Глава 47. Лёд внутри

Последние недели Даня будто медленно растворялся. Его тело, голос, даже походка — всё стало каким-то тихим, едва заметным. Он научился так прятаться на виду, что даже Лёша, который вроде бы видел его чаще всех, ничего не замечал.

Началось всё с одного взгляда в зеркало. Даня стоял в старой ванной, свет падал сверху холодный и резкий, выделяя каждую тень на его лице. Он посмотрел на своё отражение и вдруг увидел не худого, а толстого, уродливого себя. Лёд страха мгновенно прошёл по коже. Мозг услужливо подкинул мысль: Если Лёша увидит тебя таким — он отвернётся. Или ударит.

И с этого дня еда стала врагом.

Сначала Даня просто пропускал завтраки. Потом стал "забывать" обедать в школе. Вечером он мог сказать, что не голоден, и закрыться у себя в комнате. В итоге его рацион свёлся к воде, иногда — детскому питанию из маленьких баночек, потому что оно казалось безопасным и "не таким калорийным".

Но были ещё жвачки — его тайное спасение. В рюкзаке всегда лежали пачки Eclipse: ледяная вишня, ледяная ягода, ледяной эвкалипт, ледяная свежесть. Он менял вкус в зависимости от настроения, но суть оставалась одна — мята притупляла чувство голода, оставляя во рту холод, который отвлекал от пустоты в желудке.

И этот холод стал для него чем-то большим, чем просто вкус. Он стал символом. Лёд внутри помогал ему помнить, что он "контролирует себя", что он "не даст Лёше причины уйти".

Оверсайз вещи были второй частью этого плана. Широкие свитера, растянутые худи, огромные футболки — всё, что могло спрятать его тело. Никто не должен был видеть, каким он был на самом деле. Даже Лёша. Особенно Лёша.

Иногда Даня стоял перед зеркалом в своей комнате, в этом свитере, и медленно поднимал ткань, чтобы увидеть торс. Он уже начал терять вес — ключицы стали резче, рёбра проступали чуть явственнее. Но вместо удовлетворения приходил страх: Этого мало. Нужно ещё.

Он сидел на уроках и чувствовал, как внутри всё сжимается от пустоты. Иногда перед глазами темнело, и он ловил себя на том, что просто сидит и слушает биение своего сердца в ушах. Но вместо того чтобы испугаться, он ощущал странное спокойствие — как будто это был ещё один шаг к цели.

Лёша ничего не замечал. Он мог подойти, обнять сзади, шепнуть про его голос или шрам — и Даня, конечно, таял внутри, но в ту же секунду внутри рождалась другая мысль: Он говорит это только потому, что ещё не видел, какой ты на самом деле.

Иногда они сидели вместе после школы, и Лёша предлагал купить что-то поесть — кофе, булочку, шаурму. Даня всегда отнекивался: «Я не голоден» или «Поем дома». Он говорил это мягко, с улыбкой, и Лёша не видел в этом ничего странного.

Но дома, в тишине своей комнаты, Даня пил воду, а потом снова жевал жвачку. Лёд во рту помогал ему не думать о том, что желудок ноет.

Ночами он лежал в постели, слушая, как в груди бьётся сердце — медленно, устало. И каждый удар напоминал ему, что он идёт по тонкой грани. Но мысль о том, что Лёша когда-то может сказать: Ты стал некрасивым, я ухожу, пугала его сильнее, чем любая боль в животе.

Он жил в этом льду. Лёд был в его карманах, в его дыхании, в его мыслях. Лёд стал его щитом.И он даже не заметил, что этот щит уже начал превращаться в клетку.