Эпилог

Гидеон умер в пятницу — тихо, без особых осложнений и явных страданий. Джуд, Джаспер и я были рядом, когда он уходил. Мы никогда не говорили другу другу «люблю», и тот день не стал исключением.

Он узнавал меня до самого конца, что, по словам Джаспера, случалось редко. Узнавал и Джуда. Сжал его руку и, едва шевеля губами, прошептал еще одно извинение за свою роль во всем, что произошло, а я молча стоял в стороне и настороженно наблюдал, не доверяя ему, опасаясь, что даже сейчас он может прыснуть в наш колодец своим ядом.

Накануне смерти я сидел у его постели. Джуд уже лег, а я остался — читал ему вслух в полумраке, под его ровное, почти неразличимое дыхание. Оно стало таким редким и тихим, что мне показалось — все. Но потом Гидеон заговорил.

— Каспиен, ты ведь не уйдешь от него снова, правда? — прохрипел он. — Что бы ни случилось?

— Мы не будем обсуждать это, Гидеон, — ответил я, не поднимая взгляда. — Если тебя утомило мое чтение, я пойду спать. Но о нем — ни слова. Я уже говорил.

— Но ты скажешь ему, что любишь его? — словно не слыша отказа, продолжил он. — Каспиен, он должен услышать это от тебя.

Я устало вздохнул, захлопнул книгу и поднял глаза.

— Не волнуйся за него, ладно? Я намерен сделать его счастливым. — И это были не пустые слова в утешение умирающему. Я больше никогда не причиню Джуду боли.

— И ты тоже будешь счастлив? Каспиен, ты заслуживаешь счастья.

— Да, Гидеон. Я тоже собираюсь быть счастливым. С Джудом. Так что, пожалуйста, перестань беспокоиться об этом.

— Но ты сказал ему? Он знает, что ты чувствуешь? Что всегда чувствовал?

— Он знает о трасте. За это, полагаю, мне стоит поблагодарить тебя. Но мы не торопимся. — Я вздохнул, понимая, что, несмотря на все протесты, все равно втянут в этот разговор. — Я не могу просто вернуться в его жизнь и считать, что мое место в ней осталось прежним.

— Конечно, конечно. Но я уверен, если ты просто скажешь ему, что любишь его, все наладится.

— Хорошо, дядя, — ответил я, лишь бы он успокоился и поспал. Лишь бы замолчал.

Позже я поднялся наверх к комнате Джуда, бывшей комнате моей матери. Стоял в коридоре перед закрытой дверью, не решаясь постучать. Боялся не отказа, а того, что этот жест будет значить. Я хотел постучать, хотел, чтобы он обнял меня, и я смог ощутить то спокойствие, ту надежность, которую давал только он. Хотел раствориться в ней, как в спасительном тепле. Его любовь всегда была для меня тихим прибежищем, даже в годы, проведенные с Ксавьером. Джуд — мой маяк среди шторма. Джуд много раз вытаскивал меня из тьмы. Но мы решили двигаться медленно, и было бы эгоистично навязываться ему сейчас со своей потребностью в нем.

Я ушел к себе — в холодную, просторную комнату, фантомы воспоминаний в которой с легкостью могли перечеркнуть последние два года терапии.

Похороны Гидеона были куда пышнее, чем он заслуживал. Люди с острова и из Лондона, цепочкой поднимались по крутому склону к фамильному склепу, прощались с человеком, которого на самом деле не знали. Не по-настоящему.

Только я и Джуд видели его со всех сторон. И, пожалуй, Джаспер, его верная сиделка, — который, к моему раздражению, засматривался на Джуда, — разглядел в нем то, чего не видели даже мы.

Ксавьер не приехал.

Не только потому, что я поручил своему адвокату напомнить ему, что его появление на острове будет считаться нарушением нашего «соглашения». При разводе мы договорились: пока он держится от меня подальше, документы, собранные за шесть лет, — подробные, с перечнем всех его поступков в отношении меня — не попадут к адвокату.

Впрочем, теперь это было неважно. Его поймали в компрометирующей ситуации с четырнадцатилетним мальчиком, сыном очень богатого и влиятельного клиента, который и без моего участия делал с ним то, что я не смог бы сделать лучше. Думаю, до суда мне обязательно позвонят. Все-таки я был его мужем. Кому как не мне знать какой он человек. Жаль только, наше соглашение не имеет юридической силы в суде.

