1

Восемь лет спустя

Я проснулся рано и застал Джаспера уже на кухне, помешивающим овсянку в кастрюле на плите.

— Хорошо спалось? — бодро поинтересовался он.

— Не особо, — признался я и, не останавливаясь, вышел через заднюю дверь на пробежку.

За последние пару лет я пристрастился к бегу. Это было единственной физической активностью в моей жизни. В Лондоне я бегал глубокой ночью или очень рано, пока тротуары не заполнялись людьми. Просто позволял ногам нести меня, куда им вздумается, а сам в это время мог выстраивать в голове целые сцены и главы, подобные этой, разбирать прочитанные книги или просмотренные фильмы. А иногда, как сегодня, представлял, как выглядела бы моя жизнь, если бы Каспиен выбрал меня той дождливой ночью на пустынной улице Холланд-Парк. В последнее время я редко это делал, но если уж начинал, то полностью погружался в фантазию.

Я перебирал бесконечные варианты жизней, которых нам не суждено было прожить. Во всех мы были счастливы, а наши дни наполнены покоем и той эйфорией, в которой мы провели лондонские летние дни.

Впереди показался коттедж. Он оказался закрыт и в целом выглядел заброшенным. Через окно гостиной я увидел диван, на котором впервые кончил от рук Каса — оставленный будто напоминанием мне. Тумба под телевизор пустая и пыльная. Я обошел дом сзади и обнаружил сад, поросший бурьяном и запущенный. Бельевая веревка с редкими колышками выцветших на солнце прищепок тихо покачивалась на ветру.

Пожалуй, вернуть это место к жизни не составит труда; здесь снова можно будет жить. Этот дом часто посещал мои мысли. Его старые кирпичные стены, широкие подоконники, запах леса, врывающийся в открытую дверь, и чайки, летящие к утесам. Здесь у меня бывали моменты счастья, горько-сладкие и мимолетные, но я тосковал по этому месту, как по возлюбленному.

Дальше мой путь лег к будке для наблюдения за птицами — через деревья и кочки, по скользкому лиственному настилу. Хижина окончательно пришла в упадок. Угол ее оцинкованной крыши торчал, как загнутый лист в книге, мох пророс зелеными язвами по стенам. Дверь пришлось распахивать с усилием — древесина разбухла от дождей. Но, как только я вошел, сразу захотел выйти. Запах стоял невыносимый, и тени на стенах напоминали о разбитом сердце и утрате.

Кто-нибудь вообще заходил сюда после меня? Он бывал здесь? Думал обо мне? Тосковал, как я?

Я выскочил на свежий воздух и вернулся другой дорогой, мучимый жаждой и с тяжелой одышкой. В пустой кухне налил стакан воды и поднялся в свою комнату. Проходя мимо музыкальной, слышал шум телевизора — что-то с американским акцентом и похожее на документалку о преступлениях.

Наверху принял душ, оделся и спустился за завтраком. Я ставил хлеб в тостер, собираясь потом намазать его джемом, когда появился Джаспер с подносом в руках.

— Кофе еще теплый. Хочешь, приготовлю что-нибудь? — предложил он, ставя поднос. — Мы уже поели.

— Нет, спасибо. Тостов хватит.

Он пожал плечами и принялся отмывать две тарелки от каши и ополаскивать чашки.

— Как он сегодня? — спросил я, садясь за стол и откусывая тост.

— Как обычно. Спрашивал о тебе, думал, ты ему приснился.

— Он сказал, что ему осталось всего несколько недель. Это правда?

Джаспер вытер руки о полотенце и сел напротив.

— Если честно, он давно уже должен был умереть. Врачи дали ему несколько месяцев еще в начале года.

Сейчас октябрь.

Я кивнул, чувствуя, как что-то холодеет внутри.

— Он тоже не приезжает, — добавил Джаспер. — Каспиен.

Имя прозвучало, как прикосновение к старому шраму, отозвалось фантомной тупой болью.

Я не знал, что ответить, просто отпил глоток кофе.

Джаспер продолжил:

— Но звонит. Мы пару раз говорили по телефону, он спрашивает о лечении, о его состоянии, но лично я его не видел.

