкивая ветви.

Внезапно визор дрогнул, мигнул тревожным красным и выдал резкий щелчок. Марта замерла. Осторожно пригнувшись, она выглянула из-за густой листвы.

Перед ней, словно сердце, спрятанное в зелёной груди джунглей, лежал небольшой островок воды. Он был окружён мхом, настолько плотным и мягким, что казался бархатом. По краям его обрамляли тёмные, гладкие камни, не грубо сложенные, а выросшие из земли.

— Сюда! — тихо позвала Марта.

Нерим и Фетиса осторожно опустили Эйдана на землю. Фетиса распустила длинный платок, завязанный у неё на поясе, и аккуратно подложила ему под голову.

Марта достала один из бутыльков с энексой. Жидкость внутри переливалась. Она уже занесла руку, чтобы вылить её в источник, но Нерим резко схватил её за запястье.

— Ты хоть раз это делала? — спросил он, голос дрожал от напряжения.

Марта замерла. Потом тихо ответила:

— Нет...

На мгновение повисла тишина. Затем она добавила, глядя прямо в глаза Нериму:

— Но я доверяю Лиз. Она всегда подходила ко всему ответственно. И если она сказала, значит, всё сработает.

Нерим медленно кивнул, но пальцы его не разжимались.

— Тогда я пойду первым, — сказал он.

— Нет! — резко вмешалась Фетиса. — Ты несёшь его. Ты нужен здесь.

Марта глубоко вдохнула.

— Я пойду первой. Вы отправите Эйдана следом. А потом придёте за нами.

Никто не стал спорить. Марта вылила энексу в источник и смело шагнула внутрь. Вода тут же закипела, забурлила, залилась ярким, почти белым светом. Через несколько секунд всё стихло. Мерцание исчезло.

Нерим и Фетиса вылили вторую склянку. Вместе они осторожно опустили Эйдана в воду. Он исчез без всплеска, без крика, просто растворился в точно таком же свете.

Тишина вернулась. Только шелест листьев и далёкое пение птиц.

Фетиса стояла неподвижно, глядя в пустоту, где исчез Эйдан. В голове всплыли слова Багира: « Верь, что правильное решение найдёт путь к вашему сердцу.»

— Готова? — тихо спросил Нерим. — Может... развернёмся? Пока не поздно?

Фетиса резко шагнула к нему, прижала к себе — крепко, отчаянно, будто пытаясь запомнить тепло его спины, биение сердца, запах пота и страха.

— Всё будет хорошо, — прошептала она. — Обещаю.

Затем отстранилась и протянула руку:

— Забыла платок...

Нерим кивнул и повернулся, чтобы поднять его с земли.

И в этот момент вода в источнике снова вспыхнула. Свет, на миг озарив джунгли, тут же погас. Бурление прекратилось. Источник снова стал тихим.

Но когда Нерим обернулся, Фетисы уже не было. Платок повис в его руках, а на песке у края воды, где секунду назад стояла Фетиса, не было ничего. Ничего, кроме мха и ни одной склянки с энексой.

━━❪ʚĭɞ❫━━

Фредерика взглянула на своё отражение в тусклом свете. Оно дрожало, будто стеснялось того, что видело. Несмотря на холод стального блеска, тёплые руки сняли с её плеч броню. Не спеша, почти молитвенно, они развязали ремни, сняли одежду, касаясь кожи с той нежностью, которой Фредерика давно не позволяла себе ощущать.

Гребень, мягкий и уступчивый, прошёлся по её густым, спутанным волосам. Она шагнула в воду, и тёплые, молочно-белые волны обвили её тело, проникая в каждую пору. По коже разлилось забытое, но приятное тепло.

Чья-то ладонь осторожно уложила её голову на каменный уступ. Фредерика закрыла глаза. Густой пар поднимался вверх, окутывал лицо, стены, потолок.

