Восход вечности

Стоя перед Цай, в мерцающем пространстве, где даже дыхание казалось чужим, Лиз так отчётливо вспомнился Арсуан.

Маленький, пыльный, с трещинами на стенах и смехом за тонкими деревьями. Где утро начиналось не с тревоги, а с запаха свежего кофе. Где Эйдан мог выбесить её одной шуткой, а Марта молча выслушивала её бредовые жалобы с улыбкой в уголках губ. Где Лиз имела значение и без сил.

Именно там она чувствовала, что боль — не враг, а часть правды. Что быть человеком — значит ошибаться, гневаться, скучать, мечтать... и всё равно вставать каждое утро, под раздражающий звон будильника.

Разочаровываться и разочаровывать. Но не бросать начатое, а идти дальше, зная, что всех неизбежно когда-то с распростёртыми руками встретит конец. А кто не думал о смерти?

Но в идеологии Цай она выглядела утрированной, навязанной, как призыв к глупости и неоправданной жертве.

В Лиз эта идея не откликалась, а вызывала тошнотворное чувство удушения.

И в этот миг, среди безмолвного храма вечности, перед лицом Королевы, которая даже не имела лица, Лиз вспомнила Гаанту.

Ту, что смотрела на неё и говорила: «Вы не справитесь. Вы — дети, играющие с огнём.» Она верила, что поступает ради жизни, даже если эта жизнь защищена от самой себя.

Лиз поняла, почему Гаанта относилась к Марку с откровенной нежностью. Та, что была жестока ко всему миру, к нему оставалась милосердной. И в этой невозможной мягкости таился ответ.

Разве могла богиня смириться с тем, в чём он винил себя сам?

Она подняла глаза к Цай и только сейчас, сквозь беспорядочную рябь уловила схожие черты. Та же прямота в голосе, та же уверенность в собственной правоте. Та же готовность стереть всё живое ради идеала, который никто, кроме неё, не просил.

Цай почувствовала эти колебания внутри Лиз и протянула к ней руки.

Лиз медленно оглядела пространство вокруг: фигуру королевы, нахмуренное лицо Фредерики, застывшего в ужасе Ривериуса... и выход. Разлом, за которым мерцало Королевство.

Там, за его пределами, толпились люди, но не живые, а лишь иллюзия вечности, вышедшая из Лимба. Без воли, без голоса. Падшие.

В этом мнимом порядке Лиз увидела не расцвет, а угнетение. Для Цай жизнь имела ценность лишь в повиновении, и Фредерика, сама того не ведая, глубоко ошибалась.

Ладони Цай уже мягко, почти ласково обхватили её виски. Ледяной холод пронзил череп, а внутри ощутилось давление, как будто кто-то пытался втиснуть в неё чужую душу.

— Слейся со мной, — прошелестел голос не снаружи, а изнутри. — Ты устала быть слабой. Устала терять. Устала выбирать. Мы подарим миру новую концепцию вечного покоя. Не по плану Гаанты, не по ущемлённым устоям Альянса, а настоящую. Где никто не будет страдать. Где никто не будет виноват.

Лиз зажмурилась от боли и нежелания быть подавленной. Ногти вцепились в собственные ладони, оставляя на коже красноватый след.

— Марк! — вырвалось у неё, громко, отчаянно, но без паники. — Ты не один! Я здесь!

Свет Цай устремился к Лиз, проникал в каждую клетку кожи, заполняя, выживая её. Но она не прекращала звать:

— Марк! Я не отворачиваюсь! Я не сдаюсь! Ты был и остался человеком. И я не позволю им стереть это!

Её голос сливался с Цай, но Марк вдруг ощутил его, подобно резкому и отрезвляющему удару. Он медленно повернулся к ней, его дыхание замедлилось, а душевные раны, словно по велению Лиз, начали затягиваться.

Даже сквозь невыносимую боль, она взглянула на него с искренней и понимающей улыбкой.

