Глава 46. Тишина, которая режет

Каждый день начинался одинаково. Даня открывал глаза и в первые секунды ещё не понимал, где он. Но как только осознавал, что он проснулся, в грудь возвращалось тяжёлое чувство — будто кто-то положил на него бетонную плиту, и теперь он должен тянуть её целый день.

Мысли приходили сразу, без предупреждения, холодными, как лёд, и такими острыми, что он физически ощущал боль.Лёша тебя не любит.Ты ему не нужен.Если ты ошибёшься хоть раз — он тебя ударит.

Он не знал, откуда берутся эти слова, но они были настойчивее любого будильника. Они звенели в голове, и от них невозможно было спрятаться. Даже музыка, даже шум улицы не могли их заглушить.

Он видел Лёшу каждый день — в школе, на улице, иногда дома. Тот мог обнять его, поцеловать в лоб, сказать что-то нежное. Но всё это, вместо того чтобы успокоить, иногда только усиливало страх. Даня думал: А вдруг это в последний раз? А вдруг он просто жалеет меня?

С каждым днём эти мысли становились тяжелее. И чтобы хоть как-то заткнуть этот внутренний голос, Даня всё чаще брал в руки лезвие. Он делал это тихо, без истерик, без лишних звуков. Как будто это был привычный, отработанный ритуал. Красные линии на коже были его способом сказать самому себе: Я всё ещё чувствую.

Но с каждым новым днём этого было мало. Вечером, когда за окном уже загорался тусклый свет фонарей, он садился на пол возле своей кровати, доставал из рюкзака блистер с димедролом и снотворным. Он ненавидел вкус таблеток, но ещё сильнее ненавидел ту тишину внутри, которая приходила, если их не принять.

После димедрола мир становился мягким, как вата. Мысли замедлялись, руки переставали дрожать. Но вместе с этим приходила опасная пустота. И в этой пустоте Даня мог часами сидеть и смотреть в одну точку, слыша только собственное дыхание.

Днём он молчал. Молчал, потому что не хотел, чтобы Лёша увидел в нём слабость. Не хотел, чтобы тот подумал: Он проблемный. Зачем мне такое? Эта мысль была страшнее любого одиночества.

Но именно это молчание медленно разрушало его изнутри. Даня держал в себе всё — страх, боль, обиду, желание просто исчезнуть. И с каждым днём держать это становилось тяжелее.

Иногда ночью, лёжа в кровати, он представлял, как всё могло бы быть иначе, если бы он мог просто рассказать Лёше всё, что чувствует. Но вместе с этой фантазией приходил панический ужас — а если он отвернётся?

И потому Даня выбирал молчание. Молчание и лезвие. Молчание и таблетки.

А на утро он снова надевал на лицо привычную маску. Улыбался, хрустел пальцами, говорил в своей мягкой, чуть картавой манере — и делал вид, что всё хорошо.

Только в глубине глаз жила та тьма, которую он никому не показывал. Даже Лёше.