ГЛАВА VI. "ГРЯЗЕВОЙ ПОХОД"

   В просторном шатре, сплошь затканном королевскими лилиями, где, однако,при каждом шаге под ногами чавкала грязь не хуже, чем под открытым  небом,Людовик X в обществе своего брата Карла, графа де  ла  Марш,  своего  дядиграфа Карла Валуа и его канцлера Этьена де Морнэ слушал коннетабля Гоше деШатийона, докладывавшего военную обстановку. Донесение было не из веселых.   Шатийон, он же граф Порсианский и сир Кревкера, был коннетаблем  уже  с1286 года, другими словами, с первых дней царствования Филиппа  Красивого.Он был свидетелем поражения при Куртре, победы при  Монт-ан-Певеле,  виделмножество битв на северной границе Франции, вечно находившейся под угрозойнападения.  Шел  он  на  Фландрию  уже  шестой  раз  за  свою  жизнь.  Емуисполнилось шестьдесят пять лет. Казалось, ни годы, ни усталость не  имеютвласти над  этим  воином,  над  этим  могучим  старцем  с  тяжелой  нижнейчелюстью. Он производил впечатление человека медлительного,  скорее  всегопотому, что был тугодумом. Его физическая сила, его мужество в бою внушалине  меньше  уважения,  чем  его  стратегические  таланты.  Слишком   многонавоевался он на своем веку, чтобы  по-прежнему  любить  бранные  дела,  итеперь считал войны  лишь  политической  необходимостью;  он  говорил  всенапрямик и не поддавался голосу пустого тщеславия.   - Сир, - начал он, - говядина и другие  съестные  припасы  в  армию  непоступают, повозки застряли в шести лье отсюда, и, пытаясь вытянуть их  изгрязи, мы только напрасно рвем постромки. Люди начинают роптать от голода,ожесточаются: тем частям, у которых еще  есть  пища,  приходится  защищатьсвои запасы от тех, у кого уже  ничего  нет;  куда  уж  дальше  -  лучникиШампани и Перша схватились врукопашную, и не особенно-то будет  приглядно,если ваши ратники пойдут брат на брата, даже не выдержав битвы с врагом. Явынужден буду дать приказ повесить кое-кого из этих драчунов, а мне это непо душе. Виселицами людей не накормишь. У нас имеется столько больных, чтоцирюльники-костоправы  не  успевают  их  лечить,  а  вскоре  нам  уже   нецирюльники будут надобны, а кюре. Вот уж четыре дня, как длится  непогода,и не видно ей конца. Еще день-другой - и угроза голода станет всеобщей,  атогда никто не  сможет  воспрепятствовать  людям  покинуть  поле  брани  впоисках пищи. Все плесневеет, все гниет, все ржавеет...   Он снял стальную сетку, прикрывавшую голову и плечи, и утер лоб. Корольшагал взад и вперед по шатру  гневный,  встревоженный.  Снаружи  донеслисьдикие крики и щелканье кнутов.   - Пусть немедленно прекратят этот галдеж, - заорал Сварливый, -  думатьмешают!   Конюший приподнял полу шатра.  Дождь не унимался. Пятнадцать пар лошадейзастряли в грязи, они выбивались из сил, но  не  могли  сдвинуть  с  местаогромную бочку.   - Кому везете вино? -  обратился  король  к  возчикам,  скользившим  наглинистой дороге.   - Его светлости графу Артуа, государь, - крикнули ему в ответ.   С минуту Сварливый глядел на них своими  вытаращенными  тускло-зеленымиглазами, затем покачал головой и молча отвернулся.   - А что я вам говорил, государь, -  заметил  Гоше.  -  Сегодня  у  нас,пожалуй, еще будет что пить, но завтра пусть и не  рассчитывают...  Жалею,что я не проявил  должной  настойчивости,  когда  имел  честь  давать  вамсоветы. И придерживался того мнения, что нам  надо  было  стать  бивуаком,укрепиться на какой-нибудь высоте, а не  месить  здесь  грязь.  Мой  кузенВалуа, да и вы сами настаивали на продвижении вперед. А  я  побоялся,  чтоменя примут за труса и станут попрекать моим преклонным возрастом, если  ябуду против продвижения армии. И я был неправ.   