Фредерика уже рванулась с места, предполагая, что в Лиз и Марке всё же осталась часть рвущегося сопротивления, что не смогла сломить Цай.

— Он ошибётся ещё очень много раз, — разразился в голове Лиз её голос. — Мы тянемся к вам, прими это.

— Вы только в очередной раз доказываете, что не способны понимать людей! — отрывочно выкрикнула Лиз.

Она вдруг протянула руки и, на удивление самой королевы, схватила её за тонкое запястье. Цай заглянула в её глаза и увидела, как свет, чистый и непоколебимый, начал разгораться в них.

Цай усилила хватку, но Лиз всё стремительнее отодвигала её ладони от себя, прерывая процесс слияния.

— И чью же сторону ты предпочла?! — эхом раскатился в пространстве голос Цай. — Своего излюбленного Альянса? Чей правитель не заботится о судьбе народа и просто хочет вернуть миру первозданный облик? Где всё живое превратится в хаос!

— Пусть так, но и в вашем мире существовать никто по собственной воле не захочет! Если придётся справиться ещё с одной угрозой, я сделаю это, но не вашими методами! — ответила Лиз. — Хаос? Так ты описываешь наше существование?

Перед глазами Лиз вновь замелькали обрывки воспоминаний.

Хаос...

Да, он был неупорядочен. Но именно в нём рождались самые искренние чувства. Именно в нём она находила покой, а не в этой холодной пустоте, не в безмолвном порядке, а среди шума, боли, смеха и неправильных решений.

В Марке хаос горел. От тысячелетий, стёртых забвением, до совсем короткой, почти случайной истории, которая превратила лохматого щенка в смущающегося, злящегося, пугающегося человека.

Может, в его прошлом и вправду не осталось тех, кто оплакивал бы его падение.

Но сейчас Лиз знала. Где-то в глубине его души ещё теплилась надежда. Надежда, что за пределами этого места есть те, кто ждёт. Кто переживает. Кто верит — не во Льва, не в оружие, а в него.

Она вновь обернулась.

— Марк, я знаю, на что это похоже... Что твоё смирение ничто в масштабах Вселенной. Что в глазах держав и древних сил ты ничтожен. Но это не так. Вспомни Лёля! Он не видел великого Льва, он видел друга. И рискнул жизнью не ради Альянса и не ради долга. Вспомни Фетису! Вся её семья, весь её народ видели в тебе лишь гнев и разрушение, но она доверилась. Да, их боль не сравнится с твоей. Но они полагаются на тебя.

Бред в помутневшем сознании рассеялся. Марк смотрел на Лиз, не отрывая взгляда, словно заворожённый. И когда тень Фредерики уже настигла его собственную, он вдруг поднялся, и в темноте возник образ Полуночного Льва.

Фредерика с криком провела серпом по его шее, но плотная шерсть рассыпала удар в искры. Лев поднялся и взревел, но уже не с болью, а с полным решимости сердцем.

Лицо Лиз озарила яркая вспышка. Она повернулась к Цай, и та отпрянула.

За её спиной тьму разрезал ослепительный свет, сотканный из фиолетовых, синих, изумрудных нитей. Цай почувствовала жжение, расползающееся по коже, и вспыхнула, как пролетающая комета. Резко перехватив руки Лиз, она оттолкнула её.

Но та уже не собиралась отступать. Каждый шаг ломал Цай, так и не успевшую слиться с Бабочкой. Каждый вдох, оставлял болезненный и глубокий след на теле её мира, причиняя невероятную, древнюю боль самой Цай.

— Ты примкнула к Вриарлду, потому что они первые люди! — прогремел голос Лиз, полный силы. — Ты обманом испытывала их через Лимб, но не спасала... Подобно матери, запечатавшей свои творения, ты и не заметила, как стала её точной копией.

— Тебе не понять этого! — закричала Цай.

— Ты даже не можешь удержать собственную плоть, — ответила Лиз, расправляя плечи. — И думаешь, сможешь устоять перед силой, что породила мир?