Это могло значить все, а могло — ничего. Я никогда не понимал отношения Гидеона и Каса и не собирался начинать пытаться понять их сейчас.

— Кто-нибудь навещает его? — спросил я.

— Эм... старая домработница, Элспет. И Люк. Блин, он ведь твой дядя, да?

Я кивнул. От Люка я и узнал о болезни. Потому что электронные письма Гидеона, которые вдруг посыпались в начале года, я игнорировал — удалял, не читая. А потом Люк рассказал. Письмо пришло мне несколько недель назад через моего агента. На кремовой плотной бумаге с оттиском Дома Деверо, написанное от руки красивым, плавным почерком.

— Люк — хороший парень, — сказал Джаспер.

— Лучший.

Мы сидели, пили кофе в легкой, не давящей тишине, но я ощущал, как время от времени его взгляд скользит ко мне.

Наконец Джаспер спросил:

— Она написана о нем, да?

Я посмотрел на него.

— «Жертвоприношение». Я читал ее. Она о Гидеоне?

Длинный глоток кофе дал мне время обдумать ответ.

— Это история о солдате, который отправился на войну ради любимого человека. Гидеон никогда никого не любил.

Джаспер явно не ожидал такого ответа. Или хотел услышать иное.

— Ну, может, просто не было никого, кто его любил? — произнес Джаспер, будто оправдывая своего подопечного умирающего лорда. — А ему хотелось, чтобы его любили. Представляешь, он умирает, так и не узнав, каково это — любить и быть любимым. Он просто грустный старик, который умрет в одиночестве.

— Почему в одиночестве? У него есть ты.

Джаспер безрадостно улыбнулся:

— Я его не люблю.

Мне не понравилось чувство, которое вызвали его слова. Жалость. Снова жалость к Гидеону. Не за этим я сюда приехал.

Я встал, отнес тарелку с кружкой в раковину.

Он обещал мне ответы.

И я их получу.

А потом оставлю его умирать в одиночестве и без любви, как он того заслужил.

Гидеон сидел на кровати и смотрел телевизор. Просветлел, увидев меня, но выражение моего лица, видимо не откликнулось радушием, и он сразу потянулся к пульту, выключая звук.

— Джуд, доброе утро. Как спалось?

— Нормально, — ответил я, усаживаясь на тот же стул, что и прошлой ночью. — Так зачем я здесь, Гидеон? Что ты хотел мне сказать?

На его лице мелькнула тень, он неловко подался вперед, чтобы приподняться. Подушка соскользнула на пол. Я поднял ее и помог ему устроиться удобнее. Он не отводил взгляда, пока я это делал. От него пахло увядающими цветами.

— Спасибо, — прошептал он с искренней благодарностью.

Я снова сел. Ждал.

— Ты не ответил мне вчера, — осторожно начал Гидеон. — Когда ты видел его в последний раз?

Я посмотрел на него, раздумывая, зачем ему это знать, и стоит ли отвечать. В конце концов, решил, что ничего страшного не случится, если я скажу.

— А он тебе не говорил?

Гидеон покачал головой.

— Он запретил мне произносить твое имя. Это единственное условие, которое он ставит, когда звонит. В первый раз, когда я спросил о тебе, он не выходил на связь год.

Мое тело напряглось так сильно, что мелко задрожало.

— В последний раз я видел его в Лондоне. Восемь лет назад.

Рот Гидеона приоткрылся от удивления.

— Нам больше не о чем с ним говорить. Тем более, я сказал, что между нами все кончено. И он, чтобы дать понять, насколько «кончено», женился на своем садисте.

— Значит, ты не знаешь?

— О чем?

— О том, что он ушел от него. Два года назад. Они развелись, причем со скандалом. Каспиен был безжалостен. Нанял гениального адвоката, гораздо лучше, чем у Ксавьера. Сейчас Каспиен живет в Лондоне, работает в Лондонском симфоническом оркестре. — В голосе Гидеона звучала гордость.

У меня воздух вышибло из легких.

Он ушел от него. Два года назад. Он жил в Лондоне. Там же, где и я. И не попытался со мной связаться?