У могилы Джуд стоял рядом со мной — бледный, безутешный, с лицом, полным безысходной грусти. Я смотрел на него и думал, как, наверное, он выглядел ребенком на похоронах родителей: большие зеленые глаза, блестящие от страха и одиночества. Он плакал по Гидеону.

По Гидеону, который всегда видел в нем лишь площадку, где можно снова разыграть собственную боль.

Никогда не перестану удивляться сердцу Джуда; его способность любить, сочувствовать, прощать — несмотря на все, что ему пришлось вынести — за гранью моего понимания.

Позже, когда все разъехались, а Джаспер покинул особняк, я нашел Джуда в музыкальной комнате. Он стоял у пустой кровати — теперь уже без аппаратов и капельниц, поддерживающих жизнь Гидеона последние месяцы. Смотрел на нее отрешенно, будто в пустоту.

Я стоял в дверях и, пользуясь моментом, пока он меня не заметил, разглядывал его. Кожа бледная, гладкая; волосы — густые и темные, словно лес в лучах угасающего дня. Он изменился с тех пор, как я впервые его встретил. Из нескладного, симпатичного подростка, пахнущего свежескошенной травой и Скиттлсом, он стал кем-то другим — зрелым и завораживающе красивым.

Джуд никогда не осознавал своей привлекательности, своего особого притягательного очарования, сражающего почти всех людей вокруг него. Если меня с ранней юности учили использовать внешность как оружие, то его красота была невинной и бесхитростной. Он был поразительно умным и талантливым и при этом сохранял детское восхищение миром — редкое, пленительное сочетание. Сейчас он стал менее невинным, ожесточился — из-за меня и Гидеона, — но стал от этого еще красивее.

Я любил его. Любил уже много лет.

Мне потребовалось слишком много времени, чтобы осознать это, понять и признать ту силу, что погубила всех, кого я знал. Мою мать. Отца. Гидеона.

Джуд был и остается единственной любовью моей жизни.

— Ты любил его? — спросил Джуд, когда я подошел и встал рядом.

Я посмотрел на постель, где умер моя дядя.

— Нет. Думаю, что нет.

Он кивнул, посмотрел на меня печально, но без удивления.

— Несправедливо, да? Мы оба остались сиротами, только мне достался Люк, а тебе — Гидеон.

— Люк — редкий человек, — сказал я. Джуд тоже редкий человек. — Очень немногим достается свой Люк. К тому же, мой отец жив-здоров, помнишь.

— Лиам, — сказал он.

— Пожалуйста, не надо.

— Хочешь, буду звать Люцифером?

— Буду очень признателен.

Джуд улыбнулся — и сердце мое сжалось. Мне безумно нравилась его улыбка. И его смех. Только ради него я поделился следующей информацией, хотя поклялся унести ее с собой в могилу.

— Он торгует подержанными машинами.

У Джуда отвисла челюсть.

— Да ладно!

Я мрачно кивнул.

— О боже, это же идеально. — И он разразился хохотом.

🌸

Мы пробыли в особняке четыре дня после похорон, прежде чем вместе вернуться в Лондон. В понедельник нас ждал адвокат Гидеона. (Фирму Ксавьера, к слову, освободили от дел Деверо вскоре после нашего расставания.) В воскресенье вечером должны были прилететь Люк и Элспет, чтобы со мной, Джудом и родителями Финна присутствовать на оглашении завещания.

Я уже знал его содержание, так что для меня там не будет сюрпризов. Знал, что Гидеон показывал Джуду часть, но для него было и еще кое-что, о чем он услышит впервые.

У выхода из аэропорта я встал напротив него, не зная, что сказать. Джуд выглядел расслабленным; весь полет болтал без умолку и улыбался.

— Ну... — начал он нерешительно. — Насчет свидания...

На Джерси между нами ничего не было. Только долгие взгляды, случайные — или, возможно, не совсем случайные — касания. «Скажи ему, что любишь его», — звучал в голове голос Гидеона каждый раз, когда между нами наступала тишина во время незатейливых обедов и ужинов, которые мы готовили вместе. До боли похожих на наши безмятежные недели в Лондоне.

Но сказать, что я люблю его, казалось мне очередным проявлением эгоизма, и поэтому ни один момент не чувствовался подходящим для признания.

— Ты не передумал? — спросил я, чувствуя, как по телу расходится странная дрожь паники. А вдруг передумал? По прошествии стольких лет проведенная со мной неделя могла все изменить. Теперь, когда Гидеона нет — когда нас больше никто не толкает друг к другу — может, он решил, что...

