ГЛАВА V. ВЗВИВАЕТСЯ КОРОЛЕВСКИЙ СТЯГ

Во время суда над Ангерраном де  Мариньи  Карл  Валуа  обвинил  бывшегоправителя государства в том, что тот продался фламандцам, заключив с  нимимирный договор в ущерб интересам Франции.   А ведь не успели вздернуть Мариньи на цепь Монфоконской  виселицы,  какграф Фландрский тут же нарушил договор.  Сделал он это  более  чем  просто:отказался даже под страхом неизбежного королевского гнева прибыть в  Парижи принести вассальную присягу  новому  королю.  Одновременно  он  пересталплатить дань и вновь предъявил свои требования на территории Лилля и Дуэ.   Когда до Людовика X дошла эта весть, он впал в неописуемую  ярость.  Онбыл  подвержен  подобным  приступам  бешенства,   недаром   его   прозвалиСварливым; в такие минуты все окружающие трепетали, но не столько за себя,сколько за  самого  Людовика,  так  как  всякий  раз  он  бывал  на  граниумопомешательства.   И сейчас, узнав о непокорности фламандцев, он впал в такой гнев, какогоу него еще не видели. Несколько часов подряд кружил он по своему кабинету,как  дикий  зверь,  попавший  в   ловушку,   со   встрепанными   волосами,побагровевшей шеей, опрокидывал ударом ноги кресла, скамьи, швырял об  полвсе, что попадалось под руку, выкрикивал бессмысленные  слова.  Вопли  егосменялись приступами похожего на удушье кашля, сгибавшего короля пополам.   - Обложения! - кричал он. - И тут еще эта непогода! Заплатят они мне  иза эту непогоду тоже!  Виселиц!  Дайте  мне  виселиц!  Кто  уговорил  меняотказаться от. сбора? На колени, на колени, граф  Фландрский!  И  склонитеголову под мою стопу! Брюгге? Спалить! Я спалю Брюгге!   С уст Людовика срывались вперемежку имена мятежных  городов,  сетованияна задержку в пути Клеменции Венгерской, страшные угрозы. Но чаще всего наязык ему приходило короткое слово "сбор", ибо как раз за несколько дней дотого Людовик X приостановил сбор особого  налога,  предназначавшегося  дляпокрытия военных издержек минувшего года.   Вот тут-то и пожалели о Мариньи,  конечно  не  смея  высказывать  своихмыслей вслух; вспомнили, как умел  он  обходиться  в  подобных  случаях  смятежниками, как, к примеру, ответил он аббату  Симону  Пизанскому,  когдатот сообщил, что фламандцы-де слишком разгорячены: "Сей великий пыл ничутьменя не удивляет, брат Симон, ибо он  действие  жары.  Наши  сеньоры  тожепылки и тоже любят войну... И запомните, кстати,  что  одними  словами  неразвалить королевства Французского, тут потребно  иное".  Попытались  былопринять в переговорах с фламандцами тот же тон, но, к несчастью, человека,который умел так говорить, уже не было в живых.   Подстрекаемый своим дядей, ибо в душе Валуа сбывшиеся  мечты  о  властиотнюдь не притушили воинского пыла и жажды бранной славы,  Сварливый  тоженачал мечтать о подвигах.  Он  непременно  соберет  многочисленную  армию,какой еще не видала  никогда  Франция,  обрушится,  как  горный  орел,  намятежных фламандцев, раздерет одних на куски, потребует выкуп с других,  втечение недели приведет их к повиновению, и там, где Филиппу IV никогда неудавалось полностью  добиться  успеха,  он,  Сварливый,  покажет,  на  чтоспособен. Он уже представлял себе, как возвращается с поля брани,  вперединесут победные стяги, сундуки с добычей и данью, которой обложат города; итогда он не только затмит славу покойного отца, но и заставит народ забытьо  своем  первом  браке,  ибо,  чтобы  изгладить  память   о   супружескихзлоключениях,  требуется  не  меньше  чем  война.  Затем  среди  всеобщеголикования и оваций он - монарх, победитель  и  герой  -  поскачет  галопомнавстречу своей нареченной, поведет ее к алтарю, а затем коронуется.   В  общем,  этого  молодого  человека  не  следовало  принимать  слишкомвсерьез,  можно  было  просто  его  пожалеть,  поскольку  при  всех  своихблагоглупостях он, вероятно, мучился в душе;  но,  к  сожалению,  под  еговластью находилась Франция с ее пятнадцатью миллионами человеческих душ.   Двадцать третьего июня он собрал Совет пэров и столь же  злобно,  скольнесвязно, объявил о вероломстве графа Фландрского  и  о  своем  решении  впервых числах августа двинуть "ост", то есть королевскую армию, к Куртре.   