Карл Валуа уже приготовился возразить, но король перебил его:   - А фламандцы?   -  Они  стоят  напротив,  по  ту  сторону  реки,  их  тоже  достаточноеколичество, и им так же несладко, насколько могу судить, однако  им  легчедоставлять припасы и их поддерживает население городов и сел. Если  завтраспадет вода, они окажутся более  подготовленными  к  атаке,  нежели  мы  кобороне.   Карл Валуа пожал плечами.   - Ну, ну, Гоше, просто дождь испортил вам настроение, - произнес он.  -Нет, вам не удастся меня убедить, что  добрая  наша  конница  не  разобьетнаголову этих ткачей,  продвигающихся  по  способу  пешего  хождения.  Какувидят они сплошную стену брони  да  целый  лес  копий,  не  беспокойтесь,бросятся улепетывать, как зайцы.   Несмотря на покрывавшую его грязь, Карл Валуа был поистине  великолепенв своем  боевом  плаще,  расшитом  шелком,  надетом  поверх  кольчуги,  и,пожалуй, больше походил на короля, нежели сам король.   - Сразу видно, Карл, - возразил коннетабль, - что вы не были  в  Куртретринадцать лет назад. Вы ведь тогда воевали в Италии,  и  отнюдь  не  радиинтересов Франции, а ради папы. Но я-то видел, как эта пехтура, по  вашемувыражению, причинила немало  бед  нашим  рыцарям,  на  свое  горе  слишкомпоторопившимся.   - Думаю, что произошло это лишь потому, что меня тогда здесь не было, -отрезал Валуа с обычной своей самонадеянностью. - А теперь я здесь.   Канцлер Морнэ нагнулся к молодому графу де ла Марш и шепнул ему на ухо:   - Того и гляди, ваш дядя и коннетабль столкнутся лбами, так  что  искрыпосыплются, - смотрите, как схватились. От них можно  паклю  зажигать  безвсякого огнива.   - Дождь, дождь! - гневно повторил Людовик. - Неужели все  всегда  будетпротив меня?   Слабое здоровье, отец -  талантливый  правитель,  перед  чьим  величиемстушевывался  Людовик,  неверная  жена,  выставившая   его   на   всеобщеепосмешище, пустая  казна,  нетерпеливые  вассалы,  готовые  взбунтоваться,голод, отметивший первую же зиму его царствования, буря, чуть не сгубившаяего невесту.  Под  каким  же  зловещим,  роковым  расположением  светил,которое не посмели открыть ему астрологи, появился он на свет божий,  есликаждое его начинание, каждое его решение  наталкивается  на  непреодолимыепрепятствия; и вот теперь он был побежден... нет, даже не в честном бою, аводой, грязью, в которую завел свою армию.   В  эту  минуту  ему  донесли  о  приходе  делегации  баронов   Шампани,предводительствуемой рыцарем  Этьеном  де  Сен-Фаллем,  которые  требовалинемедленного пересмотра хартии касательно  их  привилегии,  данной  в  маемесяце; в противном случае бароны грозились покинуть лагерь.   - Сумели выбрать подходящий день! - завопил король.

   В трехстах шагах отсюда сир Жан де Лонгви,  сидя  в  своем  шатре,  велбеседу с  каким-то  странным  человеком,  одетым  не  то  монахом,  не  торатником.   - Принесенные вами из Испании вести весьма утешительны, брат  Эврар,  -говорил Жан де Лонгви, - и мне приятно слышать, что наши братья в Кастилиии Арагоне  восстанавливают  командорство.  Им  повезло  больше,  чем  нам,вынужденным действовать втайне.   Жан де Лонгви  -  коротышка  с  резко  выступавшей  нижней  челюстью  -доводился племянником Великому магистру ордена тамплиеров Жаку де  Молэ  исчитал себя прямым его наследником и продолжателем его дела.  Он  поклялсяотомстить за кровь своего дяди и обелить его имя.  Преждевременная  смертьФилиппа  Красивого,  во  исполнение  знаменитого  тройного  проклятия,  ненасытила его ненависти, он перенес ее на наследников Железного короля - наЛюдовика X, Филиппа Пуатье, Карла де ла Марш.  