— Конечно, нет, — ответил Джуд, улыбаясь. — Когда ты свободен?

Я тоже улыбнулся, доставая телефон.

— У нас скоро концерт, так что репетиции сейчас каждый день. — Я пролистал календарь и вздохнул с унынием. — И так следующие три недели.

— Во сколько заканчиваешь?

— Около девяти, иногда позже. Наш дирижер... немного Сталин.

Он рассмеялся.

— Тогда я встречу тебя после репетиции. Если это не слишком поздно?

Я покачал головой.

— Нет, нормально.

— Отлично. Тогда завтра?

— Завтра, — подтвердил я. — Мы репетируем в Барбикане.

— Знаю. Буду ждать тебя снаружи. — Джуд начал пятиться, все еще улыбаясь.

— Эм... за мной сейчас приедет машина, — сказал я. — Хочешь, подвезу в центр?

— А мне, знаешь, нравится метро. — Он подмигнул и, уже отходя, крикнул: — До завтра!

Я помахал ему — нелепо, растерянно. А в животе порхали бабочки.

Следующим вечером, когда я вышел, он ждал меня в фойе, болтая с швейцаром, чьего имени я, стыдно признаться, не знал, хотя работал здесь почти год. Увидев меня, Джуд тут же замолчал и просиял своей яркой красивой улыбкой. Какой всегда улыбался мне.

Я тихо застонал. Бабочки взбесились.

— Готов? — спросил я, раздражаясь от того, как неуверенно прозвучал мой голос.

— Ага, — кивнул Джуд. — Увидимся позже, Фил.

— Фил? — переспросил я, когда мы вышли.

— Да, он пустил меня внутрь — посмотреть твою репетицию.

Я уставился на него.

— Ты смотрел?

— Не знал, что у тебя есть соло.

— Короткое.

— Но играл ты охуенно, Кас.

Я кашлянул, смущенный его непосредственной искренностью.

— Спасибо.

— А потом, пока ждал, купил билет на концерт.

— Я мог бы достать его для тебя бесплатно.

Он пожал плечами.

— Мне несложно заплатить.

Холодный ноябрьский вечер пробирал до костей. Щеки и кончик носа у Джуда порозовели, из рассыпанных по ним веснушкам можно было складывать созвездия. Глаза сияли сочной изумрудной зеленью, моим любимым цветом. Цветом глаз Джуда. Я поднял шарф повыше и запахнул пальто.

— Тебе холодно? — спросил он. — Давай зайдем сюда, если хочешь.

В этом баре иногда выпивали наши музыканты, так что я предпочел пойти дальше, чтобы найти место, где нас не будут отвлекать. Я покачал головой, и мы прошлись еще немного.

Джуд рассказывал о фильме, который недавно посмотрел, с тем же воодушевлением, с каким обычно говорил о книгах. Я часто думал: если бы он смог найти работу, объединяющую и то, и другое, — это была бы идеальная профессия для него. Сейчас он подменял учителей английского в средней школе на севере Лондона. Несколько лет писал свой роман, и, хотя критики приняли его восторженно, денег тот почти не приносил. Но, кажется, Джуд и не стремился бросить преподавание — ему оно нравилось. И я не сомневался, что он действительно в этом хорош.

Мы нашли тихий бар в Клеркенуэлле, сняли пальто и устроились за столиком в глубине. Джуд пошел за напитками, а я следил за ним, как всегда поражаясь, что он не замечает прикованных к нему взглядов — мужских и женских. И это равнодушие только усиливало интерес к нему обоих полов.

Когда он вернулся и протянул мне пиво, улыбался так широко, что я решил — я что-то пропустил.

— Что? — спросил я, отпивая пенный напиток.

— Просто не могу поверить, что ты теперь пьешь пиво. Сколько тебя помню, всегда было что-нибудь эдакое: розе или джин-тоник.

— В них нет ничего «эдакого».

— Ну, может быть. А я в Оксфорде пил все подряд. Если в напитке был хоть процент алкоголя — я заливал в себя. Похмелья потом были эпические, — он поморщился.

— Безрассудство молодости, — сказал я.

Он посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом.

— Да уж.

Мы провели вечер, болтая обо всем подряд, обходя стороной любые темы, которые могли бы омрачить настроение. Моя квартира находилась в Сохо, а его линия метро проходила через Оксфорд-Серкус, так что он пошел провожать меня, по дороге объясняя, почему, по его мнению, Уайтчепел — самое гламурное место в Лондоне. У дверей моего дома мы остановились. Он посмотрел вверх, на здание, потом по сторонам, на шумную улицу.