Я не ставил ему условий. Я категорично заявил: не возвращайся ко мне. Все кончено. Между нами ничего не будет.

Грудь сдавило.

— Это ничего не меняет, — выдавил я, хотя знал, что меняет все.

— Конечно, меняет, Джуд, — возразил Гидеон.

Я решил сменить тему.

— Если он живет в Лондоне, почему не навещает тебя? Джаспер сказал, что никогда не видел его.

Губы Гидеона вытянулись в тонкую линию.

— Потому что он отказывается приезжать.

— В дом?

— Да. На остров. Слишком много воспоминаний. Пока я был достаточно здоров для перелетов, я виделся с ним в Лондоне, но сам он не возвращался сюда уже... ну, много лет. По правде говоря, наши отношения стали напряженными с тех пор, как... — он посмотрел на меня. — ...появился ты, Джуд.

— О, так теперь я во всем виноват? — усмехнулся я. — Не смеши. Вы и до моего появления не жили душа в душу. Я тут ни при чем.

— Не спорю. Но то, что я... он... что мы сделали с тобой, пустило трещину между нами. — Он вдавился глубже в подушку. — После того, как ты ушел, она уже не затянулась. Для нас обоих это было слишком тяжело, чтобы забыть и вернуться к тому, какими мы были до тебя.

— Ну и славно, — усмехнулся я. — Значит, больше ни над кем, кроме меня, не измывались. Хоть что-то.

Он посмотрел на меня с болью.

— Джуд, я о многом сожалею. Больше всего — о том, как я тогда смотрел на мир и как жестоко поступал с вами. Вами обоими.

Так вот она — причина, почему я здесь. Отпустить грехи умирающему. Но я — не гребаный священник. И давно излечился от проклятого синдрома спасателя.

— Да? Жаль, что все не так просто, Гидеон. Меня это не трогает.

Гидеон кивнул с покорным принятием.

— Я понимаю. И не надеялся несколькими словами избавить тебя от боли, которую причинил ради собственных эгоистичных целей.

Он повернулся и открыл второй ящик высокого комода у кровати. Достал оттуда коричневый конверт, вынул из него пачку бумаг, пролистал их и вытащил нужный лист. Протянул мне, кивнув, чтобы я взял.

Мне пришлось подняться со стула, чтобы дотянуться. Сев обратно, я бегло просмотрел страницу. Судя по разноцветному бланку и сухому канцелярскому слогу — это завещание Гидеона.

— Надеюсь, ты сочтешь это достаточно щедрой компенсацией. Разумеется, дом отойдет Каспиену, но он выразил желание передать его в управление Департамента истории и культуры.

— Деньги, — заключил я, дочитав. Конечно. Он оставлял мне деньги. И немалые.

— Джуд, я умираю. И не могу забрать их с собой. Родственников у меня почти нет, и я позабочусь о них так же, как они обо мне за эти последние месяцы. Что-то отойдет Элспет и Люку, Джасперу, конечно, тоже. Но большую часть состояния я хотел бы разделить между тобой и Каспиеном. У Каспиена уже есть свои средства, он ни в чем не нуждается, и я хотел бы, чтобы после моей смерти тебе было комфортно.

Это слово ударило, как нож.

— Комфортно, — повторил я.

— Я хочу, чтобы ты не думал о бытовых расходах и мог писать столько, сколько захочешь. Чтобы деньги не были каким-то отвлекающим фактором для твоего творчества. У тебя невероятный талант, Джуд. Я горжусь тем, чего ты добился.

Я ушам своим не верил. Встал, подошел к кровати и швырнул копию завещания ему на одеяло.

— Мне не нужны твои деньги, Гидеон.

Он этого ожидал. Остался спокоен.

— Джуд, я понимаю, что ты гордый, но когда я умру, я хотел бы знать, что тебе ком...

— Если ты еще раз произнесешь «комфортно», я к херам сожгу этот мавзолей вместе с тобой внутри.

Он закрыл рот. Смотрел на меня снизу вверх глазами, в которых уже поселилась смерть.