Лонгви  старался  причинитьцарствующему дому любые неприятности, он был одним  из  вожаков  баронскойлиги, в то же самое время он пытался втайне  возродить  орден  тамплиеров,используя  для  этой  цели  огромную   сеть   своих   посланцев,   которыеподдерживали связи с уцелевшими после расправы братьями.   - Ото всей души я желаю поражения королю Франции, - произнес он, - и  квойску я присоединился лишь в надежде увидеть, как Людовика, а также и егобратьев сразят добрым ударом меча.   Тщедушный, хромой, с  черными,  близко  поставленными  глазами,  Эврар,бывший рыцарь-тамплиер, который вышел из застенка с  изуродованной  ногой,подхватил:   - Да сбудутся, мессир Жан, ваши молитвы с помощью божьей, а нет - так спомощью сатаны.   Тайный глава тамплиеров  резким  движением  поднял  полу  шатра,  желаяудостовериться,  что  никто  за  ним  не  шпионит,  и  услал  по  каким-топустяковым делам двух конюхов, которые без всякого злого умысла скрывалисьот дождя под навесом. Потом, повернувшись к Эврару, произнес:   - Нам нечего ждать от короля Франции.  Один  только  новый  папа  можетвосстановить орден тамплиеров и  вернуть  нам  наши  здешние  и  заморскиекомандорства. Ах! Какой же это будет счастливый денек, брат Эврар!   Оба собеседника на минуту погрузились в раздумье.  Орден был  разгромленвсего лишь восемь лет назад, осудили его и того позже, а со смерти Жака деМолэ, погибшего на костре, не прошло и года. Воспоминания были еще  свежи,надежды еще живы. В мечтах Лонгви и Эврар видели себя  в  белых  плащах  счерным крестом, с золотыми шпорами, вспоминали о своих былых привилегиях икрупных денежных операциях.   - Итак,  брат  Эврар,  -  начал  Лонгви,  -  сейчас  вы  отправитесь  вБар-сюр-Об, где капеллан графа  де  Бар,  который  нам  близок,  даст  вамкакое-нибудь место, ну, скажем, причетника, дабы отныне вы могли  жить  нескрываясь. Затем вы поедете в Авиньон, откуда мне сообщают,  что  кардиналДюэз - креатура Климента V  -  имеет  шанс  быть  избранным  на  Святейшийпрестол, чему мы должны помешать любой ценой. Отыщите  кардинала  Гаэтани;если  его  нет  в  Авиньоне,  он  где-нибудь  неподалеку;   он   племянникнесчастного папы Бонифация и тоже готов отомстить за своего дядю.   - Ручаюсь, что он  меня  примет  хорошо,  ведь  я  тоже  помог  мщению,отправив Ногарэ на тот свет. Уж не собираетесь ли вы создать  особую  лигуплемянников!   - Совершенно верно, Эврар, совершенно верно. Итак, повидайте Гаэтани  искажите ему, что наши братья в Испании и Англии, а также  во  Франции,  отимени которых я говорю, в сердцах своих давно  уже  избрали  его  папой  иготовы поддерживать его не только молитвами, но  и  всеми  доступными  намсредствами. Предоставьте себя в его распоряжение, если  вы  окажетесь  емунужны. Затем повидайте также брата Жана дю Прэ, который проживает там же иможет  оказать  вам  серьезную  поддержку.  И   обязательно   постарайтесьразузнать  по  дороге,  нет  ли  в  окрестностях  наших  бывших   братьев.Попытайтесь  объединить  их  в  небольшие  группы,   заставьте   повторитьизвестные вам клятвы. Идите,  брат  мой.  Этот  пропуск,  по  которому  высчитаетесь капелланом при моей армии, поможет вам выбраться из  лагеря,  ини одна живая душа не задаст вам ни единого вопроса.   Он протянул бумагу бывшему тамплиеру, и тот засунул ее за вырез  меднойкольчуги, доходившей до бедер и  надетой  поверх  монашеского  одеяния  изгрубой ткани, затем оба собеседника облобызались на прощание. Эврар  наделсвою железную шапку и вышел из  палатки,  ежась  под  проливным  дождем  иволоча изуродованную ногу.

