Глава II. Буря

Прошло несколько дней, и от "Святого Иоанна" остался лишь один жалобноскрипевший остов. Лишившись половины своих мачт, корабль блуждал по волеветра и игравших им огромных валов, и, хотя капитан старался держать суднопо волне, по наиболее вероятному курсу в сторону французских берегов, онотнюдь не был уверен, что ему удастся доставить своих пассажиров в порт. Возле Корсики корабль неожиданно попал в бурю, недолгую, но свирепую;такие шквалы нередко проносятся над Средиземным морем. При попытке встатьна якорь против ветра у берегов острова Эльбы было потеряно шесть якорей,и судно чуть было не выбросило на прибрежные скалы. Пришлось продолжатьпуть среди огромных, стеной встающих волн. День, ночь, еще один деньдлилось это адское плавание. Многие матросы, стараясь поднять остаткипарусов, были ранены. Корзины, где хранились камни для метания, рухнули сосвоим смертоносным грузом, предназначавшимся для варваров-пиратов. Ударамитопора кое-как освободили проход в каюту, которую завалило упавшейгрот-мачтой, и вызволили оттуда неаполитанских дворян. Все сундуки сплатьями и драгоценностями, все ювелирные украшения принцессы, всесвадебные подарки смыло волной. Устроенный на носу походный лазарет, гдеорудовал костоправ-цирюльник, был забит людьми. Священник не мог дажесправлять "сухой" мессы, ибо дароносицу, чашу, святые книги и церковноеоблачение унесло волной. Вцепившись одной рукой в веревку, в другой сжимаяраспятие, он исповедовал тех, кто уже готовился отойти в мир иной. Магнитная стрелка не могла помочь кормчим, так как без толку кружиласьво все стороны на самом дне сосуда, где почти не оставалось воды. Капитан,буйный латинянин, в знак отчаяния порвал свои одежды от ворота до пояса иперемежал слова команды яростными воплями: "Помоги мне, Отец небесный!"Тем не менее он, по-видимому, неплохо знал свое дело и, как мог, пыталсявыбраться из беды: по его приказу достали весла, такие длинные и такиетяжелые, что только семь человек, изо всех сил вцепившись в весло, моглиим действовать; кроме того, он вызвал к себе двенадцать матросов иприказал им навалиться по шестеро с каждой стороны на брус руля. Когда разыгралась буря, на капитана налетел охваченный гневом Бувилль. - Эй вы, великий мореплаватель, разве можно так трясти принцессу,будущую супругу короля, моего владыки? - заорал на капитана бывший первыйкамергер Филиппа Красивого. - Если нас так швыряет, значит, судно плохонагружено. Вы не умеете ни вести корабль, ни использоватьблагоприятствующее течение. Если вы не поторопитесь и не исправите дело, явас по прибытии сразу же прикажу отвести к королевским судьям, и онинаучат вас плавать по морю на каторжных галерах... Но гнев его вскоре утих, ибо он слег и целых восемь часов провалялся навосточных коврах, изрыгая принятую накануне пищу, в чем ему подражалапочти вся свита принцессы. С бессильно повисшей головой, смертвенно-бледным лицом, с мокрой шевелюрой, в мокром плаще и мокрыхчулках, бедняга Бувилль готовился отдать богу душу всякий раз, когда волнаподхватывала судно; он икал, стонал, жаловался, что не видать ему большесвоей семьи и что не такой уж он грешник, дабы страдать столь жестоко. Зато Гуччо проявлял удивительное мужество. В голове у него не мутилось,на ногах он держался крепко; первым делом он позаботился о Том, чтобыхорошенько закрепить ящики с золотыми экю, а в минуты относительногозатишья, не обращая внимания на тучи брызг, бегал за водой для принцессыили кропил вокруг нее душистым уксусом, надеясь хоть немного заглушитьдурной запах - естественное следствие болезненного состояния ее спутников. Есть такая порода людей, особенно очень молодых людей, которыеинстинктивно ведут себя так, как того ждут от них окружающие. Глядят натакого юнца, скажем, презрительным оком - и он будет вести себя достойнымпрезрения образом. Или, наоборот, проникаешься к нему уважением, веришь внего - тогда он, что называется, из кожи лезет вон и, хотя в душе обмираетот страха, действует поистине героически. Гуччо Бальони отчастипринадлежал к этой породе. В силу того, что принцесса Клеменция суважением относилась ко всем людям, независимо от того, бедны они илибогаты, вельможи они или смерды, а сверх того была особенно любезна с этимюношей, вестником ее счастья, Гуччо почувствовал себя настоящим рыцарем ивел себя куда более достойно и гордо, нежели неаполитанские дворяне изсвиты принцессы. Он был тосканец, а следовательно, способен на любые подвиги, лишь быблеснуть перед женщиной. В то же самое время он оставался банкиром в душеи по крови и играл с судьбой, как играют на повышении биржевого курса. "Нет более благоприятного случая войти в близость с великими мира сего,чем минута опасности, - думал он. - Если нам всем суждено пойти ко дну, тостенать, как бедняга Бувилль, все равно бесполезно. Но ежели мы выберемсяцелы и невредимы, то я завоюю уважение королевы Франции". А думать так вподобные минуты - значит уже проявлять немалое мужество. Но Гуччо этим летом вообще склонен был считать себя непобедимым: он былвлюблен и уверен, что любим. И поскольку голова Гуччо была набитаразличными героическими историями, все в