— Как ты спишь здесь?

Мы стояли на углу Карнаби-стрит и Фубертс-Плейс, и тут действительно было шумно.

— Не особо спокойно, — признался я. Эту квартиру я выбрал из-за большой гостиной и близости к Барбикану.

— Надо было пойти ко мне.

— Ты ведь живешь в Шордиче? — нахмурился я.

— Да. Но в подвале. Там тише.

— Не знал, что ты так чувствителен к уличному шуму, — пошутил я.

— А ты нет? Думаю, универ меня навсегда травмировал. Моя первая комната выходила окнами на переулок, где в три ночи выкидывали бутылки из баров. — Он рассмеялся. — Боже, худшая тема для разговора на свидании. Извини.

Я снова поймал себя на том, что смотрю на его губы. Делал это весь вечер. На крошечную веснушку, похожую на родинку, чуть левее над верхней губой. Хотелось снова провести по ней языком. Прошло так много времени.

— Хочешь зайти? — спросил я.

Он кивнул — и впервые за весь вечер выглядел немного нервным.

Когда мы поднялись ко мне, он отметил размер гостиной, в которую я умудрился втиснуть пианино, кресло с лампой и книжной полкой, два больших дивана и обеденный стол. И все равно комната казалась просторной. Крошечная кухня скрывалась за стеклянными дверьми с металлической рамой.

Пока он ушел в ванную, я налил нам по бокалу своего фирменного Old Fashioned.

— Охренеть, как вкусно, — сказал он, тут же делая второй глоток.

Я кивнул, наблюдая за ним с тем же вожделением, с каким часто смотрели на него незнакомцы. Все в нем притягивало меня. Запах, тембр голоса, смех, очертания губ. Но больше всего — то, как он на меня смотрел. Как будто я был воздухом, без которого он не мог дышать. Чем-то жизненно необходимым.

Но ведь он не умер без меня. Более того — расцвел.

Я уже давно не тот человек, в которого Джуд когда-то влюбился. И хотя все еще боюсь причинить ему боль, разрушить то, что делало его собой, я докажу, что могу любить его — по-настоящему. И не буду убегать от его любви.

Он смотрел на меня с каким-то странным сочетанием нежности и голода. Я уже знал оба эти взгляда, обожал их — и жаждал. Еще и еще.

— Сыграй для меня что-нибудь, — попросил он, глядя через мое плечо на пианино. А потом добавил поспешно, видимо, наткнувшись на мой растерянный взгляд: — Если хочешь.

Я и правда не ожидал такой просьбы, но встал, взял бокал и поставил его на крышку инструмента. Сел на табурет и поднял крышку клавиатуры. Резкий укол — призрак боли пробежал по пальцам правой руки.

«Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой, блядь. Ты меня вообще слышишь?!»

Тяжелая крышка опускалась на мои пальцы раз, второй, третий. Боль была адской.

— Что сыграть? — спросил я, кашлянув, прогоняя воспоминание.

— Все, что угодно, — ответил Джуд. — Я просто хочу смотреть, как ты играешь.

— А я-то думал, музыка — это скорее для ушей.

— Но не когда играешь ты, — сказал он, отпивая коктейль и бросая на меня откровенно игривый взгляд. Я усмехнулся.

— Ну ладно. Я тут как раз кое-то написал... — сказал я, неловко поерзав на табурете. И не уточнив, что именно он был моей музой.

— Сам написал? — его глаза округлились от восторга.

Я кивнул, положил руки на клавиши.

Я работал над этой сюитой больше десяти лет. Начал еще в Деверо. Цикл пьес, ставший нашей историей: Мальчик. Садовник. Пляж. Читатель. Библиотека. Оксфорд. Лондон. Олеандр.

Она почти закончена, хотя я до сих пор каждый день вносил правки, что-то добавлял, что-то убирал в зависимости от настроения, но не чувствовал ее завершенной. Возможно, не хватало еще одной пьесы. Последней. Мальчик: вернулся. Мужчина: расцвел.

Я начал играть «Олеандр» — в ней был уверен больше всего. И над которой работал дольше всего. Она поглощала меня в ночь, когда Ксавьер сломал мне руку. В ночь, когда я впервые сбежал от него, сел в самолет и нашел Джуда, необъяснимым образом ждущего меня по ту сторону океана. Мой маяк посреди шторма.