Выбор  был  сделан  не  особенно   удачно.   Существуют,   по-видимому,злополучные места, как бы созданные для бедствий,  и  слово  "Куртре"  длялюдей тогдашнего времени звучало примерно так, как звучит в наши дни слово"Седан". Разве что Людовик  X  и  его  дядя  Карл  по  непомерному  своемусамомнению выбрали Куртре именно с целью  уничтожить  память  о  поражении1302 года, о битве,  пожалуй,  единственной,  проигранной  в  царствованиеФилиппа Красивого, когда тысячи рыцарей в отсутствие короля бросились  какбезумные в атаку, падали в ров и гибли  под  ножами  фландрских  ткачей  -настоящая резня, к концу которой некого уже было брать в плен.   Для содержания огромной армии, которая должна была  послужить  воинскойславе Людовика X, требовались деньги; Валуа прибег все к  тем  же  крайниммерам, которые применял Мариньи, и в народе заговорили о том, что вряд  листоило посылать  на  виселицу  бывшего  правителя  государства,  если  егопреемники действуют теми же методами, и притом неумело.   Решено было отпустить на свободу всех сервов, которые могут  внести  засебя выкуп; наложили на евреев непосильную  дань  за  право  жительства  иторговли в столице; потребовали новую подать от ломбардцев, которые отныненачали глядеть на новое царствование куда менее  благосклонным  оком.  Двесрочные контрибуции в год - этого они уже никак не желали терпеть.   Задумали также обложить  налогами  духовенство,  но  священнослужители,ссылаясь на то, что  Святой  престол,  мол,  до  сих  пор  вакантен  и  заотсутствием  папы  принимать  решений  они  не  уполномочены,   отказалисьплатить; после долгих переговоров епископы все  же  согласились  помочь  ввиде исключения, но воспользовались  случаем  и  испросили  себе  льгот  иосвобождений от дальнейших  поборов,  что  в  итоге  обошлось  казне  кудадороже, чем полученная единовременно помощь.   Войско собрали легко, без  осложнений,  даже  бароны  встретили  это  свосторгом, так как засиделись без дела и  радовались,  что  можно  наконецизвлечь на свет божий кирасы и попытать счастья на поле брани.   Простой люд не был склонен ликовать.   - Неужели мало того, - говорили в народе, - что  половина  из  нас  ужеперемерла с голодухи, теперь еще  отдавай  наших  мужчин  и  наши  денежкипотому, что король воевать задумал!   Но народ уверили, что во всех бедах повинна Фландрия; солдат  разжигаланадежда на добычи и привольные деньки грабежей и насилий; для многих войнабыла единственной возможностью покончить с монотонным ежедневным трудом  изаботами о хлебе насущном; никто не желал прослыть в чужих глазах  трусом,и, ежели бы нашлись такие, что отказались идти на войну, у короля  хватилобы стражников или сеньоров поддержать порядок,  украсив  придорожные  вязытрупами повешенных. Согласно  ордонансам  Филиппа  Красивого,  по-прежнемуостававшимся  в  силе,  всякий  здоровый  мужчина   от   восемнадцати   дошестидесяти лет считался военнообязанным, разве что он мог внести за  себяденежный выкуп или занимался полезным для государства ремеслом.   В ту эпоху мобилизация проходила по территориальному  принципу.  Рыцарисчитались как бы принесшими воинскую присягу офицерами, которым  вменялосьв обязанность набирать себе войско среди  своих  вассалов,  подданных  илисервов. Ни один  рыцарь  или  даже  конюший  не  отправлялся  на  войну  водиночку. Их сопровождали вооруженные слуги,  оруженосцы,  пешие  ратники.Рыцари считались владельцами своих коней, своего вооружения, равно  как  иоружия своих вассалов. Простой рыцарь, не  имевший  собственного  знамени,приравнивался примерно к лейтенанту; собрав и  вооружив  своих  людей,  онприсоединялся к рыцарю более высокого ранга, то есть  к  своему  сюзерену.Рыцарь - обладатель  знамени  соответствовал  примерно  капитану;  знатныерыцари, имевшие право распускать знамя, - полковнику, а рыцари с  двойнымизнаменами были как бы  генералами  и  командовали  крупными  соединениями,собранными, по тогдашней юрисдикции, в их графстве  или  на  их  баронскихземлях.   