Для Цай нет ничего дороже души. И она может быть чистой лишь тогда, когда тело, пусть и целое, но израненное внутренне, получает право на покой. Тело Фредерики не носило шрамов, но каждая его клетка помнила запах дыма, вкус страха и тяжесть ударов. Пережитые битвы не оставляли следов на коже, но въедались в кости.

Она приоткрыла глаза, когда одна из служанок склонилась и приложила губы к её ладони. Фредерика кивнула. Девушки ушли, оставив её наедине с паром и тишиной.

Перед ней, в гигантском камне с зеркальной гладью плясало тусклое голубоватое пламя. Отражение переливалось отсветами, не показывая лицо, а скорее вызволяя внутреннее: напряжённость, усталость, слабость.

Она встретила взгляд собственного отражения, медленно вдохнула пары и резко нырнула под воду.

Белоснежная струящаяся ткань скользнула по телу, почти невесомая. Мягкой волной подол прикрыл ноги. В руке блеснула серебряная нить, словно вылитая из хрупкого сплава, но удивительно податливая. Фредерика собрала волосы, обнажив длинную шею, закрутила их на затылке и соединила концы нити.

Ветер стал чуть напористее. Или так казалось после горячих вод. Кожа будто омолодилась и стала чрезмерно чувствительной. По искрящемуся песку Фредерика подошла к широкому столу, накрытому полупрозрачной тканью, и без интереса заглянула в тарелки.

— Выгляжу моложе лет на двадцать! — нарушил мелодичный шелест песков голос Ривериуса.

Он с неподдельным удивлением ощупал свои плечи и лицо. Затем почти бегом подскочил к столу и схватил бокал с золотистым отливом. Фредерика невольно усмехнулась и присела, аккуратно одёрнув подол платья.

— Не льсти себе, — сказала она, взглянув на небосвод.

— После Цайских процедур?! — расплылся он в довольной улыбке, отпив.

Фредерика окинула его пристальным взглядом.

— Ты сражался за эту честь.

Ривериус осёкся и отставил бокал.

— Нет, — твёрдо произнёс он. — Я сражался за себя и за долгую жизнь. А этим... — он развёл руками над столом, — меня не подкупишь!

— И омовение тебе совсем не пришлось по душе? — с лёгкой иронией спросила Фредерика.

Ривериус покачал головой, будто она затронула его строжайшее табу.

— Порядки я знаю. Воитель — грязь для Цай, хоть сами Цай и до последней клетки верны им. Не говори, что тебе доставляют удовольствия прикосновения давно умерших людей.

— Верно, — кивнула Фредерика. — Удовольствие временное, и они это знают. Мы снова станем грязными, порочными... Но руки перед едой от крови всё же нужно отмыть.

Ривериус, будто не слушая, отломил кусок хлеба, но всё же покосился на свои измозоленные ладони.

— А знаешь, — вдруг нахмурилась Фредерика, — кого они приняли бы как самый девственный цветок, так это Льва. Вот и холодны. Знают, что мы оставили его в Лимбе.

— Как с пустым местом говорю... — рассмеялся Ривериус. — И что бедный парнишка такого сделал, чтобы его держали, как последнюю шавку?

— И за это нам тоже придётся ответить. Но не в этой жизни! Шевелись, — добавила она, поднимаясь.

Ривериус в панике оглядел стол и принялся набирать в руки всё, что успел приметить. В нём разыгрался не на шутку зверский аппетит.

— А сама чего? Традиции не чтишь?

— Традиции и дань памяти разные вещи, — не оборачиваясь ответила она. — Священный обед я своим присутствием почтила. Как думаешь, одолеешь льва с полным пузом, когда он выйдет из Лимба полный ярости и не обременяенный никакой моралью?

Ривериус нервно сглотнул, но взгляд от еды не отвёл.

Лиз присела под окном, оглядывая пустые просторы за стеклом. Мысли, лишённые отвлечения, катились к одному — к Марку, к его молчанию, к той отстранённости, что не была притворной, но и не была предательством. Она знала: на Багире, на Этерионе, на Земле — он был собой. А Цай и Альянс лгали, перекраивая его под нужды.