Фредерика снова бросилась вперёд, но гигантская тень Льва метнулась ей навстречу. Его челюсти едва не сомкнулись перед её лицом, когда Ривериус в последний миг выскочил и нанёс удар.

— Нужно её остановить! — вырвалось у Фредерики.

Но во взгляде Ривериуса мелькнуло не рвение к бою, а сожаление. Он обхватил её двумя руками и крепко притянул к себе.

— Что ты делаешь?! — закричала она, пытаясь вырваться.

— Не в этот раз, воительница, — тяжело вздохнул он. — Она всё сказала верно... Я не дам тебе погибнуть за чужую войну.

Фредерика в ужасе уставилась на Цай, метавшуюся в свете, исходящем от Лиз. Она яростно толкнула Ривериуса в живот, но он даже не дрогнул.

— В тебе вдруг проснулось собственное мнение?! Нашёл время...

— Я не дурак, — тихо ответил он. — Я был уверен, что Цай — спасение от хаоса. Но это не так. Это их борьба. Бабочки и Льва. Когда-то эта истина жила и в тебе... Но ты её потеряла.

Ривериус бросил взгляд на Льва, поднимающегося после удара, и в его глазах прочёл смирение. Мысленно он попросил прощения: за себя, за Фредерику, за её слепую веру.

И Лев понял. Склонил морду в немом кивке и устремился к Лиз.

Она уже не просто излучала свет. Вокруг неё плясали молнии. Сотни, тысячи, сплетённые из самой ткани реальности.

В противовес утраченной, блёклой и безжизненной силе Цай выступила новая, едва успевшая зародиться, но уже достаточно могущественная. Лиз врывалась в её пространство, нарушая все границы, не смотря на метафоричную физиологию и древнюю суть. А Цай всё быстрее ощущала, как нити, связывающие её с этой Вселенной, рвутся.

Она хотела задержаться в Лиз, в перерождении Гаанты, но и не заметила, что слишком приблизилась к собственному — мёртвому миру.

Всякий раз, когда Цай пыталась раствориться, защититься выстроенной её руками тьмой, Лиз настигала. Её свет проявлял старые и забытые силуэты реальности. Не гнал, а выбирал, как река находит исток.

— Пора и вам пройти долгий и неотвратимый путь... — прошептала Лиз.

Она взмахнула рукой, и Лев рванул вперёд с рёвом, сотрясающим пространство. Цай с яростью схватила его за пасть, впиваясь пальцами в челюсти. Но натиск был слишком силён. Лев нёс в себе не только ярость, но и долг.

Лиз подняла ладонь. Свет в её глазах ослепительно вспыхнул, из руки вырвался луч, чистый и безмолвный. Он ударил Цай в грудь, и та застыла на мгновение.

Потом закричала. Не от боли, а от ужаса перед тем, что уходит.

Лев не дал ей упасть. Его челюсти сомкнулись. Реальность разорвала Цай на части, как старую ткань, и воздух задрожал, будто мир сам содрогнулся от потери.

Фредерика, падая на колени, взвыла. Её крик разрывал тишину. Ривериус поднял её, несмотря на сопротивление, и начал тащить прочь, обратно в королевство.

А сущность Цай: вся память, вся сила, вся боль потекла к Лиз. Золотисто-серебряная река света пронзала пространство, вплетаясь в её ауру. Лиз не отвернулась. Не отказалась. А приняла наследие с лёгкостью и решимостью.

Медленно, шаг за шагом, она пошла сквозь дрожащую реальность к разлому, к свету за его пределами. За ней, опустив голову, двинулся Лев.

Лиз уже стояла у края. Свет омывал её лицо, и в нём читалась не победа, а прощание.

Она подошла ближе, коснулась его гривы и мягко сказала:

— Всё, что с тобой случилось... это не твоя вина. Ни капли. И даже когда все отвернутся, я останусь.