   Войска графа Пуатье были единственным счастливым исключением  -  у  ниххватало пищи. Как только повозки засели  в  грязи,  граф  Филипп  приказалраспределить припасы и отрядил на это дело  пеших  ратников.  Те  поначалуворчали,   а   теперь   благословляли   своего    военачальника.   Стражанеукоснительно  поддерживала  дисциплину,  ибо   граф   Пуатье   ненавиделбеспорядок; но так как одновременно он любил и комфорт,  сотня  слуг  былапослана вперед вырыть канавы, по которым  стекала  вода,  а  уж  затем  нанастиле из бревен и хвороста поставили  графский  шатер,  где  можно  быложить, не боясь сырости. Шатер этот, почти такой же роскошный и просторный,как у короля, состоял из нескольких помещений, отделенных  друг  от  другаковрами.   Сидя  среди  своих  военачальников  на  специальном  дорожном  сиденье,разложив поблизости от себя меч, щит и шлем,  Филипп  Пуатье  беседовал  содним из своих оруженосцев, исполнявшим секретарские обязанности.   - Адам Эрон, прочли ли вы по моей просьбе  книгу  этого  флорентийца...как бишь его зовут? - обратился он к нему.   - Мессир Данте Алигьери...   - Именно так... Тот,  что  так  бесцеремонно  поносит  наше  семейство.Говорят, ему особенно покровительствовал Карл Мартел  Венгерский,  батюшкапринцессы Клеменции, которая скоро прибудет к  нам  в  качестве  королевы.Хотелось бы мне знать, о чем говорится в поэме.   - Я ее прочел, ваше высочество, всю прочел, - ответил Адам  Эрон.  -  Вначале своей комедии этот мессир Данте  изображает,  как  он  на  тридцатьпятом году жизни заплутался в глухом лесу и дорогу ему преградили страшныеживотные, из чего мессир Данте заключил, что, заплутавшись, ушел  из  мираживых людей...   Бароны, окружавшие графа Пуатье, сначала только дивились.  Брат  королявечно что-нибудь да придумает.  Ну  вот  хоть  сейчас!  Здесь,  в  военномлагере, среди общего беспорядка у него вдруг появилась охота -  как  будтонет забот поважнее! - толковать о стихах, словно сидит  он  у  камелька  всвоих парижских хоромах. Но граф д'Эвре хорошо знал племянника, а  теперь,находясь под его командованием, имел не один  случай  еще  больше  оценитьФилиппа, поэтому  он  сразу  разгадал  его  намерение.  "Филипп  стараетсяотвлечь их от этого пагубного бездействия,  -  подумал  д'Эвре,  -  он  нежелает, чтобы они горячились до времени, и уводит их в мечту, если  уж  неможет вести их в бой".   Ибо Ансо  де  Жуанвилль,  Гуайон  де  Бурсэ,  Жан  де  Бомон,  Пьер  деГарансьер, Жан де Клермон, устроившись на сундуках, глядели на Адама Эронагорящими  от  любопытства  глазами,  слушая,   как   он   своими   словамипересказывает  Данте.  Эти  грубые  люди,  ведущие   подчас   полуживотноесуществование,  обожали  все  таинственное  и  сверхъестественное.   Любаялегенда зачаровывала их, душа их была открыта  для  всего  чудесного,  длясказки. Странную картину являло это сборище закованных в железо людей,  сострастным вниманием следивших за мудреными аллегориями итальянского  поэтаи желавших во что бы то ни стало знать, какова собой  была  эта  Беатриче,любимая столь великой любовью, содрогавшихся при мысли о  бедах  Франческида Римини и  Паоло  Малатесты  или  вдруг  разражавшихся  громким  хохотомпотому,  что  Бонифаций  VIII  в  компании  еще  нескольких  пап   должен,оказывается,  попасть  в  восьмой  круг  ада  -  в  ров,  отведенный   длясвятокупцев, симонистов.   - Славный способ нашел поэт отомстить своим  врагам  и  облегчить  своюдушу, - смеясь, воскликнул Филипп Пуатье. - А  куда  же  он  поместил  моюродню?   - В чистилище, ваше высочество, - ответил Адам Эрон, который  по  общейпросьбе пошел за поэмой, переписанной от руки на толстом пергаменте.   - А ну-ка прочтите нам, что он о них говорит, а еще  лучше  переведите,не все тут понимают итальянский язык.   - Не смею, ваше высочество.   - Да ничего, пустяки, не бойтесь... Мне хочется знать, что думают о насте, кто нас не любит.   - Мессир Данте выдумал, будто  бы  он  встретил  тень,  которая  громкостенала. Он спросил эту тень о причине ее горя, и вот какой получил ответ.   И Адам Эрон начал переводить эпизод XX песни:

   Я корнем был зловредного растенья,   Наведшего на божью землю мрак,   Такой, что в ней неплодье запустенья.

