16

Песня к главе: Diazz — «Вся моя»

В конце длинного, тёмного коридора, который снился Нугзару уже третью ночь подряд, стоял силуэт. Размытый, дрожащий, как отражение в старой воде. Он не двигался, не дышал. Вместо глаз у него горели две красные точки, как у хищника, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается её страхом.Нугзар хотел крикнуть, но не мог. Хотел шагнуть вперёд, но ноги приросли к полу. Красные точки приближались медленно, неумолимо. И с каждым их шагом его сердце сжималось в груди, как выжатая тряпка.Он проснулся в холодном поту, ещё до того, как точки коснулись его лица.

Нугзар бесшумно выбрался из палатки, стараясь не разбудить Наташу. Она спала, свернувшись калачиком на его месте, подтянув колени к груди и подложив ладонь под щёку. Во сне она выглядела такой молодой, такой беззащитной, что у него каждый раз перехватывало дыхание.Он вышел на поляну и остановился.Тихо стрекотали сверчки. Где-то вдалеке ухал филин, и этот звук был почти мирным, если забыть, что вокруг война, охота и люди, которые хотят тебя убить. На небе не было ни облачка. Только бесконечная, бездонная чернота и луна. Она висела одиноко, ярко освещая поляну, и казалось, что она охраняет «Мокрый Вантуз» своим холодным, молчаливым светом.Парень опёрся на стоящее неподалёку дерево. Кора была шершавой, тёплой, за день сосна нагрелась, а ночью ещё не успела остыть. Он прислонился к ней спиной, закрыл глаза и просто дышал. Глубоко, ровно, как учил Эдуард в их первые годы: «Когда становится страшно, дыши. Медленно. Считай вдохи. Мир не рухнет за десять секунд».Он не мог спать ночами. Если только днём урывками, по три-четыре часа, и то не каждый день. Слишком много лет он привык спать с открытыми глазами, с мечом под рукой, с одним ухом, направленным в сторону опасности. Тело отвыкало медленно. Мозг – ещё медленнее.Возле костра сегодня дежурил Эд. Он сидел на бревне, положив ногу на ногу, и смотрел на огонь. В его позе было столько усталого спокойствия, что Херейд на секунду позавидовал.Он направился к костру.— Есть закурить? — спросил он, подходя ближе. Голос прозвучал глухо не со сна, а от той давящей тоски, которая не отпускала его всю ночь.Мужчина обернулся. В свете огня его лицо казалось вырезанным из меди – резкое, но красивое той особенной, мужской красотой, которую дают только годы и боль.— Нугзар? — переспросил Эдуард, прищурившись. — Ты же бросил девять лет назад. Ты мне сам тогда поклялся. На отцовском мече, помнишь?— Помню, — ответил Гибадуллин, отводя взгляд. — Я снова возвращаюсь в то состояние. Ты же видишь. Спать не могу. Кошмары. Наташа, Корби, эти приступы... Мне нужно чем-то заткнуть голову, хоть на час.— Только попробуй притронуться к бутылке, — голос мужчины стал жёстче. — Я тебя сам привяжу к дереву и буду поить ромашковым чаем, как ребёнка. Алкоголь не выход. Ты это знаешь лучше всех.— Не стану, — кивнул парень. — Я же сказал: хочу курить. Хотя бы это.Перец помолчал, потом полез во внутренний карман куртки и достал пачку сигарет. Старые, мятные, почти пустые. Он протянул её парню.— С тебя последняя сигарета в твоей жизни, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Понял? Последняя. После неё больше никогда. Я прослежу.Нугзар молчал. Он взял сигарету, повертел в пальцах, рассматривая. Белая бумага, жёлтый фильтр, тонкая полоска табака внутри. И вдруг, на свету от костра, он заметил маленькую надпись на сигарете, почти у самого фильтра.

«εκδίκηση».