Серебристые решётки над облаками не дарили покоя. Взгляд снова и снова цеплялся за чёрную дыру, застывшую в небе, как рана, не желающая заживать.

В Цай было тихо. И тишина здесь не пустовала, она давила, возвращая тебя к собственному сознанию, будто больше ничего и не существовало. Ни цвета, ни звука, ни времени, только ты, твоя совесть и вечность.

Это и было пыткой. И Лиз не собиралась поддаваться.

— Я знаю, что ты слышишь, Гаанта, — сказала она твёрдо. — Но даже не думай, что всё это... — она обвела пустые стены, — подтверждает твои слова. Если тобой меня не сломать, то Цай тем более.

За спиной что-то скрипнуло.

Лиз вздрогнула и резко обернулась. В стене открылся проход. Она поднялась, готовая к встрече, но вместо Фредерики появилась девушка с серебристой кожей, несущая поднос.

С тарелки поднимался густой пар, зеленоватый суп ещё бурлил, или что-то похожее на него.

— Мне это не нужно, — сказала Лиз.

Девушка замерла, будто в нерешительности, и приподняла вуаль. Под искрящейся тканью оказалось вполне человеческое лицо: сероватые глаза, длинные ресницы, мягкие губы. Она протянула поднос чуть настойчивее, но без угрозы.

Лиз лишь мельком взглянула на тарелку. А затем снова повернулась к девушке, в её взгляде совсем не отражались эмоции. Скорее их отсутствие. Она не могла злиться и ответить. И от этого сердце Лиз сжалось ещё сильнее.

— Я сказала, не нужно, — повторила она, надеясь достучаться до бедного сознания. Но та не понимала её.

В проходе мелькнул силуэт.

— Эльир ис олия, — тихо произнесла Фредерика. — Бабочка не настроена дружелюбно.

Вуаль вновь закрыла лицо. Девушка медленно отступила, исчезая за стеной. Лиз перевела взгляд на Фредерику, осмотрев с ног до головы, без страха, почти с вызовом.

— Если так гналась за мной, — сказала она, — зачем ждать? Отведи к своей Королеве. Закончим с этим.

— С чем? — нахмурилась Фредерика.

— Вам нужна моя сила. Я её не отдам. Против воли — не получится. А значит, убьёте. Не впервой. Найдёте новую Бабочку с помощью Марка. Только знай: теперь я могу дать отпор.

Фредерика посмотрела на неё долго и серьёзно.

— Я в этом не сомневаюсь. Но дрогнет ли твоя рука, когда придётся...

— Дрогнет, — перебила Лиз. — И в этом вы тоже можете больше не сомневаться.

Фредерика замолчала. Потом резко развернулась и вышла. Лиз не колеблясь шагнула следом. Возле прохода молчаливой тенью застыл Ривериус. Но стоило их взглядам пересечься, он тут же отвернулся.

На удивление волнение постепенно исчезало, даже пустые взгляды проходящих мимо людей уже не настораживали Лиз.

Фредерика вела её вниз по лестницам, через длинные витиеватые коридоры, то исчезающие в серебристом песке, то вновь раскрывающиеся под редкими лучами света.

Они остановились у широкого уступа, и вдруг оказались на вершине, хотя всё это время спускались. Под ними в небе не осталось ничего, кроме пустоты и тьмы. Лиз замерла на краю, всматриваясь в неподвижные облака — серые, размытые, застывшие в вечном ожидании.

— Цай трудно существовать в этой Вселенной, — тихо сказала Фредерика, оборачиваясь. — Но её собственная ткань тесно сплелась с ней.

Ривериус опустился на одно колено и крепко схватился за край уступа обеими руками, боясь упасть. Он, как и Лиз, был здесь впервые, но вопросов не задавал.