   Когда бы Гвант, Лилль, Бруджа и Дуак   Могли, то месть была б уже свершенной;   И я молюсь, чтобы случилось так.

   - Эге, да это же прямое пророчество и, главное, полностью соответствуеттому положению, в котором мы ныне очутились, - воскликнул граф  Пуатье.  -Этот поэт хорошо знал наши фландрские докуки. Продолжайте.

   Я был Гугон, Капетом нареченный,   И не один Филипп и Людовик   Над Францией владычил, мной рожденный.

   Родитель мой в Париже был мясник;   Когда старинных королей не стало,   Последний же из племени владык

   Облекся в серое, уже сжимала   Моя рука бразды державных сил...

   - А вот это неправда от начала до конца, - прервал чтеца  граф  Пуатье,вытягивая свои длинные ноги. - Просто глупая легенда,  которую  пустили  всвое время, чтобы нам  навредить.  Гуго  Великий  происходил  от  герцоговФранции.   Все время, пока длилось чтение,  Филипп  не  переставал  комментироватьпоэму, то спокойно, то насмешливо отражая злые нападки итальянского поэта,уже прославившегося в своей стране. Данте обвинял Карла Анжуйского,  братаЛюдовика Святого, не только в  том,  что  тот  убил  законного  наследниканеаполитанского  престола,  но  также  заточил  в  темницу  святого   ФомуАквинского.   - Вот и отделал наших кузенов Анжуйских,  -  вполголоса  произнес  графПуатье.   Но особенно сильно проклинал Данте, с особенной яростью ополчался он надругого Карла, который разорил Флоренцию и пронзил  ее  чрево,  по  словампоэта, "тем самым копьем Иуды".   - Эге, да это же наш дядя Карл  Валуа,  это  его  он  так  расписал!  -произнес Филипп. - Вот откуда эта злоба итальянцев. Он нажил нам в  Италиидобрых друзей!   Присутствующие переглянулись, не зная что сказать, Но они заметили, чтоФилипп Пуатье улыбается, потирая свой лоб узкой, очень белой рукой.  Тогдаони тоже осмелились рассмеяться. В окружении  графа  Пуатье  недолюбливалиего высочество Карла Валуа!

   Лагерь графа Робера Артуа представлял совсем иное зрелище,  чем  лагерьграфа Пуатье.  Здесь,  словно  назло  дождю  и  грязи,  царили  постоянноеоживление и такой беспорядок, какой и нарочно не устроишь.   Граф Артуа сдал сопровождавшим  армию  торговцам  места  вокруг  своегошатра, заметного издалека благодаря алым полотнищам  и  развевающимся  надним стягам. Кто хотел приобрести себе новую портупею, заменить  пряжку  нашлеме, найти железные налокотники или починить порвавшуюся  кольчугу,  всетянулись сюда. У самого входа  в  шатер  мессира  Робера  шла  непрерывнаяярмарка, да и непотребных девок он поселил  поближе,  так  что  мимолетныеутехи зависели от его милости, и он при желании  оказывал  соответствующиеуслуги своим друзьям.   Зато лучники, арбалетчики, конюхи, оруженосцы и сервы были оттеснены отграфской резиденции и ютились кто  где  мог:  или  в  крестьянских  домах,выдворив  предварительно  хозяев,  или  селились  в   шалашах,   именуемых"листвянкой", или просто устраивались под повозками.   В просторном пурпурном шатре говорили не о поэзии.  Тут  всегда  стоялаоткрытая бочка вина, среди страшного шума по кругу  ходили  кубки,  игрокигромко стучали костями, с силой швыряя их на крышку пузатого сундука; играподчас шла не на деньги, а на честное рыцарское слово, и многие уже успелипроиграть больше, чем надеялись получить за свое участие в воине.   Отметим примечательный факт. Поскольку Робер командовал только войскамисвоего графства Бомон-ле-Роже, большая часть рыцарей Артуа принадлежала  квойску графини Маго, однако они постоянно торчали у Робера,  хотя  военныедействия вовсе не требовали их присутствия в развеселом шатре.   Прислонясь к высокой жерди,  поддерживавшей  шатер,  граф  Робер  Артуамощным своим торсом возвышался над  шумным  сборищем.  