ГЛАВА III. БОЛЬНИЦА ДЛЯ БЕДНЫХ

Главная мужская палата была не меньших размеров, чем неф в кафедральномсоборе. В глубине возвышался алтарь, где  каждый  день  отправляли  четыремессы, а также  вечерню  и  читали  на  ночь  молитву.  Больные  познатнеезанимали  так  называемые  "почетные  комнаты",  попросту  говоря,   ниши,расположенные вдоль стены; все прочие лежали по двое на кровати,  валетом,так что ноги одного находились на  подушке  соседа.  Братья  милосердия  вкоричневых рясах с утра до вечера сновали  по  главному  проходу:  то  ониспешили к мессе, то  разносили  пищу,  то  ухаживали  за  недужными.  Деладуховные были тесно связаны с делами лекарскими,  пению  псалмов  отвечалихрипы и стоны; запах ладана не мог заглушить запаха  гангрены,  изнуренныхлихорадкой  тел;  таинство  смерти  было  открыто  всем  глазам.  Надписи,выведенные огромными готическими буквами прямо  на  стене  над  изголовьемпостелей, поучали больных и немощных,  напоминая,  что  христианину  болееподобает готовиться к кончине, нежели надеяться на выздоровление.   В течение почти трех недель  в  одной  из  многочисленных  ниш  томилсяГуччо, задыхаясь от тягостной летней жары, которая, как правило, обостряетмуки и усугубляет  мрачность  больничных  палат.  Печально  глядел  он  насолнечные лучи, пробивавшиеся сквозь  узенькие  щелки  окошек  под  самымисводами, щедро осыпавшие золотыми пятнами это сборище людских  бед.  Гуччоне мог пошевельнуться, чтобы тут же  не  застонать  от  боли;  бальзамы  иэликсиры  милосердных  братьев  жгли  его  огнем,   и   каждая   перевязкапревращалась  в  пытку. Никто,  казалось,  не  способен  был  определить,затронута ли кость, но сам Гуччо чувствовал, что боль гнездится не  тольков порванных тканях, а много глубже, ибо всякий раз,  когда  ему  ощупывалибедро и поясницу, он едва не терял сознание. Лекари и костоправы  уверяли,что ему  не  грозит  смертельная  опасность,  что  в  его  годы  от  всегоизлечиваются, что господь бог творит немало чудес; взять хотя бы  того  жеконопатчика, которого к ним не так давно  принесли,  -  ведь  у  него  всепотроха наружу вывалились, и что же! После положенного времени он вышел избольницы еще более бодрым, чем раньше. Но от этого Гуччо  было  не  легче.Уже три недели... и нет никаких оснований полагать, что не потребуется ещетрех недель или еще трех месяцев, и он  все  равно  останется  хромым  иливовсе калекой.   Он уже видел себя обреченным до конца своих дней торчать  за  прилавкомкакой-нибудь марсельской меняльной  конторы  скрюченным  в  три  погибели,потому что до Парижа ему не добраться. Если только он не умрет раньше  ещеот чего-нибудь... Каждое утро на его глазах  выносили  из  палаты  два-тритрупа, чьи лица уже успели принять зловеще темный оттенок, ибо в  Марселе,как и во всех средиземноморских портах, постоянно гуляла чума. И  все  эторади удовольствия пофанфаронить, спрыгнуть на набережную раньше спутников,когда они так счастливо избежали кораблекрушения!..   Гуччо проклинал свою судьбу и собственную глупость. Чуть ли  не  каждыйдень он требовал к себе писца и диктовал ему  длинные  письма  к  Мари  деКрессэ, которые затем  переправляли  через  гонцов  ломбардских  банков  вотделение Нофля, а там старший приказчик тайком вручал их молодой девушке.   Гуччо слал Мари страстные признания  в  напыщенном  стиле,  изобилующиепоэтическими образами, на что такие мастера итальянцы, когда речь  заходито любви. Он уверял, что желает выздороветь лишь  ради  нее,  ради  счастьявновь с ней встретиться, лицезреть  ее  милый  облик  каждый  божий  день,лелеять ее. Он молил хранить ему  верность,  как  они  в  том  друг  другупоклялись, и сулил ей все блаженства мира. "Нет  у  меня  иной  души,  какваша, в сердце моем никогда иной и не будет, и, ежели уйдет она от меня, снею вместе уйдет и жизнь моя".   Ибо этот  самонадеянный  ломбардец,  будучи  теперь  из-за  собственнойнеловкости прикован к постели в больнице для бедных, начал сомневаться  вовсем и боялся, что та, которую он любит, не захочет  его  ждать.  В  концеконцов Мари надоест возлюбленный, который вечно находится в  разъездах,  ией приглянется  какой-нибудь  юный  рыцарь  из  их  провинции,  охотник  ипобедитель на турнирах.   "Мне повезло, - думал он, - что я ее  полюбил  первый.  