Фредерика шагнула вперёд, прямо в пропасть. Но не упала. Её ноги словно упёрлись в невидимую опору. Лиз наблюдала, вспоминая Лимб: тот тоже был оторван от реальности, и всё в нём подчинялось иной логике.

Она последовала за ней, стараясь не смотреть вниз, но взгляд сам собой скользнул туда, где раскрывалось небо, где необъятная тьма вбирала в себя свет.

И вдруг чёрная дыра начала уменьшаться. Гигантская бездна сжалась до размеров, которые можно было охватить взглядом, почти дотянуться рукой. Вокруг неё застыл тёплый ветер, мягкий, как шлейф.

Шаг. Ещё один. И Лиз вошла в темноту, но та оказалась мимолётной. За ней проступало тусклое, багряное свечение. Лиз обернулась: мир Цай всё ещё мерцал за краем разлома.

Фредерика опустилась на пол, коснувшись своего размытого как дым, отражения. И в тишине, почти шёпотом, раздался мягкий голос:

— Здравствуй.

Лиз оглянулась.

Перед ней возникла Королева Цай, та самая, с которой она готовилась втсретиться уже почти вечность. Не просто фигура, а гигантское существо, втрое превышающее рост человека. Оно будто вторглось в реальность, не спросив разрешения. Её форма была неустойчивой: очертания то сжимались, то растекались. Каждое движение оставляло в воздухе след. Чёткие, почти механические кадры, словно её проявление записывалось на старую плёнку.

Лица у неё не было. Вернее, оно постоянно исчезало: кожа, черты, даже намёк на глаза, всё размывалось, затягивалось в пустоту. Конечности? Их число оставалось неясным. То казалось, что их множество, то вовсе не было. Они возникали и исчезали, не подчиняясь ни анатомии, ни логике.

От неё веяло глубинным холодом. Её природа была чужда человеку до мозга костей: не зло, не добро, просто — иное. Как механизм, работающий по законам, которые никто даже не мог представить.

Лиз дрогнула, но не от страха. Вместо этого внутри неё возникло странное, почти трепетное понимание: это не то, о чём говорили в Альянсе, и не то, что обсуждали Марта и Эйдан, сидя на её кухне. Королева Цай — не человек. И никогда им не была.

Её образ рождал слишком много вопросов. Но Лиз понимала, что не хочет знать на них ответа. Кем бы ни являлась Цай, на деле она поддавалась примитивным мотивам. Власть, войны, сила. И Лиз не боялась смотреть прямо на неё, не боялась стоять перед ней, не теперь.

Ривериус тут же склонился, вслед за Фредерикой. Он знал о Цай, но никогда не хотел оказаться к ней лицом к лицу.

— А Мрак? — отвернулась Цай, словно Лиз её совсем и не интересовала.

Её голос звучал как сталь, пропущенная через шипение эфира.

Фредерика выпрямилась и осторожно сняла с шеи кулон с сероватым камушком. Она сжала его в ладони, треск эхом разнёсся в пространстве. Серые хлопья искр вспыхнули в воздухе, проявляя силуэт.

Сердце Лиз забилось чуть быстрее. Она тут же подбежала к появившемуся Марку и обхватила за плечи. Он сделал глубокий вдох, словно впервые, огляделся, и с гневом направился к Фредерике.

— Мрак.

Фигура Цай испарилась и возникла прямо перед ним.

Марк замер и поднял глаза.

— Потерянный Полуночный... — тихо проговорила она.

— Он не потерян! — вырвалось у Лиз. — Если смотреть на вас, то он куда более реален.

Цай метнулась к ней, Марк напрягся и постарался оградить Лиз, но та вышла вперёд.

— Ты слишком молода, чтобы так говорить, — воздух задрожал перед Цай, словно она подняла голову, но движения её было невозможно определить с точностью. — Я кажусь тебе выдумкой?