Львиная  его  гриварассыпалась по алому военному кафтану,  а  сам  он,  забавляясь,  небрежножонглировал огромной палицей. Однако что-то щемило сердце этого гиганта, ине без умысла старался он оглушить себя вином и шумной беседой.   - Дорого моим родичам  обходятся  битвы  во  Фландрии,  -  доверительноговорил он окружавшим его сеньорам.  -  Мой  отец  граф  Филипп,  которогомногие из вас знали и служили ему верой и правдой...   - Да, да, мы его знали!.. Это был  благочестивый  человек,  храбрец!  -хором отвечали бароны Артуа.   - ...мой отец был сражен насмерть в битве  под  Берне.  Мой  дед,  графРобер...   - Отважный добрый сюзерен, вот каков  он  был!..  Уважал  наши  славныеобычаи!.. Всегда защищал правого...   - ...четыре года спустя его убили как раз  под  Куртре.  А  бог  троицулюбит.  Быть может, завтра, сеньоры, вы зароете меня в землю.   Существует  два  рода  людей  суеверных:  одни  стараются  никогда   неупоминать о несчастьях, а другие постоянно говорят  о  них,  бросая  вызовсудьбе, в надежде отвести беду. Робер Артуа принадлежал ко второму роду.   - Комон, налей мне еще кубок, выпьем за мой последний денек! -  крикнулон.   - Не хотим, не будем! Мы сами прикроем вас своими телами! -  заорали  вответ бароны. - Кто же, кроме вас, защитит наши права?   Бароны считали Робера Артуа законным сюзереном, и он в  их  глазах  былчуть ли не кумиром благодаря своей силе, своему задору.   - Вы сами  видите,  дорогие  мои  сеньоры,  как  вознаграждается  щедропролитая за государство кровь, - продолжал Робер. -  Потому  что  мой  дедумер позже моего отца - да, да, именно  поэтому!  -  король  Филипп  нашелслучай ущемить меня в правах наследства и отдал  Артуа  моей  тетке  Маго,которая так мило с вами обращается, а вся ее  свора  д'Ирсонов,  канцлеры,казначеи и прочие, душат вас поборами, отказываются признавать ваши права.   - Если мы завтра пойдем в бой и кто-нибудь из д'Ирсонов попадет  мне  подруку, он получит хороший удар,  и  фламандцы  тут  будут  ни  при  чем,  -выкрикнул один из собутыльников с толстыми рыжими бровями, по имени сир деСуастр.   Хотя Робер Артуа слегка захмелел,  голова  у  него  была  ясная.  Он  сумыслом щедро угощал баронов вином, приглашал к ним девиц,  широко  тратилденьги. Так он утолял свою злобу и заодно устраивал свои дела.   - Благородные сиры, благородные мои друзья, первый наш долг - война  закороля, чьими верными вассалами являемся мы все и  который,  ручаюсь  вам,удовлетворит все ваши справедливые требования. Но когда война  закончится,мой вам совет, мессиры, не складывайте оружия.  Вам  представился  удачныйслучай - вы собрали войска, и все ваши люди с вами;  возвратясь  в  Артуа,пройдитесь по всему краю и отовсюду  изгоняйте  людишек  Маго,  секите  ихвсенародно на городских площадях. А я окажу вам  поддержку  в  Королевскомсовете и, если потребуется, вновь начну  процесс  в  суде,  который  вынеснеправильное решение; и я обещаю вернуть вам старые обычаи, как во временанаших отцов.   - Будет по-вашему, мессир  Робер,  будет  по-вашему!  -  Суастр  широкораскинул руки. - Поклянемся же не разлучаться, пока не  удовлетворят  нашипросьбы и пока любимого нашего сира  Робера  не  вернут  нам  в  графы!  -завопил он.   - Клянемся! - подхватили бароны.   За сим последовали крепкие объятия и вновь рекой полилось вино;  зажглифакелы, потому что день уже клонился к вечеру. Робер Артуа чувствовал, какпо его огромному телу  волнами  разливается  радость.  Лига  графа  Артуа,которую  он  тайком  сколачивал  в  течение  долгих  месяцев,   наконец-тонабиралась сил.   В эту минуту в шатер вошел конюший.   - Ваша светлость Робер, всех военачальников требуют на совет к  королю,- произнес он.

