2

Я оставил Гидеона, доехал на арендованной машине до Сент-Хельера и нашел бар, где мог переварить все, что он мне сказал.

И чему не собирался верить.

Проще было не верить. Ведь тогда ничего не изменится. Кас по-прежнему выбрал Ксавьера, человек, убивший моих родителей, создал для меня трастовый фонд, а Гидеон — все тот же подлый, лживый ублюдок, плетущий очередную ложь, как и всегда.

Но если это действительно был Кас, значит, я его не знаю. Если Каспиен Деверо смог на такое пойти, значит, он совсем не такой, каким я его всегда видел.

И все же чем больше я прокручивал это в голове, чем дольше разбирал по кусочкам, тем отчетливее понимал: он мог так поступить. Меня разрывало между убеждением в патологической лживости Гидеона и ошеломляющим осознанием, что Кас делал последние десять лет ради меня.

Вдруг меня осенило.

Я открыл контакты в телефоне и набрал номер, который не набирал несколько лет.

— «Морленд и Райт», Кейт слушает. Чем могу помочь? — отозвался бодрый, отточенно-вежливый женский голос.

— Здравствуйте, я бывший клиент мистера Морленда. Хотел уточнить один юридический вопрос по делу, которое он когда-то вел для меня.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя, я проверю, может ли мистер Морленд подойти.

— Джуд Олкотт, — сказал я и добавил, что могу подождать.

Морленд поздоровался со мной и, как всегда, виновато-дружелюбным тоном сразу перешел к ответу:

— Мистер Олкотт, вы же знаете, я не могу назвать вам имя. С радостью бы, но не имею права.

— Знаю. А если я назову его, а вы просто скажете, прав я или нет?

Он тяжело выдохнул в трубку.

— Каспиен Деверо, — произнес я. Клянусь, я отчетливо услышал, как его дыхание на секунду сбилось. Последовала пауза. За предыдущие годы я называл ему разные имена, но это — ни разу.

Наконец он сказал:

— Мистер Олкотт, мы ведь уже обсуждали это. Я не могу разглашать имя клиента — это будет нарушением условий конфиденциальности. Простите.

— Да, я понял. Спасибо, — ответил я и повесил трубку. Потом заказал еще один бокал.

Можно было бы поехать к Люку, выложить все и спросить, насколько правдоподобной ему кажется эта история. Но ведь и так понятно, что он скажет. Конечно, это Кас. А я пока не готов это принять.

Так что спустя несколько часов я вызвал Uber и поехал обратно в особняк, колотил в парадную дверь и дергал колокольчик, пока не появился Джаспер.

— А, это ты. Я уж думал, к нам, блядь, пьяные малолетки ломятся, — проворчал он.

Не обращая на него внимания, я прошел в красную гостиную и сразу направился к барному шкафу. Здесь уже не наблюдалось прежнего изобилия, но в глубине я отыскал литровую бутылку хереса, запыленную и забытую, вытащил ее и открыл.

Пил прямо из горлышка.

Джаспер настороженно наблюдал за мной с порога.

— Гидеон волновался, что ты улетел обратно в Лондон. Но я сказал, что твои вещи еще в комнате, — сказал он, скрестив руки на груди. — Твои выходки могут плохо сказаться на его здоровье

— Без понятия, о чем ты, — ответил я, плюхнувшись на диван и закинув ноги на стеклянный столик.

— Пьешь, буянишь, орешь, хлопаешь дверьми, приходишь домой под утро.

Я рассмеялся.

— Как скажешь, мам.

Джаспер нахмурился, подошел и сел на подлокотник дивана.

— Если ты и дальше собираешься вести себя как депрессивный мудак, то собирай свои вещи и вали на хер. Дай человеку умереть спокойно.

— Он сам меня позвал.

— Знаю, Джуд. Он уже несколько месяцев только и говорит, что о тебе и о Касе. Да, он ужасно поступил с тобой, был отвратительным опекуном для Каспиена, но он хотя бы пытается все исправить. А это больше, чем делают многие. Так что, может, перестанешь вести себя как придурок, а?

— Исправить? Завались, Джаспер. Ты понятия не имеешь, какой он на самом деле и что сделал. — Я снова приложился к бутылке.

— На самом деле, многое узнаешь о человеке, когда вытираешь с него кровь и дерьмо и смотришь, как он разлагается у тебя на глазах.