Мелодия текла, а он смотрел на меня, и его глаза блестели от слез. Он не прятал ни одной эмоции. Его взгляд изменился, но он все так же смотрел на меня. Как будто я — его, а он — мой. И теперь я больше не боялся этого взгляда. Я отвечал ему тем же.

Когда я закончил, Джуд встрепенулся, будто очнулся от сна. Казалось, еще мгновение — и он поднимется и начнет аплодировать.

— Боже, Кас... это было... невероятно.

— Спасибо, — сказал я, поднимая бокал и возвращаясь на диван напротив него.

— Мне безумно хочется тебя поцеловать, — сказал он. — Можно?

— Тебе никогда не нужно спрашивать об этом, Джуд.

Он поставил бокал, подошел ко мне, взял мой и тоже убрал на стол. Когда его рука коснулась моей щеки, я выдохнул с тихим, жалобным стоном. Сам не ожидал от себя такой реакции.

— Он когда-нибудь... — начал Джуд, и его глаза потемнели. — Без твоего согласия? Он причинял тебе боль... так?

Я не хотел ему лгать. Но и произнести это вслух не мог — слишком унизительно.

Джуд понял без слов. Его челюсть напряглась, губы поджались. Но прикосновение осталось — мучительно нежно он провел большим пальцем по моим губам.

— Кас... — прошептал он, прижимаясь лбом к моему. Дышал часто. — Мне так жаль.

— Пожалуйста, Джуд, не надо, — попросил я. — Все кончено. Все хорошо. Теперь я в порядке.

— Пожалуйста, скажи, что ты знаешь — ты никогда этого не заслуживал. Я не переставал думать о том, что ты сказал тогда. Пожалуйста, скажи, что теперь ты понимаешь — ты не заслуживал того, что он с тобой делал.

Правда в том, что я все еще учился в это верить. Терапия была изнурительной — иногда казалось, что я иду по зыбучим пескам, полным змей. Но она работала. Я чувствовал это. И хотя сегодня я не мог сказать этого вслух и быть абсолютно искренним, я знал, что однажды смогу.

— Я приду к этому, обещаю.

Он закрыл глаза и поцеловал меня. Мягко, бережно.

— Я так сильно тебя люблю. Так сильно. Наверное, я до конца своих дней буду хотеть убить его.

Я ответил ему поцелуем. Жадным, взахлеб. Глубоким. Толкнул его на диван и навалился сверху. Его руки ощупывали меня, сжимали, гладили везде, куда могли дотянуться, словно проверяя — настоящий ли я. Он вдыхал, касался моих губ, шеи, век, ушей, будто я был чем-то хрупким, ранимым, тем, что нужно беречь. Только Джуд умел заставить меня чувствовать себя таким.

Он ласкал меня глазами, руками, губами — и мы снова будто вернулись в юность. Между нами не было ничего, кроме чистейшей, безудержной любви. Что бы я ни сделал, как бы ни обидел его прежде, он любил меня так же — всей душой, без остатка.

Я не преувеличивал, когда говорил, что он много раз спасал меня. Ведь если Джуд — Джуд, который был совершенством, солнцем — любит меня, значит, я все-таки достоин любви. Гидеон вырастил из меня нечто холодное и ядовитое, Ксавьер пытался раздавить в пыль, а Джуд просто любил. Нежно. Терпеливо. Безусловно. Каким бы я к нему ни пришел, он принимал меня. Любил каждую мою версию. И только под его взглядом я чувствовал себя настоящим. Он смотрел на меня так же, как на мир — с теплом, с интересом, с изумлением. Джуд оживлял все, чего касался, и я чувствовал, что живу — потому что он любил меня.

Я отстранился и повел его в спальню. Мы раздевали друг друга молча. Взгляды говорили больше, чем могли бы выразить слова. Освободившись от одежды, я осыпал его поцелуями, ловил его стоны и дыхание губами. Спустя, казалось, целую вечность, он поменял нас местами, забрался сверху и начал готовить меня для себя.

Сначала губами и языком — медленно, не спеша, вдумчиво, — потом пальцами, осторожно и умело, пока я не взмолился о большем. Прежде чем войти в меня, он остановился, поймал мой взгляд. Его глаза стали темно-зелеными, как листья виноградной лозы, желание расплавило зрачки почти на всю радужку.

Джуд провел пальцами по моей щеке, потом по губам, очерчивая их мягко, невесомо.

— Я больше не потеряю тебя, Кас. Ты ведь понимаешь это?

— Ты и не терял, — ответил я. Искренне. Я всегда был его. Как и он — моим. — И не потеряешь. Обещаю. Пока ты меня хочешь — я рядом. Я твой.