   Едкий чад факелов смешивался с пронзительными  запахами  кожи,  пота  имокрого железа. Большинство вельмож, сидевших вокруг короля, не  мылись  ине брились уже целых шесть дней. Никогда еще так долго они  не  оставалисьбез омовений. Но грязь - вечная спутница войны.   Коннетабль Гоше де Шатийон повторил перед  всеми  военачальниками  своедонесение относительно плачевного состояния армии.   - Сеньоры, вы выслушали коннетабля. Я желаю узнать теперь ваше  мнение,- сказал Людовик X.   Натянув на колени кафтан голубого шелка.  Карл  Валуа  заговорил  своимобычным приподнятым тоном:   - Я уже высказал вам свое мнение, государь, мой племянник,  и  повторяюего всем прочим: мы не должны впредь оставаться в этом гиблом  месте,  гдевсе  подвержено  порче  -  и  человеческие  души,  и   лошадиная   шерсть.Бездействие причиняет нам не меньше вреда, чем дождь...   Он замолк, ибо король повернулся к Матье де Три и шепнул ему  что-то  -просто приказал принести  драже.  Людовику  постоянно  требовалось  что-тожевать и грызть.   - Продолжайте, пожалуйста, дядя!   - Необходимо завтра еще до зари перебраться на новое место, - продолжалВалу а, - найдем переправу через реку, бросимся на  фламандцев  и  еще  довечера опрокинем их.   - Но ведь люди остались без еды,  а  кони  -  без  фуража,  -  возразилконнетабль.   - Победа наполняет желудки не хуже хлеба. Продержатся день, не бойтесь,а вот если промешкаем, будет уже поздно.   - А я вот что вам скажу, Карл: вас либо изрубят, либо утопят. Я не вижуиного средства,  как  приказать  отвести  армию  в  Турне  или  Сент-Аман,расположиться лагерем где-нибудь на возвышенном месте, подождать, пока намдоставят говядину и пока схлынут воды.   Нередко случается, что, когда говорят о молнии, небо отвечает громом, ачеловек,  о  котором  злословят,  неожиданно  переступает   порог.   Можноподумать, что события с умыслом подстерегают нас.   В ту самую минуту, когда коннетабль  посоветовал  ждать,  пока  схлынутводы, крыша шатра треснула как раз над Карлом Валуа, его вымочило с головыдо ног и забрызгало грязью. Робер Артуа, от которого разило вином,  громкорасхохотался, сидя в углу шатра, а вслед за ним захохотал и король. Тут ужКарл Валуа зашелся от гнева.   - Сразу видно, Гоше, - закричал он, вставая с места, - что вы получаетепо сто ливров в день, когда королевская армия находится в походе, и у вас,конечно, нет никаких оснований желать конца войны!   Задетый за живое, коннетабль возразил:   - Разрешите вам напомнить, что даже сам король не может  послать  армиюна врага без согласия и без приказа коннетабля. Такого приказа я  в  нашемтеперешнем положении не дам. А  если  будет  иначе,  король  всегда  можетсменить коннетабля.   Воцарилось мучительное молчание. Вопрос был слишком важен.  Решится  лиЛюдовик  в  угоду  Валуа   отстранить   от   должности   своего   главноговоеначальника, как он уже сместил Мариньи, Рауля де Преля  и  всех  прочихминистров Филиппа Красивого? Результат получился не особенно-то хороший.  - Брат мой, - вдруг произнес Филипп Пуатье своим спокойным голосом, - яполностью присоединяюсь к совету, который дал вам  Гоше.  Наши  войска  несмогут идти в бой, прежде чем не отдохнут хоть с неделю.   - Таково и мое мнение, - отозвался граф Людовик д'Эвре.   - В таком случае нам никогда не удастся  проучить  этих  фламандцев!  -воскликнул Карл де ла Марш, младший брат короля, который во  всех  случаяхподдерживал своего дядю Валуа.   Присутствующие заговорили все разом. Отступление или поражение -  передтаким  выбором  стоит  французская  армия,  утверждал  коннетабль.   Валуавозразил,  что  не  видит  никаких  преимуществ  в   плане,   предложенномконнетаблем, - отойти на пять лье и гнить там  так  же,  как  здесь.  ГрафШампаньский заявил, что его войска собраны только на две недели, посему оннамерен уйти немедленно, если не дадут боя, а герцог Эд Бургундский,  братубитой Маргариты, воспользовался подходящим предлогом, дабы показать,  чтоон отнюдь не горит желанием служить своему бывшему зятю.   