— Он манипулятор и лжец, — сказал я, но злость уже ушла, оставив после себя пустоту. — Всегда таким был. Это просто очередная его игра. Он все просчитал так, чтобы даже после его смерти я остался с этими ебаными вопросами. Так и не узнав правды.

— Может быть и так. — Джаспер пожал плечами. — Может, все это очередная ложь, чтобы свести вас с Каспиеном, и он мог умереть, зная, что исправил самую большую ошибку в своей жизни. — Он встал и посмотрел на меня с презрением, которого я, возможно, заслуживал. — Какой же он тогда мерзавец. Какая жалкая сволочь.

Джаспер вышел из комнаты, не оглянувшись. А я напился. До беспамятства. Вырубился с именем Каспиена на губах и его голосом в ушах. Проснулся, выпил воды из стакана с прикроватной тумбочки и снова заснул.

Мне снился он — стройный, одетый в темное, пахнущий морской солью и свежим мхом.

Я был в его спальне, лежал на его кровати, а он присел рядом и улыбнулся. Настоящей, лондонской улыбкой. Мне снилась ночь, когда мы гуляли вдоль Темзы, пока небо медленно меняло цвет от летнего оранжевого к индиго, а потом к глубокой черноте.

«Ты же понимаешь, что ведешь себя, как дурачок?»

«Конечно», — ответил я.

Проснувшись с сушняком и гудящей головой, я не сразу понял, где нахожусь. Кровать как будто не моя. Где железные перекладины, на которые я складывал ноги? И матрас мягче. Я поднял взгляд на украшенный орнаментом потолок и узнал молдинги с лепниной роз.

Деверо. Я в Деверо. В спальне матери Каса.

Сел, огляделся. Нет. Не в ее спальне. Его.

Я в его комнате. В его постели. И совершенно голый.

Срань господня, что я творил? Взгляд под одеяло дал ответ. Стыд жаром разлился в груди, на которой засохли и осыпались следы моей извращенности.

Я застонал. В голове ни одного проблеска прошлой ночи. Сколько я выпил — очевидно, много, — прежде чем прийти в его комнату и... Боже. Я сел.

— Проснулся, наконец, — произнес кто-то слева.

Я повернулся и, к собственному ужасу, увидел Каса, сидящего ко мне боком на подоконнике. С книгой в руках. Я протер глаза, потому что, очевидно, мне это мерещилось.

Но он не исчез. Нет, сидел в черной водолазке, строгих брюках, начищенных туфлях. Коричневое пальто висело на спинке стула рядом.

— Кас? Блядь. Что ты... что ты здесь делаешь?

Он спустил ноги на пол и пошел ко мне, засунув руки в карманы. Невыносимо красивый. Повзрослел немного — это читалось по морщинкам у глаз, — но все такой же прекрасный, с той самой утонченной хрупкостью, которая у меня всегда ассоциировалась с ним. Черты потеряли прежнюю жесткость, лицо теперь выглядело печальным, хотя раньше казалось жестоким. Я постарался не углубляться в размышления, почему.

— Ты позвал меня, — сказал он.

— Не правда, не звал.

Он приблизился еще на шаг.

— Ты позвонил мне вчера вечером.

Нет. Вчера я ушел, потом вернулся, напился — сильнее, чем за многие годы, — и... Боже.

И что делать? Трудно принять реальность, сидя голым, в сперме... и в его постели.

— Я... Дай мне, пожалуйста, минутку, я приму душ и оденусь?

Он кивнул с легкой, едва заметной улыбкой.

Я осторожно выбрался из кровати, сдернул простыню и завернулся в нее, прежде чем выйти. На пороге все-таки обернулся — убедиться, что он действительно здесь, — только после этого сбежал в комнату его матери, где схватил чистое белье, одежду и пошел в душ.

Кас здесь. Я сам ему позвонил. Беспощадный список вызовов в моем телефоне, предусмотрительно подключенного кем-то к зарядке у кровати, показывал исходящий в 23:36. Если бы от стыда действительно можно было провалиться сквозь землю, мое нагое тело уже летело бы в недра планеты. Я не звонил ему по пьяни много лет, а вчера взял и позвонил. И что сказал?

Позвонил, потом пришел в его комнату и... дрочил в его постели? Под одной крышей с Гидеоном и Джаспером? Да что со мной не так?