— Всё, что мне сказали о Цай, как о народе — это их одержимость жизнью и душой. Как может подобное вам существо понять их суть?! — выпалила Лиз. — Я видела людей, что бродят в забытие по королевству. Это и есть ваше представление о человечности?

Цай закружила вокруг неё медленными, но отрывочными шагами.

— А что ты знаешь о первородной жизни?

— Она не стоит на месте, — покачала головой Лиз. — Что молодая, что древняя...

— Вы думаете, что я проблема, — прервала её Цай. — Но я могу доказать, что это не так. Ты, Бабочка, уникальна. Твоя сила ключ ко всему, а вместе со Львом она ещё и непобедима.

— Так чего вы хотите? — уже с насмешком спросила Лиз. — Победить всё и вся? В этом весь замысел? Но зачем?

— Потому что есть угрозы гораздо страшнее! — поднялась Фредерика.

— Но кроме вас пока ни одной не видно, — хмуро взглянул на неё Марк.

Цай, услышав его голос, словно пропустила через себя разряд тока. Она обернулась, шагнула ближе и подняла руку. Её длинные пальцы потянулись к его лицу и коснулись печати.

— Сними её, — обернулась она к Фредерике.

Лиз с изумлением замерла, глядя на Цай. Она ожидала чего угодно, но только не этого. Цай сама решила снять с Марка оковы и позволить его воспоминаниям вырваться наружу.

— Мне не нужно ничего вспоминать, чтобы знать, кто мой противник, — холодно отстранился он.

Но Фредерика уже закатала белоснежный рукав платья и шагнула ближе. Марк бросил на неё вызывающий взгляд, но та молча обхватила его лицо ладонями. Он попытался вырваться — безуспешно. Фредерика притянула его к себе.

— Тебе не понравится, Лев, — сказала она.

Короткое движение, почти незаметное, и её губы прильнули к его. Поцелуй был не нежным, а жёстким, как проклятие. Лиз охватил жар, будто раскалённое лезвие вонзилось ей в грудь.

Марк схватил запястья Фредерики, почти с ужасом, но оттолкнуть не смог. Всё его презрение к ней, всё накопленное отвращение не выдержало напора того, что прокатилось по его телу. Не смущение, а боль. Резкая, всепоглощающая, нечеловеческая. Щёки его вспыхнули, ноги подкосились.

Лиз застыла, не в силах пошевелиться. Она знала, как мучительно Марку давались даже самые малые проблески прошлого. И теперь — это унижение, эта вынужденная близость... В груди вспыхнула новая волна ненависти, острым пламенем охватившая каждую мысль.

Как только Фредерика убрала руки, Марк рухнул на колени, сжав голову ладонями. Лицо покрылось испариной, дыхание стало хриплым, прерывистым, будто он уже не впитывал воздух, а хватался за последний его глоток. И тогда он закричал. Не по-человечески. Жутко.

Лиз рванулась к нему, отталкивая Фредерику. Та лишь спокойно вытерла губы уголком рукава и наблюдала за его мучениями, будто перед ней разворачивалась давно предсказанная сцена.

— Я здесь! Ты слышишь? Это всё в прошлом! — кричала Лиз, но Марк не слышал.

Его лицо исказили невидимые шрамы, не столько утраты, сколько боли, которая хлынула на него, как лавина, сметая века забвения.

Перед глазами замелькали лица. Прежде чужие, теперь родные до глубины души.

Сначала — Тебрис. Небо, затянутое дымом войны. Пылающие леса. Холодные, безжалостные взоры захватчиков.

Потом — тысячи миров: укрытые тайны, широкие улицы, яркие планеты, где он пытался спрятаться.

А затем Дэй. Мальчик, ставший его учеником. Первый человек за долгие столетия, к которому Марк почувствовал любовь, как дар. Сострадание к судьбе мальчишки, затерянного в грандиозных планах держав... чья сестра оказалась воплощением богини.

Как и сам Марк, он был лишь тенью, призванной давить на древнюю силу.