Греческий. Его второй язык, который он учил по ночам, скрываясь от отца.— Греческий, — тихо сказал он, разглядывая буквы. — Греческий... Как же трудно ты мне давался. Но я выучил. Ради чего? Ради того, чтобы читать надписи на сигаретах?Эд щёлкнул пальцами, и на его указательном пальце вспыхнул маленький, аккуратный огонёк. Он протянул руку, и Нугзар прикурил.Первая затяжка была глубокой, жадной. Дым ударил в лёгкие, закружил голову. Вторая – уже спокойнее. На третьей он понял, что это занятие уже давно не приносит ни удовольствия, ни снятия стресса. Только горечь во рту и лёгкое головокружение.Он смотрел на звёзды, выпуская дым в ночное небо, и думал о том, как глупо это выглядит со стороны. Взрослый мужчина, маг высшего уровня, полгода назад державший на плечах целую армию, а теперь стоит, курит, как нашкодивший подросток, и боится заснуть.— Наташа знает? — спросил Эдуард, не глядя на него.— Скоро узнает, — выдохнул Нугзар, раздавливая окурок подошвой ботинка. — Я не умею врать. А ей тем более. Если спросит, скажу. Но сам не начну.— Ты собираешься рассказать ей всё про своё прошлое? — спросил Эд. Херейд помолчал. Ветер шевелил его волосы, и в свете костра тени от них плясали на лице, делая его старше, усталее.— Когда наступит подходящий момент, — ответил он наконец. — Не сейчас. Ей и так тяжело. Она привыкает к новой жизни, учится убивать, учится не бояться. Не хочу грузить её своей болью. Она не заслужила.— Главное, чтобы Корби не опередил, — Перец вытащил ещё одну сигарету, но не закурил. — Если он доберётся до неё раньше, чем ты всё расскажешь... она не поймёт. Не сможет защититься.— Этого я и боюсь, — признался юноша. — Больше всего на свете. Не своей смерти. А того, что он сделает с ней, пока я буду лежать в грязи с пулей в голове.Нугзар сел на бревно рядом с Эдом и уставился на костёр. Пламя плясало, пожирало сухие ветки, и в этом танце было что-то гипнотическое, успокаивающее. А потом он резко закрыл лицо ладонями так, будто хотел спрятаться от всего мира. Ладони были горячими, шершавыми, пахнущими магией и железом.— Эд, — сказал он, не убирая рук. — Почему люди любят тех, кто приносит им боль?Вопрос повис в воздухе. Мужчина не ответил сразу. Он смотрел на огонь, и на его лице, освещённом снизу, проступали старые шрамы не на коже, а в глубине глаз.— Потому что не могут отпустить, — сказал он наконец. — Потому что внутри каждого из нас живёт надежда, что тот, кто делает больно, однажды изменится. Обнимет. Скажет: «Прости, я был неправ». Судьба жестоко обходится с добрыми людьми. Но она делает их сильнее. Ломает, но делает сильнее. Как закалённую сталь.— Я могу навредить Наташе, — выдохнул Херейд, убирая руки от лица. Глаза его были красными, но сухими. — Принесу ей боль, которую она не заслуживает. Не нарочно. Просто... я такой. Сломанный. С дырой в груди вместо сердца.— Перестань об этом думать, — твёрдо сказал Перец. — Ты даёшь ей не боль. Ты даёшь ей защиту, любовь, будущее. Ты единственный, кто закрыл её спиной от ледяного шипа. Ты единственный, кто каждую ночь просыпается от её кошмаров и гладит по голове, пока она не успокоится. Это не боль. Это жизнь.Парень встал. Ноги были ватными, но он держался прямо.— Пойду к Наташе, — сказал он. — Если что, заходи.Эдуард кивнул, не оборачиваясь. Он остался у костра, один на один с огнём и звёздами, и долго смотрел вслед уходящему парнюЮноша тихо, почти беззвучно, просунул голову внутрь. Наташа лежала на боку, одеяло сбилось, рука свесилась с матраса. Он осторожно приподнял её руку, положил обратно, поправил одеяло. Потом лёг рядом, прижал её к себе. Она вздохнула во сне, придвинулась ближе и уткнулась носом ему в шею.Он закрыл глаза.Не спал. Просто лежал и слушал, как она дышит. Как ровно, спокойно, как бьётся её маленькое сердце. И в этом звуке было больше жизни, чем во всех его заклинаниях.