Случалось, что во время битвы всадники, оставив а тылу пеших  ратников,соединялись для совместной атаки, что, как известно,  приносило  иной  разпрекрасные результаты.   Под знаменами королевского брата графа Филиппа Пуатье собралось войско,равное по численности целому армейскому корпусу, поскольку в него  входилиодновременно войска Пуату и  войска  графства  Бургундского,  пфальцграфомкоторого Филипп был по жене; сверх того, под его началом находилось десятьрыцарей, имеющих право распускать знамя, и среди  них  граф  д'Эвре,  дядякороля, граф Жан де Бомон, Миль де Нуайе, Ансо де Жуанвилль, сын  великогоЖуанвилля, и даже Гоше де Шатийон, который хоть и был коннетаблем  Франции- иными словами, главнокомандующим всеми  армиями,  -  однако  ленные  еговойска были приданы вышеназванному крупному соединению.   Не без умысла Филипп Красивый доверил своему второму сыну,  когда  томуне исполнилось еще и двадцати двух лет, неограниченную власть над войском,а также объединил под его началом самых верных людей с  целью  эту  властьукрепить.   Под знаменами Карла Валуа шли одновременно войска Мэна, Анжу и Валуа, вчисле их находился престарелый рыцарь д'Онэ, отец двух погибших  на  плахелюбовников Маргариты и Бланки Бургундских.   Города, так же как и села,  не  избежали  контрибуции.  Париж  обязалсявыставить четыре сотни всадников и две тысячи пеших  ратников,  содержаниекоим должно было выплачивать купечество квартала Ситэ каждые две недели, аэто  доказывало,  что,  по  мнению  короля,  война  долго  не   затянется.Необходимые для обоза лошади и повозки реквизировали в монастырях.   Двадцать четвертого июля 1315 года - с некоторым запозданием, как и  вовсех прочих случаях, Людовик получил в Сен-Дени из рук  аббата  Эгидия  деШамбли, который был также хранителем знамени, орифламму Франции -  длинноеполотнище красного шелка с золотыми  пламенами  (отсюда  и  само  названиеорифламмы: or - золото и flamine - пламя). Полотнище  заканчивалось  двумяязыками и было  прикреплено  к  длинному  древку,  покрытому  позолоченноймедью. По обе стороны  от  орифламмы,  почитаемой  наравне  с  главнейшимиреликвиями Франции, несли два королевских знамени: одно голубое с вышитымина нем лилиями и другое с белым крестом.   И вот огромная армия двинулась в поход, ведя за собой  пеших  ратников,прибывших с запада, с юга, с  юго-востока,  лангедокских  рыцарей,  войскаНормандии и Бретани. "Знамена" герцогства Бургундского и  Шампаньского,  атакже Артуа и Пикардии должны были  присоединиться  к  ним  по  дороге,  уСен-Кантена.   День выдался безоблачный -  редкость  по  нынешнему  промозглому  лету.Солнечные блики играли на остриях копий, на стальных латах, на  кольчугах,на боевых гербах, расписанных  яркими  красками.  Рыцари  хвастались  другперед другом новинками по части доспехов: у одного  новой  формы  шлем,  удругого забрало надежнее защищает лицо и  одновременно  дает  лучший  уголвидимости, у третьего нараменник лучше защищает плечи от ударов  палицы  ипо нему, не причиняя вреда, скользит лезвие меча.   Вслед за войском  на  десятки  лье  растянулись  цугом  четырехколесныеповозки, груженные съестными припасами, кузнечным оборудованием,  запаламии стрелами для арбалетчиков; ехали торговцы  самыми  различными  товарами,получившие разрешение следовать за  армией,  и  целые  выводки  девок  подначалом содержателей непотребных домов. Все это продвигалось вперед  средиудивительной атмосферы героизма и ярмарочной суеты.   На  следующий  день  снова  начался  дождь,   пронизывающий,   упорный,размывавший дороги, углублявший колеи, стекавший по  железным  шлемам,  покольчугам, оседавший  каплями  на  лоснившихся  лошадиных  крупах.  Каждыйчеловек стал тяжелее фунтов на пять.   И в последующие дни дождь, дождь, дождь.   Войско, идущее на Фландрию, так и не достигло Куртре. Оно  остановилосьв  Бондюи,  неподалеку  от  Лилля,  перед   разлившимся   Лисом,   которыйперегородил путь, затопил своими  водами  поля,  размыл  дороги,  насквозьпромочил глинистую почву. Так как дальше двигаться было невозможно, лагерьразбили тут же, среди потопа.