Лев моргнул. В его глазах мелькнул уставший, исцелённый, настоящий облик.

Лиз подняла руку. Перед ней раскрылся путь. Не в Лимб, не в прошлое, а туда, где бьётся сердце жизни. Она подумала об Эйдане, о Марте, о днях без битв и теней. О том, как пахнет утро после дождя. О том, что значит быть просто человеком.

Свет сгустился в шар у её ладони и рванул вперёд. И они исчезли. Не во вспышке, а в тишине.

Как будто мир, наконец, выдохнул.

━━❪ʚĭɞ❫━━

Кроны деревьев плотно сомкнулись над головой, закрывая густой листвой узкую, почти незаметную тропу. Где-то высоко сквозь сплошную завесу серых облаков изредка пробивался слабый свет ночи, а небо залилось слезами холодного и упорного дождя.

Каждый раскат грома сотрясал воздух, ветер выл в расщелинах между камнями, и всё это сливалось в один гул, эхом раздающийся в висках. Дорога казалась мучительной вечностью. Перед глазами мелькали только переплетённые ветви, обрывки мокрого неба и чьи-то размытые лица.

Неосторожный толчок, приглушённое бормотание, тяжёлый вздох...

«Что это за место? Как я здесь очутился? И почему так больно?»

Пейзаж над головой застыл в томящем ожидании и даже не собирался давать ответы.

Вопросы повисли в сознании, так и не вырвавшись наружу. За ними последовала тьма. Не жуткая, не всепоглощающая, а простая, спокойная, почти ласковая.

Казалось, она никогда не кончится. И это было так умиротворяюще, что Эйдану даже захотелось остаться в ней навсегда.

Но ранний рассвет резко разорвал покой и развеял остатки непрочного сна.

Он повернул голову. Плечо отозвалось резкой, натяжной болью. Мышцы будто скрутило железным обручем.

— Не двигайся, — подобно взрыву прозвучал голос.

Эйдан зажмурился и глухо застонал. Боль прокатилась по всему телу волной. Он открыл глаза, но мир всё ещё расплывался в серебристых засветах.

Воспоминания как на зло, без предупреждения хлынули рекой в его сознание. Багира, потоки, бой, Фредерика... и Лиз.

Он подскочил с места, но чьи-то руки уверенно опустили его обратно.

— Я кому говорю?! — выпалила Фетиса. — Марта, он снова!

Слева что-то скрипнуло. Звук напомнил скрежет старых заржавевших петель на тугой двери. Послышались быстрые шаги, и перед ним возникла Марта, заслонив рассеянный утренний свет.

— Эйдан, ты меня слышишь? — тихо спросила она.

Он неохотно кивнул, снова прикрыв глаза.

— Это уже хорошо... — прошептала Фетиса, приложив ладонь ко лбу Эйдана. — Жар спал.

— Ты всю дорогу бредил, — добавила Марта, опускаясь на колени рядом. — Мы еле дотащили тебя. Хотя... если бы Нерим был с нами...

— Думаешь, я сама себя за это не упрекаю? — резко оборвала её Фетиса, но тут же смягчила взгляд. — Он мой брат. И я не хочу втягивать его в это.

Эйдан глубоко вдохнул, и девушки замолчали.

— В... воды, — хрипло выдавил он.

Марта на миг замерла, затем вскочила и бросилась к углу комнаты.

Эйдан наконец смог разглядеть помещение. Серые каменные стены, точно такие же, как в переходах Багирского хребта, низкий деревянный потолок, местами покрытый чёрной плесенью. Его взгляд переместился к Марте, она копалась в его сумке, пальцы дрожали.

— Где... — выдавил он, и этого одного слова хватило, чтобы голос предательски сорвался.

Фетиса быстро огляделась и склонилась над ним.

— Наверное, какое-то заброшенное поселение, — небрежно пожала она плечами, но в её голосе дрожала тревога. — Это Тебрис.