мозгу этого мальчикаперемешалось: и мечты, и расчеты, и честолюбивые притязания, - он знал,что искатель приключений всегда сумеет выйти из любого трудного положения,если только где-нибудь в замке его ждет дама несравненной красоты. Егодама жила в замке Крессэ... Поэтому-то он против очевидности уверял принцессу Клеменцию, что штормвот-вот уляжется, клялся, что судно построено на редкость добротно, именнов ту минуту, когда оно угрожающе трещало по всем швам, и вспоминал, что впрошлом году во время переезда через Ла-Манш их трепало куда сильнее, чемсейчас, и, однако, вышел же он из беды цел и невредим. - Я ездил тогда к королеве Изабелле Английской с посланием от егосветлости Робера Артуа... Принцесса Клеменция тоже вела себя примерно. Укрывшись в "парадизе" -большой парадной каюте, богато убранной для высоких гостей, - онастаралась успокоить своих придворных дам, которые, словно стадоперепуганных овечек, жалобно блеяли при каждом ударе волны. Клеменция невыразила ни малейшего огорчения, когда ей сообщили, что сундуки с платьямии драгоценностями смыло за борт. - Пусть бы вдвое больше смыло, - кротко заметила она, - лишь бы этихнесчастных матросов не придавило мачтой. Ее не так устрашала сама буря, как то дурное предзнаменование, котороевиделось ей в бушевании стихий. "Ну, конечно, - думала она, - этот брак слишком высок для меня, слишкомя радовалась и впала в грех гордыни, вот бог и потопит наш корабль, ибо яне заслужила чести стать королевой". На третье утро, когда судно вошло в полосу затишья, хотя море,казалось, не желало смиряться, а солнце не собиралось выглянуть из-за туч,она вдруг увидела на палубе толстяка Бувилля, босоногого, растрепанного, взатрапезном одеянии. Он стоял на коленях, сложив на груди руки. - Что вы здесь делаете, мессир? - воскликнула принцесса Клеменция. - Следую примеру его величества Людовика Святого, мадам, когда он чутьбыло не утонул у берегов Кипра. Он обещал пожертвовать сорок унций серебрана украшение нефа святого Николая Варанжевилльского, если по милостибожьей доберется до Франции. Об этом мне рассказал мессир де Жуанвилль. - Я присоединяюсь к вашему обету, Бувилль, - подхватила Клеменция, - и,поскольку наш корабль находится под покровительством святого ИоаннаКрестителя, обещаю, если мы останемся в живых и если по благости небес ярожу королю Франции сына, назвать его Иоанном. Она тоже преклонила колена и стала молиться. К полудню ярость моря начала стихать и в сердцах людей затеплиласьнадежда. А затем солнце прорвало пелену туч, показалась земля. Капитан срадостью узнал берега Прованса, а по мере приближения к суше - бухточкуКасси. Он не мог скрыть своей гордости, убедившись, что вел судно позаданному курсу. - Надеюсь, капитан, вы немедленно высадите нас на берег! - вскричалБувилль. - Мне, мессир, приказано доставить вас в Марсель, - ответил капитан, -и мы от него не так уж далеко. Впрочем, у меня нет больше якорей, чтобыстать здесь, у этих скал. Перед вечером "Святой Иоанн", который шел сейчас на веслах, показался ввиду Марсельского порта. Была спущена шлюпка, отряженная на берегпредупредить городские власти, по распоряжению которых подымали огромнуюцепь, закрывавшую вход в порт и протянутую между башней Мальбер икрепостью Сен-Никола. На пристань, где свистел мистраль, сбежалисьгородские советники и старшины во главе с губернатором (Марсель в ту порубыл еще анжуйским городом), чтобы встретить племянницу их сюзерена короляНеаполитанского. Чуть поодаль толпились солевары, рыбаки, хозяева мастерских, гдеготовят весла и рыболовные снасти, конопатчики, менялы, торговцы изеврейского квартала, приказчики генуэзских и сиенских банков, и вся этатолпа в остолбенении глазела на огромный, потрепанный бурей корабль безпарусов, без мачт, на матросов, плясавших от радости на палубе, обнимавшихдруг друга, восславлявших великое чудо. Неаполитанские дворяне и сопровождавшие принцессу дамы пыталисьпривести в порядок свои туалеты. Бравый Бувилль, который за время переезда похудел на целых десятьфунтов - платье висело теперь на нем как на вешалке, - твердил всем икаждому, что это он первый придумал дать обет, чем предотвратилкораблекрушение, и, следовательно, путники обязаны своим спасением толькоему. - Мессир Юг, - возразил Гуччо, лукаво скосив глаза в его сторону, - яслышал, что во время каждой бури кто-нибудь обязательно дает обет вродевашего, иначе просто не бывает. Чем же вы тогда объясните, что десяткикораблей все-таки идут ко дну? - Только тем, что на борту корабля находится неверующий вроде вас! - сулыбкой отпарировал бывший камергер. Гуччо решил первым сойти на берег. Желая показать свое молодечество, он как на крыльях спрыгнул с трапа. И сразу же раздался вопль. За несколькодней путешествия, разгуливая по неустойчивой палубе, Гуччо отвык оттвердой земли: он поскользнулся и упал в воду. Его чуть не раздавило междукамнями пристани и носом корабля. Вода мгновенно окрасилась в красныйцвет, ибо, падая, Гуччо поранил бок железной скобой. Его вытащили из водыокровавленного, почти без сознания и с ободранным до кости бедром. Нетеряя зря времени, юношу перенесли в больницу для бедных.