Но  прошло  ужепочти полтора года с тех пор,  как  мы  обменялись  первым  поцелуем. Онаначнет сомневаться. Предупреждал же меня дядя! Кто я такой в глазах девицыблагородного рода? Простой ломбардец, то есть существо чуть получше еврея,но все же похуже христианина и уж никак не человек их ранга".   Со страхом глядя на свои иссохшие неподвижные ноги, Гуччо думал, сумеетли он когда-нибудь ходить, и тем не менее в своих письмах к Мари де Крессэпродолжал описывать сказочную жизнь, которую он ей уготовит. Ведь он вошелв  милость  к  новой  королеве   Франции   и   может   надеяться   на   еепокровительство. По его словам, получалось,  будто  это  он  устроил  браккороля. Он рассказывал о "своей миссии" в Неаполе, о буре и о том, как  онсебя вел, подбадривая потерявший мужество экипаж.  Даже  несчастье  с  нимпроизошло  от  рыцарских  его  порывов:  он  хотел  поддержать   принцессуКлеменцию, когда та спускалась с корабля, правда стоявшего у  причала,  новсе еще раскачивавшегося на волнах, и тем самым спас ее от падения в воду.   О своих злоключениях Гуччо написал  также  дяде  Спинелло  Толомеи;  онпросил банкира сохранить  за  ним,  Гуччо,  отделение  в  Нофле,  а  такжепредоставить ему кредит у представителя банка в Марселе.   Многочисленные посещения ненадолго отвлекали его  от  черных  мыслей  идавали прекрасный случай поохать в компании, что куда приятнее, чем  охатьи стонать в одиночку. Синдик сиенских купцов навестил больного  и  сказал,что находится в его распоряжении;  уполномоченный  банка  Толомеи  окружилГуччо заботами, и по его распоряжению в  больницу  доставляли  пищу  многовкуснее той, что распределяли среди недужных милосердные братья.   Как-то под вечер Гуччо с  радостью  увидел  своего  друга  Боккаччо  деЧеллино, торгового представителя компании Барди, который как раз  проездомнаходился в Марселе. Ему Гуччо мог вдосталь посетовать на свою судьбу.   - Подумать только, чего я лишился,  -  твердил  Гуччо.  -  Я  не  смогуприсутствовать на бракосочетании донны Клеменции, где мне  было  уготованоместо среди самых знатных вельмож.  Столько  для  этого  сделать  и  вдругоказаться в числе отсутствующих. И кроме того, я не попаду на  коронованиев Реймс! Ах, все это погружает меня в глубокую печаль...  а  тут  еще  нетответа от моей прекрасной Мари.   Боккаччо старался утешить больного. Нофль находится  не  в  предместьяхМарселя, и письма Гуччо доставляются не королевскими гонцами. Сначала  онипопадают на перекладных к ломбардцам в Авиньон, затем в Лион, в Груз  и  вПариж; да и гонцы не каждый день отправляются в путь.   - Боккаччо, друг мой, - воскликнул Гуччо, - ведь ты едешь в Париж,  такмолю тебя, если только у тебя будет время, загляни в Нофль и  повидайся  сМари. Передай ей все, что я тебе рассказал. Узнай, были ли ей вручены  моипослания, постарайся заметить, по-прежнему ли она ко мне  благосклонна.  Ине  скрывай  от  меня  правды,  даже  самой  жестокой. Как   по-твоему,Боккаччино, не приказать ли мне перевезти себя на носилках?   - Чтобы твоя рана снова открылась, чтобы там завелись черви и чтобы  тыпо пути скончался от лихорадки в какой-нибудь мерзкой  харчевне?  Чудеснаямысль! Ты что, рехнулся, что ли? Тебе же всего двадцать лет, Гуччо.   - Еще нет двадцати!   - Тем более, что значит в твои годы потерять какой-нибудь месяц?   - Если бы только месяц! Так можно и целую жизнь потерять!   Ежедневно принцесса Клеменция посылала кого-нибудь из сопровождавших еедворян проведать Гуччо и справиться о  его  здоровье.  Раза  три  приходилтолстяк Бувилль посидеть у изголовья юного  итальянца.  Бувилль  изнемогалпод бременем забот и трудов. Он пытался привести в  пристойный  вид  свитубудущей королевы еще до  отъезда  в  Париж.  Большинство  придворных  дам,изнуренные плаванием, сразу же по приезде слегли в постель. Ни у  кого  неоказалось лишнего платья, кроме той грязной и  попорченной  морской  водойодежды, что была на них в день отъезда из Неаполя. Сопровождавшие королевудворяне и придворные дамы заказывали себе новые туалеты и белье у  портныхи белошвеек, а платить приходилось  Бувиллю.  Приданое  принцессы,  смытоеволной, пришлось делать заново; надо было купить серебро, посуду, сундуки,дорожную  мебель  -   словом,   все   то,   что   составляет   необходимоюпринадлежность королевского поезда.  Бувилль  запросил  из  Парижа  денег;Париж посоветовал ему адресоваться в Неаполь, поскольку ущерб был  нанесенв тот момент, когда за  плавание  отвечало  еще  Сицилийское  королевство.