Единственное, что утешало — не чувствовалось похмелье. Мизерное, но все же утешение.

Я крался в его спальню, как преступник на место преступления. Он по-прежнему сидел на подоконнике с книгой. Когда я вошел, он поднялся, вставил закладку между страницами и отложил ее в сторону.

Я не видел его восемь лет, если не считать редких фото в сети, и поэтому жадно пожирал глазами. С виду, вроде, здоровый, кожа светится, глаза — ярко-голубые, сияющие, смотрят на меня.

— Я звонил тебе, — сказал я.

— Звонил.

— И ты ответил.

— Я же говорил — если это будет важно, я возьму трубку.

— Как ты здесь оказался?

— Я теперь живу в Лондоне. Утром сел на первый рейс.

Его настрой сбивал с толку. Напряженный, сосредоточенный, будто он готовится к чему-то грандиозному, к чему я, возможно, еще не готов.

— Гидеон сказал, ты никогда сюда не приезжаешь.

Кас чуть наклонил голову, как будто это было само собой разумеющимся.

— Но это ведь не Гидеон меня позвал.

Я подошел и сел на кровать, надеясь, что он не заметит, как у меня дрожат ноги.

— Он плохо выглядит, — заметил я.

— Знаю.

— Так... я, конечно, не помню звонка. Не знаю, что говорил... — мне хотелось, чтобы пол разверзся и поглотил меня.

Как смотреть ему в лицо? В это безупречное, до боли знакомое лицо. Боже, как же я скучал. Это почти физически больно — намного хуже, чем тогда, когда его не было рядом. Он стоял передо мной, настоящий, на расстоянии вытянутой руки. Его волосы снова отросли, мягко завивались у воротника шерстяного свитера, заправленные за уши. Хотелось подойти, обнять его, поцеловать и не выпускать из рук примерно никогда. Больше всего на свете — даже сильнее, чем узнать правду о том, что он сделал.

— Ты говорил, что Гидеону нельзя верить. Так что... — я сглотнул и посмотрел на руки. — Кас, я не знаю, чему верить. Мне нужно услышать это от тебя. — Только я так и не решил, хочу ли, чтобы это оказалось правдой.

— Понимаю, — сказал он. — И лгать не стану.

Я скептически прищурился.

— Ты лгал мне о Ксавьере. И о том, что он с тобой делал. Смотрел мне прямо в глаза и врал. Не один раз.

Кас кивнул.

— Да. Потому что не хотел, чтобы ты видел меня таким. Жалким и слабым, каким он меня сделал. — Ему явно было тяжело это произносить, но он продолжил: — Я боялся, что ты будешь смотреть на меня по-другому. Я бы этого не вынес.

— Это бы ничего не изменило, Кас. Никогда. Я просто ненавидел бы его еще сильнее.

Он посмотрел на меня с какой-то вымученной смесью сожаления и понимания.

— Знаю. Теперь знаю.

Я помолчал немного, потом выпрямился и посмотрел ему в глаза.

— Так это правда? То, что сказал Гидеон. Ты создал для меня фонд? Оплатил Оксфорд, машину и даже гребаного стоматолога?

Ответ дался ему нелегко.

— Да, — наконец произнес он.

Я подался вперед, оперся локтями о колени и закрыл лицо руками.

— Господи, блядь, Кас. Зачем? Зачем ты это сделал?

— Ты знаешь зачем, Джуд.

А я не знал. Точнее, не смел надеяться, что знаю. Но причин могло быть только две — жалость или любовь. Но если первая вызывала отвращение, то вторая причиняла невыносимую боль. Сознавать, что он любил меня все эти годы и все равно держался на расстоянии.

— Значит, ты прожил эти годы в аду ради чего? Ради меня?

Так сказал Гидеон. «Ради тебя, Джуд. Ради тебя.»

Кас покачал головой.

— Нет, не совсем. Это было... — он глубоко вдохнул, пытаясь собраться. — Когда я встретил Ксавьера, он казался другим. Зрелым, опытным, красивым. Он обещал мне жизнь, о которой я мечтал. Жизнь подальше от этого дома, где стены пропитаны тоской моей матери, а Гидеон запятнал своими страданиями каждую комнату. Мне хотелось сбежать отсюда. Сильно хотелось. Я ухватился за первую возможность. Когда объявился отец со своими деньгами — честно заработанными, насколько я знаю, а не украденными, — я собирался послать его куда подальше. Ничего не хотел у него брать. Из-за него я оказался здесь. Из-за него моя мать умерла. Кстати, его зовут Лиам. Каспиен Лиам Деверо. Ужасно, правда? В общем, я подумал, что смогу использовать его деньги на что-то хорошее.