Мое тело отвыкло от него, вообще от кого-либо за долгое время, но, блядь, как же оно тянулось к нему — будто создано только для него.

— Я всегда буду хотеть тебя, — сказал он, целуя меня, и вошел. — Не помню, чтобы когда-то было иначе.

Он двигался во мне — сначала медленно, потом быстрее, то мягко, то неистово. Его руки скользили по моему телу, под ним, губы касались кожи, словно проверяя, все ли во мне живо. Он вывернул меня наизнанку и опустошил, оставив только себя. Я освободился от всего, кем был раньше: гнилым и отравленным. Стал новым, перерожденным. И не хотел возвращаться в жизнь, где нет его.

Джуд обхватил мой член и довел до точки, где наслаждение стало почти болезненным, прожигающим нутро огнем.

— Джуд... я сейчас...

— Да... кончи для меня... хочу посмотреть... блядь, вот так, малыш... ты бы себя видел... ты такой красивый, Кас. Прекрасный. Совершенный. Я так тебя люблю.

Это было сильнее всего, что я когда-либо испытывал. Даже сильнее, чем в ту ночь в его комнатушке в Оксфорде, когда он много раз доводил меня до оргазма.

Выжав из меня все до капли, до последнего судорожного вдоха, он наклонился, впился в мои губы и не останавливался, пока сам не достиг пика. Каждый толчок отдавался вспышкой и искрами вдоль позвоночника, разливаясь по телу сладкой, шокирующей чувствительностью. Я терял разум. От него. Его безупречное тело, идеальный член и светлая душа будто исцеляли меня. Я чувствовал, как он кончает, и волна опьяняющей, возрождающей нежности наполнила меня всего. Он выдохнул очередное «люблю» и откинулся назад.

Я изогнулся, закинув на него ногу, и повернулся на бок вместе с ним, не выпуская его из себя — не готов был ощутить пустоту от него. Он должен был остаться во мне. Джуд хрипло простонал, после чего мечтательно вздохнул.

— Думаю, я никогда не привыкну, что ты вот такой и весь мой, — сказал он.

Я закатил глаза, но улыбнулся.

— Подожди немного, скоро передумаешь. — Я положил голову ему на грудь. Его сердце билось ровно, уверенно — как музыка, под которую хотелось жить.

— Не дождешься, — усмехнулся он.

Мы замолчали, и я понял — пора. Я никогда этого не говорил. Ни разу. Никому. И не знал, есть ли для таких слов особые правила — где, когда и как, — но мне было все равно. Нетерпение разрасталось в груди уже неделю, и теперь мне просто хотелось избавиться от него.

— Я люблю тебя, Джуд, — произнес я почему-то слишком официальным тоном.

Сердце под моим ухом сбилось с ритма.

— Что?

— Я люблю тебя, — повторил я.

Джуд резко сел, и его член выскользнул из меня. Мне тоже пришлось подняться.

— С каких это пор? — спросил он. На лице у него было странное выражение. Сначала я подумал — растерянность. Или, может, страх.

Такого я не ожидал. Ни вопросов, ни этой реакции.

— Эм... давно. Просто раньше не осознавал этого. По крайней мере, так говорит мой психолог. Но теперь я знаю. Знаю, что люблю тебя. Всегда любил.

— Всегда любил меня?

Я нахмурился.

— Ты не должен так удивляться этому.

— О, поверь, это не удивление.

— А что тогда? У тебя лицо какое-то... странное.

— Правда? — Он рассмеялся. — Ну, теперь я знаю, как выглядел бы, если бы мне сказали, что я выиграл в лотерею.

— Ну, ты сейчас не очень похож на счастливого победителя.

Он улыбнулся — широко, обезоруживающе счастливо. От этого и я сам невольно заулыбался.

И вдруг Джуд бросился на меня, осыпая лицо поцелуями — жадными, безудержными, смущающими.

— Скажи еще раз, — прошептал он, выдохшись, все еще улыбаясь до ушей.

— Я люблю тебя.

— Еще раз.

— Я тебе что, попугай? — фыркнул я. — Нет.

Он рассмеялся и снова поцеловал меня. И я, уже не в силах остановиться, прошептал в его губы:

— Люблю тебя.

— Знаешь, — сказал я позже, когда он уже уснул, раскинувшись рядом, расслабленный и теплый, — Гидеон, помимо баснословной суммы денег, оставил тебе дом в Тоскане. Так что это действительно можно считать выигрышем в лотерею.