— Гидеон, деньги не приносят мне комфорта. Комфорт — это засыпать, обнимая любимого человека. Это знать, что близкие тебе люди в безопасности и счастливы. Комфорт — это не выбирать гребаного абьюзера вместо того, кто каждый день пытался бы сделать тебя счастливым. Комфорт — это понимать, что ты достоин любви и счастья. Вот что для меня комфорт, Гидеон. Он был моим комфортом. И я мог стать им для его. А ты — одна из причин, почему у нас этого нет. Так что оставь себе свои сраные деньги. Мне они не нужны.

Я резко развернулся, решив, что больше никогда не переступлю порог этого дома.

Ничего нового я здесь не узнаю.

Вырваны с корнем. Окончательно.

— Он выбрал тебя, — сказал Гидеон.

Я обернулся, взбешенный.

— Нет, не выбрал. Ты его искалечил. Ты привил ему извращенное отношение к себе. Он поверил, что не заслуживает ничего, кроме как жить с гребаным тираном и садистом.

— Ты не понимаешь, — произнес лорд, устало качая головой. — Хотя и я тогда не понимал. Даже когда все было прямо перед глазами.

Его скрутил приступ надрывного кашля. Обычное человеческое сострадание заставило меня подойти и подать ему стакан воды, придержать соломинку, пока он пил мелкими глотками.

Когда приступ прошел, дыхание его было сбивчивым и тяжелым, но взгляд оставался удивительно ясным и сосредоточенным.

— Он выбрал тебя, Джуд. Не Ксавьера. Даже не себя. Он выбрал тебя.

— Гидеон, давай оставим это, — попросил я спокойно. Мне стало стыдно за свой срыв. Он ведь умирает. Неужели я не могу проявить хоть каплю сочувствия?

— Нет, Джуд, ты должен понять. Ты вправе меня ненавидеть, потому что по моей вине ему вообще пришлось выбирать. Но выбрал он тебя. Кас выбрал тебя.

— Гидеон, — повторил я предостерегающе.

— Ты не должен был знать. Он не хотел, чтобы ты знал, — Гидеон снова кашлянул и продолжил: — Но он хотел, чтобы у тебя был Оксфорд и чтобы ты был счастлив — без него.

Все во мне оцепенело. Мир вокруг замер.

— О чем ты говоришь? — мой голос стал тонким, почти шепотом.

— Правильно, что ты ненавидишь меня, Джуд. Это справедливо. Но я не могу уйти, не рассказав тебе, что он сделал. Что он сделал ради тебя, потому что выбрал тебя. Потому что любил тебя.

Меня повело назад, от кровати, от Гидеона. В голове звенело, сердце грохотало, и в этом шуме все казалось оглушительно тихим.

— Нет, нет, этого не может быть... — Я столько лет пытался понять, кто это сделал. Кто мог так сильно заботиться обо мне, о моей жизни, о будущем. Три года назад даже нанял частного детектива. Он сказал, что там тупик. Никаких следов, ни единого намека на таинственного благодетеля, который помог мне попасть в Оксфорд.

«Оксфорд — это твоя мечта, Джуд,» — сказал он тогда в хижине.

— А кто же еще? — сипло спросил Гидеон. — Джуд, кто еще мог это сделать?

В какой-то момент я предполагал, что это был тот, из-за кого умерли мои родители. Что его вдруг посетило раскаяние, и он решил хоть как-то искупить вину. Но если так, почему он не сделал того же для Бет? И даже после Лондона я думал, что это мог быть Гидеон. Или, может, Люк скрывал от моей сестры часть доходов, лишь бы устроить мою жизнь.

Но ни разу, даже в самых безумных фантазиях, я не подумал, что это Кас.

Кас — жестокий и эгоистичный. Его никто и ничто не заботит. У него нет сердца. Я ничего для него не значил.

— Я не понимаю, — я качал головой, отказываясь верить в это даже сейчас. — Как? Это же бред. У него не было денег, он не мог получить наследство до двадцати пяти. Он сам мне это говорил. Поэтому он не поехал в Оксфорд. Поэтому...