Тут он посмотрел на меня.

— Я думал, это хотя бы немного смягчит то, что я с тобой сделал. Сделает все не таким... фатальным. Я не жалею. О чем жалеть? Ты получил степень в Оксфорде, издал роман. Это лучшее, единственное по-настоящему достойное, что я для кого-либо делал. Ты не несешь ответственности за то, что происходило потом, Джуд. Вот почему мне было важно, чтобы ты никогда не узнал. Потому что ты бы все перевернул и винил себя. А виноват был только он. Я принял решение отдать деньги тебе до того, как понял, какой Ксавьер на самом деле. Ни ты, ни я не виноваты в том, кем он оказался.

— Значит, я должен был прожить всю жизнь, так и не узнав, что это сделал ты? — слова сами сорвались, болезненно, с упреком.

— Такой был план.

— Все такой же эгоистичный засранец, — выдохнул я.

Он поморщился, но уголки его губ дрогнули в знакомой, почти забытой ухмылке самодовольного Каспиена-подростка.

— В целом, да.

— Так это что, утешительный приз в лотерее? Типа: «Влюбись в Каспиена Деверо, но есть риск получить сраный трастовый фонд»? Что-то вроде «спасибо за участие»?

— Некоторые сказали бы, что тебе достался лучший приз, — ответил он. — Деньги без... раздражающего приложения, — он кивнул на себя.

— Это не тебе решать, Кас!

— Но мне пришлось решать, Джуд. И я решил. Если бы все зависело от тебя, ты бы выбрал меня не задумываясь. А я все равно разбил бы тебе сердце. И мы оба бы ничего не поняли. — В его глазах сверкнуло что-то острое, болезненное; щеки вспыхнули.

— Значит, все это было каким-то ебаным уроком?

— Для меня — да. — Он провел руками по волосам, повернулся к окну. Дышал учащенно, шумно. Когда заговорил снова, голос звучал глухо. — Я думал, что смогу прожить жизнь, как Гидеон. Что любовь — это побочное, бесполезное чувство, без которого можно легко прожить. И, возможно, смог бы.

Он обернулся, и на лице его появилась вымученная улыбка, настолько пустая, что у меня сердце сжалось.

— Но потом появился ты. И все, что есть в тебе — теплое, доброе, светлое. Ты любил меня несмотря на то, кем я был, что делал и что не мог тебе дать. Боже, я не знал, что делать с такой любовью, Джуд. Не знал, как ее удержать, как в ней жить, даже как на нее смотреть. Это было страшно. Я был уверен, что уничтожу ее — и пытался. А потом... потом она исчезла из моей жизни. И я понял, что мне ее не хватает. Я скучал по ней. По ощущению ее на коже, в груди, в голове каждый раз, когда меня накрывало одиночество. Ты и твоя любовь — вот за что я цеплялся, когда он заставлял меня чувствовать себя ничтожеством. Благодаря этому я выжил.

В горле стоял ком, в груди давило, и подступающие слезы жгли глаза.

— Ты мог уйти от него, Кас, но остался. Ради меня.

— Нет, — он решительно покачал головой. — Я остался ради себя. Потому что убедил себя, что именно этого заслуживаю. Я ошибся. Выбрал не того. И ранил тебя так, что не мог смотреть тебе в глаза. А потом, в Лондоне, ты снова был собой. В чем-то взрослее, мудрее, но все равно собой. И, самое невероятное, все еще любил меня. Когда он пригрозил испортить тебе жизнь, я остался с ним, чтобы этого не случилось. Тебе и без того досталось — от меня и от мира — я не мог позволить навредить тебе еще больше. Тем более, когда мог этому помешать.

— Ты не должен был меня защищать. Я говорил, что не боюсь его.

— И все было бы напрасно? — он посмотрел на меня с обезоруживающим отчаянием. — Джуд, пойми, каким я себя тогда видел. Невозможно принять чью-то любовь, когда считаешь себя мерзким и недостойным ее, когда уверен, что тебя невозможно любить.

Он шумно выдохнул.