Король колебался, не зная, на что решиться. Вся эта кампания затеваласьв расчете на скорый исход. Благополучие казны, личный его престиж зависелиот быстрой победы. А теперь мечты-о молниеносной войне рухнули. Встать  насторону разума и бесспорной очевидности, раскинуть лагерь в другом  месте,выжидать - означало, помимо всего, отложить бракосочетание и коронацию.  Ачто касается плана перебраться через разлившуюся реку и нестись галопом погрязи...   Вот тут-то и поднялся с места Робер Артуа - внушительная масса  пурпураи стали - и шагнул на середину шатра.   - Государь мой, кузен, - начал он, - я понимаю  вашу  озабоченность.  Увас  не  хватает  средств  поддерживать  такую  огромную  и  к   тому   жебездействующую армию. Кроме того, вас ждет новая супруга, и нам всем  тожене терпится увидеть  наконец  королеву,  равно  как  и  присутствовать  накороновании. Мой совет вам - не упорствовать далее. Не враг заставляет насповернуть обратно, а дождь, в чем  я  вижу  перст  божий,  а  перед  волейгосподней каждый должен склониться, как бы он ни  был  велик.  Кто  знает,кузен мой, может быть, господь бог  пожелал  дать  вам  знамение,  что  неследует идти  в  бой  прежде,  чем  вы  не  будете  помазаны  на  царство?Великолепие этого обряда прославит вас не  меньше,  чем  сражение,  данноенаудачу.  Итак,  откажитесь  сейчас  от  мысли   наказать   этих   мерзкихфламандцев. И если вы не нагнали на  них  страху,  что  ж,  вернемся  сюдабудущей весной, набрав столь же мощную армию.   Это неожиданное решение, исходящее от человека, которого никто  не  могзаподозрить в отсутствии воинской доблести,  получило  поддержку  у  частисобравшихся. В эту минуту никто не понял, что Робер преследует свои личныецели и что надежда поднять мятеж в графстве Артуа ближе его сердцу, нежелигосударственные интересы.   Людовик X был от природы человеком неуравновешенным и слабовольным,  изтех, кто, как говорится, любит махать кулаками после драки, особенно  еслиход событий не совпадает с их желаниями.  Поэтому он с  радостью  ухватилсяза предложенный ему Робером Артуа выход.   - Вы говорили мудро, мой кузен, - заявил  он.  -  Небеса предостереглинас. Пусть армия уйдет, коль скоро  она  не  может  выстоять.  Но  клянусьбогом, - добавил он, торжественно повышая голос  и  надеясь  этой  клятвойподдержать свой престиж, - клянусь богом, что ежели я буду жив  в  будущемгоду, то завоюю Фландрию и никогда не заключу с ней соглашения прежде, чемона полностью мне не подчинится.   После чего Людовик начал торопить людей сниматься с места,  а  сам  всесвои заботы посвятил подготовке к бракосочетанию и миропомазанию.   Графу Пуатье и коннетаблю лишь с огромным трудом удалось заставить  егодать необходимые распоряжения, в частности оставить на границе с Фландриейнесколько гарнизонов.   Сварливый  так  спешил  уехать,  а  вместе   с   ним   и   кое-кто   извоеначальников, что на следующее утро  за  неимением  повозок,  безнадежнозастрявших в грязи, пришлось сжечь шатры,  мебель  и  вооружение.  Оставивпозади себя огромное пепелище,  измученные  люди  к  вечеру  добрались  доТурне, перепуганные жители заперли  городские  ворота,  и  никто  не  сталтребовать, чтобы их открыли. Королю пришлось  искать  ночлега  в  каком-томонастыре.   На следующий день, 7 августа, король был  уже  в  Суассоне,  откуда  онотправил  несколько  ордонансов,  положивших   конец   этой   не   слишкомблистательной военной  эпопее.  Он  поручил  своему  дяде  Валуа  занятьсяприготовлениями к миропомазанию и отрядил в Париж  брата  своего  Филиппа,дабы тот привез меч и корону. Было условлено,  что  все  действующие  лицавстретятся по пути между  Реймсом  и  Труа  и  оттуда  двинутся  навстречуКлеменции Венгерской.   Сколько раз мечтал  Людовик  о  том,  как  предстанет  он  перед  своейнареченной героем и рыцарем, теперь  же  он  всячески  старался  забыть  оплачевной экспедиции, которую с тех пор  стали  именовать  не  иначе,  как"грязевой поход".