— Его отец, — перебил Гидеон. Голос его снова стал твердым, ровным, как будто кашель и не раздирал его горло минуту назад. — Когда ему исполнилось шестнадцать, с ним связался адвокат. Отец хотел увидеться с ним, наладить отношения, передать некое наследственное пособие. Подробностей я не знал. Каспиен настоял на ДНК-тесте, и когда родственная связь подтвердилась, согласился встретиться.

Ноги стали ватными, я снова сел. Сердце колотилось бешено.

— Я попросил Ксавьера организовать встречу, представить интересы Каспиена, — при этих словах Гидеон снова помрачнел. — Мне потом сказали, что встреча прошла плохо. Каспиен заявил, что не хочет иметь с этим человеком ничего общего. И отказался от денег.

Тут он посмотрел на меня.

И я понял.

Все, что я считал незыблемым, вдруг разлетелось на куски, перемешалось и сложилось заново. В иную истину.

— Позже я узнал, что Каспиен все-таки принял деньги. Он создал трастовый фонд, управляемый третьей стороной, чтобы покрыть расходы на обучение в Оксфорде, машину, частное медицинское и стоматологическое обслуживание и прочие студенческие расходы на время учебы.

— Этого не может быть.

— Почему нет? Потому что ты убедил себя, что ничего для него не значишь?

Да. Я убедил себя именно в этом. Потому что так было проще жить.

— Это твоя версия, — сказал я. — Просто твое предположение или выдумка.

— Предположение. Которое я потом озвучил ему, и он его подтвердил, — ответил Гидеон. — Пригрозив, что если я хоть словом обмолвлюсь тебе, то он заставит Ксавьера уничтожить меня и заберет все до последнего пенни. Кас знал, как ты отреагируешь, если узнаешь правду.

— Блэквелл знал?

— Разумеется. Он прекрасно знал, что Кас к тебе чувствовал.

Что Кас ко мне чувствовал.

Из меня будто вынули все внутренности. Осталось пустая оболочка. Что теперь делать с этим знанием? Как с этим жить? Что чувствовать?

Внезапно вспомнилось начало разговора.

— Ты сказал, что он ушел от Блэквелла два года назад?

Гидеон понял, о чем я спрашиваю. Понял, что до меня дошло.

— Как только ему исполнилось двадцать пять.

«У меня нет ничего, пока мне не исполнится двадцать пять, и я скорее удавлюсь, чем попрошу у Гидеона хоть пенни.»

— Он оставался с ним, пока не получил наследство, — произнес я скорее самому себе, и все встало на свои места.

— И женился на нем, чтобы забрать половину имущества, — добавил Гидеон. — Шесть лет. Брак больше пяти лет значительно облегчает процедуру раздела собственности.

Кас, блядь.

Что ты натворил?

Хотелось плакать.

И бить кулаками по чему-нибудь твердому.

— Он любил тебя, Джуд, — продолжил Гидеон. — И выбрал тебя. Он выбрал тебя, когда ему было шестнадцать. Единственным способом, который тогда считал правильным и возможным для себя. Поначалу он и правда думал, что Ксавьер другой, но когда понял, что ошибался, предпочел защитить тебя, а не себя.

Я покачал головой.

— Нет, Гидеон. Он мог уйти со мной. Тогда, в Лондоне. Мог не возвращаться к нему. Я бы все простил и любил бы его несмотря ни на что. Он не выбрал меня тогда.

— Джуд, Ксавьер разрушил бы твою жизнь, — сказал Гидеон. — Каспиен хотел уберечь тебя. Хотел, чтобы ты ни в чем не нуждался, тебе ничего не угрожало, и чтобы ты был счастлив. А это — Оксфорд и подальше от Ксавьера. И от него. Он хотел, чтобы осуществилась твоя мечта...

— Блядь, да он и был моей мечтой, Гидеон! — крикнул я. — Он! Он загнал себя в ад, обрек себя на жизнь с этим ублюдком ради чего? Ради чего? — я впился пальцами в волосы, провел ладонью по лицу, с трудом удерживаясь, чтобы не сорваться.

Гидеон смотрел на меня с невыносимой тоской. Таким я его еще не видел.

— Ради тебя, Джуд. Ради тебя.