— Я о многом сожалею, ты не представляешь. Но больше всего о том, что позволил Гидеону и Ксавьеру убедить меня в моем месте в мире. Я жалею, что ранил тебя, Джуд, правда. Но думаю... — он замолчал, собираясь с силами, вдохнул и продолжил: — Думаю, если бы я тогда выбрал тебя, я бы тебя разрушил. Сделал бы холодным, злым и ожесточенным. Таким, каким был сам. — Он оглядел комнату, потом снова посмотрел на меня. — Ты был единственным теплым, ярким и живым в этом доме. А я бы это отравил.

На его лице отразилось облегчение, будто он наконец сбросил с себя ношу, которую нес долгие годы.

— Может, вместо того чтобы разрушаться, я мог бы тебя спасти, — сказал я.

Кас чуть улыбнулся, снова печально.

— Ты спасал меня, Джуд. Много раз.

Прошло, наверное, несколько долгих минут, прежде чем он преодолел последний шаг между нами и сел рядом на кровать. До него было меньше расстояния вытянутой руки, и одно его присутствие ощущалось как солнце после вечной зимы. Теплое и яркое, оно возвращало меня к жизни.

Кас заговорил первым.

— Мне понравился твой роман, — сказал он мягко и искренне.

— Спасибо.

— Беннет... был с кого-то списан?

— А ты как думаешь?

Он кивнул, улыбнувшись.

— Так и думал. Господи, он такой отвратительный.

Я посмотрел на него без тени издевки.

— Я бы сказал — недопонятый. Проще ненавидеть того, кого не пытаешься понять.

Каспиен пристально смотрел на меня, взгляд бегал по моему лицу, задержался на глазах.

— Ты хорошо выглядишь, Джуд, — сказал он с едва заметной дрожью в голосе.

— У меня все хорошо.

— Я рад.

— А у тебя?

— Тоже, — ответил он.

И тут, после всех лет, внутри снова вспыхнула искра. Тот самый слабый, но живучий огонек надежды, который я гасил тысячу раз, и который всегда возвращался.

— Ты... с кем-нибудь встречаешься? — спросил я.

Кас смущенно улыбнулся. Затем покачал головой.

— Нет. Ни с кем.

Я кивнул. Он развернулся ко мне всем телом и снова заговорил, чему я удивился и обрадовался, потому что сам бы подбирал слова до вечера.

— Джуд, я знаю, у нас все шло наоборот, а не так, как должно было. И не обижусь, если ты не хочешь иметь со мной ничего общего. Но, как мы уже выяснили, я по-прежнему ужасно эгоистичен. — Он вздохнул. — Поэтому хотел спросить... может быть, ты согласишься... Хотя, возможно, ты сейчас с кем-то встречаешься, я не знаю — наверное, сначала надо было спросить об этом... Но если нет, может, ты согласишься дать мне еще один шанс? С тобой. Мы могли бы сходить поужинать или выпить туда, где тебе нравится.

Он нервничал. Ледяной, невозмутимый Каспиен Деверо нервничал, приглашая меня на...

— Ты приглашаешь меня на свидание? — спросил я, слегка улыбнувшись.

Щеки его очаровательно порозовели.

— Я... да. Похоже на то. Но только если ты свободен. И если согласишься. Потому что иначе... ну, это будет довольно неловко. И немного унизительно.

— Кас, — я усмехнулся, — я влюблен в тебя с пятнадцати лет. Я хотел этого с пятнадцати лет. Думаешь, я сейчас возьму и откажу тебе?

— Может, ты захочешь меня немного помучить. Я это заслужил.

Я медленно протянул руку и заправил выбившуюся прядь ему за ухо.

— Нет, не заслужил.

Кас склонился к моей ладони, прикрыл глаза. А потом внезапно подался вперед и обнял меня, уткнулся лицом в изгиб моей шеи и сжал крепко-крепко. Я тоже обнял его и долго прижимал к себе, грудью чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань, как выравнивается дыхание под мерный стук моего сердца. Сердца, которое каждым ударом посылало обещание, данное когда-то под луной.

Любить его. Любить. Любить.

Любовь — опасная, жестокая сила. Кас, как и я, был измучен войной и изранен. Но вместе мы исцелимся. Вместе разгладим трещины на наших сердцах, чтобы они вновь могли делать то, для чего созданы.

Любить.