Нугзар стоял возле палатки, скрестив руки на груди. Сегодня он выглядел лучше: под глазами всё ещё лежали тени, но взгляд был яснее, а плечи – не такими сжатыми. Три часа сна, без кошмаров, сделали своё дело. Он смотрел на тренировочную поляну, где Миша и Даня отрабатывали удары, и думал о чём-то своём— Доброе утро, — раздался голос за спиной.Он повернулся. Наташа стояла на пороге палатки. И была такой красивой, что у него перехватило дыхание.— Доброе, мой свет, — ответил Херейд, и эти слова вырвались сами собой, без всякой мысли, прямо из сердца.Она подошла, обняла его, уткнулась лицом в грудь, и он почувствовал, как её ресницы щекочут кожу через тонкую футболку. Спрятал лицо в её волосах, вдохнул запах Через пару секунд девушка отстранилась. Немного, ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза.— Ты курил, — сказала она. Тон был не вопросительным, утвердительным. И в нём звенело что-то опасное.— Наташ, — начал Гибадуллин. — Пожалуйста, прости. Это была последняя в моей жизни. Я больше никогда. Слышишь? Никогда.Его уставшие глаза  смотрели на неё с такой мольбой, с такой надеждой, что Лазарева вдруг поняла: он говорит правду. Не оправдывается, не врёт. Просто просит.— Нугзарчик, — мягко, почти шёпотом сказала она. — Это же убивает тебя. Твоё сердце… Оно и так еле держится.Он положил голову ей на плечо. Его руки держали её за локти, не сжимая, просто чтобы не упасть.— Прости, — повторил он. — Отруби мне руки, если я ещё раз притронусь к ним. Прямо сейчас. Возьми топор. Я не буду сопротивляться.Она запустила руку в его кудрявые волосы — Ты только не вздумай спать прямо здесь, — сказала она, улыбнувшись краем губ. — На земле. Прислонился к моему плечу и отрубился.— Не помешало бы, — признался парень, не поднимая головы. — Твоё плечо самое удобное место на земле.— Я тебя не смогу дотянуть до матраса, — притворно вздохнула она. — Там же почти сто килограммов.— Ты сильная у меня, — пробормотал он ей в ключицу.— А ты тяжёлый.— Факты, — он наконец поднял голову.И поцеловал её. Нежно, медленно, с той сладкой, тягучей нежностью, которая была так не похожа на его обычную жёсткость. Она не отстранилась, наоборот, привстала на цыпочки, обхватила его за шею, прижалась ближе. В этом поцелуе было всё: и прощение, и благодарность, и надежда на долгое, долгое утро.Юноша отстранился первым. Его взгляд вызывал у неё приятный холодок, который бежал по позвоночнику и заставлял улыбаться.— Пошли к Эду, поговорим с ним, — сказал он, беря её за руку. — Надо обсудить ближайшие планы. И, может быть, он расскажет тебе про «боевую спираль» – это полезно.— Ну пошли, — кивнула Лазарева, переплетая свои пальцы с его.

Они нашли его на дальней полянке, за старой берёзой. Эд нарезал круги, то взмывая в воздух на огненной волне, то пригибаясь к земле, отрабатывая уклонения. Его движения были плавными, почти танцевальными, и Наташа засмотрелась, не в силах оторвать взгляд.— Красиво, — сказала она тихо.— Он много лет этому учился, — ответил Нугзар. — И до сих пор учится. Никогда не останавливается. Даже когда все спят, он ищет, как стать быстрее, сильнее, точнее.Мужчина заметил их, махнул рукой и вышел из боевого режима. Огонь погас, оставив его обычным, чуть уставшим мужчиной.— Пришли? — спросил он, вытирая пот со лба. — Работать или болтать?— И то, и другое, — ответил Херейд.Они расположились под деревом. Эдуард уселся на корни, скрестив ноги. Парень лег на спину, положив голову на траву, и медленно начал засыпать. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, рисовали на его лице золотые узоры.— Не мешайте ему, — сказал Перец, кивнув на парня. — Пусть спит. Ему нужно.Он повернулся к девушке— А я расскажу тебе про «боевую спираль». Это базовая техника для магов, которые используют стихийную и энергетическую магию. Представь, что ты стоишь в центре водоворота, а твоя сила – это вода. Ты не бьёшь напрямую, ты обтекаешь, закручиваешься, наращиваешь скорость. И когда враг думает, что понял твою траекторию, ты бьёшь точно в ту точку, где он открыт…Лазарева слушала, кивала, иногда переспрашивала. А рядом спал юноша без снов, без кошмаров, положив руку на её колено, как на самый надёжный якорь в этом мире.