Эйдан медленно обвёл комнату уставшими глазами. На стенах до сих пор висели покосившиеся от времени полки. В широком окне не хватало стёкол, только пустая рама, сквозь которую глядела проступающая утренняя прохлада. Кровать под ним пропиталась сыростью, ветхим запахом пыли и гниющей древесины.

Он невольно поднял руку, с трудом, будто каждое движение отдавалось болью в костях. На ладони болталась окровавленная повязка, уже почти пропитанная насквозь.

Марта вернулась с фляжкой и протянула её Эйдану. Он жадно припал к горлышку. Вода ушла за несколько глотков. С разочарованием он перевернул фляжку над собой. Последние капли лениво упали на пересохшие губы.

В комнате повисла неловкая тишина.

Марта боялась заговорить первой. Она и так знала, о чём он думает. Чтобы не стоять без дела, она резко сунула флягу обратно в карман и отвернулась.

— Надо набрать ещё, — буркнула она, уже направляясь к двери.

— Подожди! — окликнула Фетиса. — Ночи здесь не лучше, чем на Багире. Я до сих пор не просохла, — она с досадой поправила влажные рукава. — И камин надо разжечь.

Она бросила последний взгляд на Эйдана:

— Раз ты уже пришёл в себя, отдыхай. А если станет хуже... мы будем рядом.

Эйдан остался один.

Из-за стены донёсся шорох. Возможно, ветер цеплял листву, а может, кто-то ходил по двору. Затем прозвучал далёкий щебет птиц, почти неуловимый, будто сама природа осторожно подбиралась к их укрытию.

Эйдан закрыл глаза.

И в ту же секунду на сердце повалила тоска. Воспоминания не ворвались, не ударили, они поплыли. Хаотичные, обрывочные: лицо Лиз в последний миг перед исчезновением, её взгляд, полный сожаления и тишина после.

«Хоть бы во сне отпустило», — подумал он и отвернулся к стене.

Но стоило ему сомкнуть веки, как она снова была рядом.

Лиз. Не в бою, не в бегстве. Просто стоит, как стояла в ту первую встречу в Арсуане: с сумкой за плечом, с чуть растрёпанными волосами, с улыбкой в уголках губ.

По щеке Эйдана скатилась слеза. Он с раздражением вытер её тыльной стороной ладони, будто это была слабость, а не боль.

А затем услышал голос. Тихий. Ласковый. Почти шёпот:

— Эйдан...

Он резко прикрыл лицо здоровой рукой, будто мог заглушить звук ладонью. Но голос не смолк. Наоборот стал громче. Чётче. Теплее. Он заполнил комнату, затем голову, затем всё вокруг.

— Эйдан... Я здесь.

Он распахнул глаза.

Перед ним изнеоткуда возник свет. Мягкий, мерцающий, сотканный из синих, фиолетовых и золотых нитей. В нём, медленно проступало лицо.

Лиз.

— Прости... — вырвалось у него. — Прости, что не смог...

Свет погас.

И тогда, посреди серой каменной комнаты, среди плесени и пыли, появились они. Лиз шагнула вперёд и упала на колени рядом с ним. Обхватила его за шею, прижала к себе так крепко, что он почувствовал, как дрожат её плечи.

— Ты что... моя галлюцинация? — прошептал он, не веря.

Лиз тихо рассмеялась.

— Только если ты — моя, — прошептала она и прижалась к нему крепче.

Марк за её спиной молча смотрел на них, на эту связь и радость, которую даже Эйдан ещё не успел принять. Потом медленно обвёл взглядом комнату: серые стены, треснувший пол, окно без стёкол...

Он с нетерпением шагнул к двери и вышел наружу.

Утро на Тебрисе было тихим. Ветер шелестел листвой, где-то в кронах перекликались птицы. Вдали виднелся уступ, а за ним начиналось серое, спокойное море.

Он глубоко вдохнул. Воздух пах дождём, мхом и свободой.

«Дом...» — подумал он.