Пришлось потормошить ломбардцев. Толомеи переадресовал просьбы  Бувилля  кБарди,   которые   были    постоянными    кредиторами    короля    РобертаНеаполитанского,  чем  и  объяснялся  спешный  приезд  в  Марсель  синьораБоккаччо, посланного уладить дело. Среди всей этой суеты Бувиллю  очень  иочень не хватало Гуччо, и бывший камергер являлся к  больному  скорее  длятого, чтобы пожаловаться на свою горькую  судьбину  и  попросить  у  юноголомбардца совета, нежели для того, чтобы его подбодрить.  Бувилль  смотрелна Гуччо с таким видом, словно говорил: "Так меня подвести! Меня!"   - Когда вы  уезжаете?  -  спросил  Гуччо,  с  тоской  ожидавший  минутырасставания.   - О бедный мой друг, не раньше половины июля.   - А вдруг я к тому времени поправлюсь!   - От всей души желаю этого. Постарайтесь, дружок, получше;  выздоровев,вы окажете мне огромную услугу.   Но прошла половина июля, а Гуччо еще не вставал с  постели,  куда  там!Накануне отъезда Клеменция Венгерская решила лично проститься с больным. Итак уж все товарищи Гуччо по палате завидовали ему: и  посещали  итальянцачаще других, и ухаживали за ним заботливее, и сразу же  удовлетворяли  всеего требования и желания. Но после того, как двери главной палаты больницыдля бедных распахнулись однажды перед невестой короля Франции, появившейсяв сопровождении двух придворных дам  и  полдюжины  неаполитанских  дворян,вокруг Гуччо начали создаваться легенды, главным героем  которых  стал  он сам.   Милосердные братья,  служившие  вечерню,  удивленно  переглянулись  изатянули новый псалом слегка охрипшими  от  волнения  голосами.  Красавицапринцесса преклонила колена, как самая обыкновенная  прихожанка,  а  когдаслужба окончилась, она, сопровождаемая сотней восхищенных глаз,  пошла  попроходу   между   кроватями,   вдоль   выставленного,   словно    напоказ,человеческого страдания.   - О бедняжки! - вздыхала она.   Клеменция тут же приказала раздать от ее имени милостыню всем  недужными пожертвовать двести ливров на это богоугодное заведение.   - Но, мадам, - шепнул ей Бувилль, шедший рядом, - так у нас  не  хватитденег.   - Что из того! Лучше потратить  деньги  здесь,  чем  накупать  чеканныекубки или шелковые ткани для нарядов. Мне стыдно при мысли, что мы печемсяо такой суете, стыдно даже быть здоровой при виде стольких страданий.   Она принесла Гуччо маленькую  нательную  ладанку,  заключавшую  в  себекусочек одеяния святого Иоанна "с явно видимой каплей крови  Предтечи",  -эту реликвию она приобрела за  немалую  сумму  у  еврея,  понаторевшего  вторговле подобного рода. Ладанка была подвешена к золотой цепочке, и Гуччотут же надел ее на шею.   - Ах, милый синьор Гуччо, - сказала  принцесса  Клеменция,  -  как  мнегрустно видеть вас  здесь.  Вы  дважды  проделали  длительное  путешествиевместе с мессиром Бувиллем и стали для меня вестником счастья; в  море  выоказывали мне помощь, и вот вы не сможете присутствовать на моей свадьбе ивсех последующих празднествах!   В палате стояла нестерпимая жара, словно в раскаленной печи. Собираласьгроза. Принцесса вынула из своей сумки для  Милостыни  платочек  и  отерлаблестевшее  от  пота  лицо  раненого  таким  естественным,  таким   нежнымдвижением, что у Гуччо слезы навернулись на глаза.   - Но как же это с вами произошло? - спросила Клеменция. - Я  ничего  невидела и до сих пор не понимаю, что случилось.   - Я... Я полагал, мадам, что вы спуститесь на берег, а так как  корабльвсе еще качало, вот я и решил  поскорее  сойти  и  подать  вам  руку.  Ужетемнело, видно было плохо и... вот... нога соскользнула.   Отныне Гуччо и сам уже верил в  свою  полуправду-полуложь.  Ему  ужаснохотелось, чтобы все  произошло  именно  так!  Ведь,  в  конце  концов,  онпочему-то спрыгнул первым.   -  Милый  синьор  Гуччо,  -   взволнованно   повторила   Клеменция.   -Выздоравливайте скорее, я буду так этому рада. И непременно дайте  о  себезнать; двери королевских покоев всегда будут  открыты  для  вас,  как  длямоего верного друга.   Принцесса и Гуччо обменялись долгим, безгрешным, невинным взглядом, ибоона была дочерью короля, а он сыном ломбардца. Если бы судьбе было  угоднопоставить их со дня рождения в иные условия, возможно, этот  юноша  и  этадевушка смогли бы полюбить друг друга.   Им не суждено было более свидеться, и, однако,  их  судьбам  предстоялотак странно, так трагически переплестись между собой, как никогда  еще  непереплетались человеческие судьбы.