Солнце давно ушло за горизонт, оставив после себя багровое зарево, которое медленно тускнело, уступая место лиловой, а потом и чёрной синеве. На небе зажглись первые звёзды. Воздух стал прохладным, прозрачным, пахло дымом, влажной травой и чем-то сладким, может быть, ночными цветами, которые распускались где-то в лесу.Эд, сидевший у костра, вдруг хлопнул себя по колену.— Пришло время вечера для песен! — объявил он, поднимаясь.Он отошёл в сторону, к груде рюкзаков, и через минуту вернулся с чем-то, укутанным в старую, потрёпанную ткань. Размотал – и показалась гитара. Старая, потёртая, с потрескавшимся лаком и натертыми до блеска ладами. Наташа заметила, что на верхней деке вырезана какая-то надпись, почти стёршаяся.— Это наша реликвия, — сказал мужчина, бережно проводя пальцами по струнам. — Мы купили её на первой же удачной операции. На вырученные деньги. Нугзар тогда сказал: «Нам нужна не только сталь, но и душа».Сегодня возле костра собрались все. Пламя плясало, отбрасывая длинные тени, и где-то в лесу перекликались ночные птицы.— Давно мы не играли на ней, — заметил Нугзар, глядя на гитару с лёгкой, почти ностальгической улыбкой.— Хочешь начать, как в старые времена? — спросил Перец.— Если ты не против, конечно, — с неуверенностью сказал парень.— Это уже стало традицией, — вступил Миша . — Вечер песен без Нугзара не вечер.Эдуард протянул гитару. Херейд взял её, положил на колено, проверил строй и подтянул одну струну, другую, провёл пальцами по грифу, слушая звук. И что-то в его лице изменилось— Вы умеете на гитаре играть? — спросила девушка с неподдельным изумлением.— Ещё как, — усмехнулся Даня. — Когда только появилась наша группировка, мы все собирались возле костра, и Нугзар каждый вечер играл. Это нас объединяло. После боёв, после потерь садились, слушали и молчали.— И какая твоя любимая песня? — спросила Лазаревп, глядя на парня.— «Луна», — ответил Гибадуллин. — Ты должна знать её. Все знают.Он повернулся к своей возлюбленной, и в его глазах заплясали отблески костра.— Вдвоём? — спросил он негромко.— Вдвоём, — кивнула она.Парень начал играть. Струны зазвенели негромко, печально, с той особенной мелодией, которая берёт за душу. Его низкий, бархатистый голос разлился в ночной тишине:

Я люблю твои волосы, волосы, волосы,Они так круто летают.Когда ветер касается их, не могу устоять.Да и в целом… я не знаю.

Наташа вступила мягко, неуверенно, но с каждым словом её голос креп, наливался силой.

А ты любишь мой голос, мой голос, мой голос.И, кажется, это навечно.Но тогда почему мы с тобой потеряли всё то,Что казалось так вечно?

И вместе, в унисон, не глядя друг на друга, но чувствуя каждое движение, каждую ноту:

Полная луна укажет мне свет.Я тебя найду, найду хоть где.Когда заживёт больное крыло,Ты вновь улетишь так далеко.Полная луна укажет мне свет.Я тебя найду, найду хоть где.Когда заживёт больное крыло,Ты вновь улетишь так далеко.

Последний аккорд замер в воздухе, струна загудела и стихла. Нугзар убрал руку и положил гитару на колено.Тишина. Абсолютная, полная тишина, нарушаемая только треском костра.— Это было идеально, — выдохнул Эдуард.— Ваш дуэт достоин награды! — добавил Клайп, хлопая по колену.— Пошли выступать, как бременские музыканты, — усмехнулся Херейд, но в усмешке его не было иронии Наташа и Нугзар в знак благодарности кивнули. Парень одной рукой обнял девушку за талию и нагнулся к её уху.— У тебя замечательный голос, — прошептал он. — Продолжай петь. Не зарывай его в землю. Твоя магия не только в руках, но и в этом голосе.Он улыбнулся, и Наташа почувствовала, как её щёки заливает тёплая краска. Она опустила глаза, пряча смущение, и положила голову ему на плечо.Костёр тихо потрескивал. Звёзды становились всё ярче. Где-то в лесу запела ночная птица, и её песня слилась с тишиной, став частью этого вечераЭдуард взял гитару, перевёл дух и заиграл что-то своё. Клайп подбросил веток в костёр, и пламя взметнулось выше, освещая лица. Хданил сидел, прикрыв глаза, и слушал.А Херейд смотрел на луну. И думал о том, что, может быть, завтра будет новый бой, новые раны, новая боль. Но сегодня есть этот костёр, эта песня, эта девушка, прижавшаяся к его плечу. И этого достаточно.Вполголоса, почти неслышно, он начал напевать последние строки:

Полная луна укажет мне свет.Я тебя найду, найду хоть где…

И луна смотрела на них сверху, большая и спокойная, как свидетель древней, как мир, лжи – и вечной, как звёзды, любви.