Их смех. Их слёзы. Их разговоры до рассвета. Всё это вернулось, как рана, вскрытая заново.

Крик Марка перешёл в хриплый вопль. Лиз схватила его руки и прижала к себе, но дрожь в его теле не утихала.

Он видел Цай. Видел Фредерику. Они были товарищами, союзниками, преследовавшими цели, стоящие выше судеб отдельных детей. Но он отвернулся от них. Отказался от предназначения. Решил, что сможет подарить детям настоящее, живую историю, детство, любовь, шанс.

Он был готов принять сущность Бабочки и Льва... но не ради них. Не с Дэем, за которым охотился обезумевший отец. Не с Айс, слишком юной для замыслов Цай.

Ему удалось разжать веки, но одного взгляда на Лиз хватило, чтобы волна воспоминаний обрушилась с новой силой. Он больше не мог смотреть на неё, как раньше. Всё в ней: взгляд, осанка, даже дыхание напоминало об Айс.

Погибшей не по вине Альянса. Не по вине Цай. А по его собственной.

Сквозь боль Марк оттолкнул Лиз. Та отпрянула, растерянная и ошеломлённая, не ожидая быть отвергнутой. Он рухнул на пол, его глаза встретились с размытым отражением. И тогда он закричал снова.

— Эта боль, — тихо произнесла Цай. Её голос, мягкий и спокойный, без труда заглушил его вопли. — Не моя заслуга. Такое чувство рождается лишь от осознания собственных ошибок.

— Нет... — прошептала Лиз.

Опора под ногами словно куда-то испарилась. Лиз ушла в себя, не в силах слушать крики Марка и голос Цай. Она хотела раствориться во всепоглощающей тьме и том одиночестве, окутавшем её.

«Значит он действительно был с ними?»

Мысль вонзилась в сознание холодным лезвием. Марк не просто знал Цай. Он верил в них. Или, по крайней мере, верил в их цель. Не в жестокость, не в пытки, а в ту самую «милость», о которой говорила Фредерика. В покой. В избавление от выбора, от ошибок, от боли, которую каждый человек носит в себе, как рану.

«Но он отказался от этого.»

Он отвернулся от Цай, чтобы стать человеком и за это потерял всё. Свою суть, память, силу... даже право на прощение.

Взгляд Лиз скользнул по серебристым очертаниям королевства за пределами разлома. Здесь не было слёз. Не было криков. Не было предательства. Здесь не было жизни, но и не было боли.

«А что, если это... правильно?» — мелькнуло в голове.

Если даже Марк, Лев, носитель древней воли, однажды поверил, что мир можно спасти, убрав из него страдание... неужели в этом нет истины? Неужели Цай — не враг, а просто тот, кто предложил человеку выход?

Она обернулась. Марк всё ещё корчился на полу, но уже не кричал. Он смотрел в пустоту, и в его глазах не было ни злобы, ни боли, только усталость. Бездонная, вечная усталость того, кто слишком долго нёс бремя быть собой.

И вдруг Лиз поняла: «Он сейчас готов сдаться.»

Эта мысль обожгла сильнее любого крика. Тишина стала плотной, почти осязаемой. И в ней, плавно, без тревоги, возник голос Цай:

— Ты видишь, Лиз. Ты понимаешь.

Перед ней возникла фигура Королевы — не грозная, не искажённая яростью, а спокойная, почти материнская.

— Я не хочу твоей силы. Я хочу твоего согласия. Слейся со мной. Не как подчинённая, а как равная. Вместе мы создадим мир, в котором не будет ни трагедий Альянса, ни одиночества Гаанты. Мир, где каждый найдёт покой. Где никто не будет страдать из-за любви, ошибки или выбора.

Лиз не ответила. Сердце её билось ровно. Ни страха, ни гнева — только тяжёлое, горькое колебание.

Потому что в словах Цай не было лжи.

Там была надежда.