22

На следующее утро я проснулся, прижимаясь к Касу со спины, уткнувшись носом в его шею и вдыхая его запах. Я поцеловал кожу у линии роста волос, притираясь утренним стояком к его упругим ягодицам.

Он просыпался медленно, потягиваясь и тихо посапывая, как кот. Перевернулся на спину, не открывая глаз, и надул губы — я тут же потянулся их целовать.

— Доброе утро, — прошептал я, осыпая поцелуями его грудь, еще теплую от сна. Пососал сначала один его сосок, потом другой, и двинулся ниже.

Прошлой ночью мы еще дважды предавались страсти на кровати и потом, стоя под струями душа, я намылил его тело, волосы, опустился на колени и отсосал ему. Хотел повторить это и сейчас, но уже без мыла и воды.

— Доброе, — выдохнул он, когда я добрался до его бедра и поцеловал внутреннюю поверхность. Он раздвинул ноги, но тут же тихо застонал. — У меня все болит. Что ты со мной сделал?

Я поднял голову и сказал:

— Затрахал до потери рассудка.

Румянец, проступивший на его щеках, был самым обезоруживающим зрелищем, какое я когда-либо видел.

— У меня его особо и не наблюдалось, Джуд, так что не считай это великим достижением.

Я закатил глаза и опустил голову, взяв в рот его теплый, еще мягкий член. Кас поморщился, но в его взгляде вспыхнуло желание.

— Не уверен, что у меня хватит сил на что-то, — пробормотал он.

Я выпустил его изо рта и сказал, ухмыльнувшись:

— Тебе ничего не нужно делать. Просто лежи, божественно красивый, как обычно.

Потом зарылся лицом между его ягодиц, где медленно и сосредоточенно ласкал его языком, пока он уже не мог сопротивляться. Он извивался подо мной, торопливо доводя себя рукой до оргазма. Когда я понял, что он на грани, то приподнялся и открыл рот, чтобы он направил туда головку.

— Блядь, я обожаю твой вкус, — прошептал я, целуя его и выпуская ему на губы его собственную сперму.

Кас протестующе заскулил, но все равно приоткрыл рот и жадно слизал все, что я ему дал. А потом сам навалился на меня и отплатил тем же.

Что-то надломилось между нами в ту ночь — словно стерлась черта на песке, словно Рубикон был пересечен. Потому что после нее мы уже не могли — да и не пытались — сдерживаться. Я касался его, когда хотел, и там, где хотел; притягивал к себе, когда мы готовили, и целовал до беспамятства; выхватывал книгу из его рук, когда он читал на диване, и тянул на себя, чтобы сделать минет.

Он реже проявлял инициативу, но я понимал, что это от нежелания показывать чувства, а не потому что он хотел меня меньше, чем я его. Стоило мне начать, и я всегда получал отзывчивого и восхитительно податливого Каса. Он с энтузиазмом опускался на колени, нагибался или раскрывался передо мной. И каждый раз, когда он кончал, это было громко, сильно, с выражением ошеломленного изумления на лице. Пиздец как очаровательно.

Я так потерялся в нем — в нас — что напрочь забыл обо всем, о чем хотел спросить: о таблетках в его ванной, о причинах его приезда в Лондон, и о том, когда он снова меня бросит. Мир перестал существовать — остались только мы.

Я понимал, что не должен терять голову. Перед тем, как он ушел от меня в первый раз, все происходило почти так же. Иногда меня на короткое время посещала ясность, я начинал мыслить здраво. Но стоило ему появиться, мягко улыбнуться мне, сказать или сделать что-то совершенно не в духе того Каспиена, которого я, как мне казалось, знал, — и я снова все забывал.

В эйфории и страсти мы провели четыре дня и ночи. Потом ему позвонили на мобильный; он вышел в коридор со смешанным выражением лица, а вернулся в постель в странном настроении. Я решил, что звонил его извращенец. Хотел спросить. Все время, пока он говорил по телефону, я представлял, что, когда он вернется, мы наконец поговорим. Но он сдернул с меня одеяло, забрался сверху и так быстро возбудил своими языком, руками и, особенно эффективно, заигрыванием с кончиком головки, что я готов был кончить спустя позорных пару минут. И вдруг, без малейшей подготовки, он оседлал меня и начал насаживаться на мой член с яростью, будто в забытьи. Сосредоточенный, решительный, почти злой — и именно это сбивало с толку сильнее всего.

Я тоже уже не соображал. Резко поднялся, обхватил его за талию, притянул к себе, уперся пятками в матрас и резко толкнулся вверх.

— Он трахает тебя так же, как я? — процедил я сквозь зубы.

В его глазах вспыхнуло возбуждение, он замотал головой.

— Я хочу, чтобы ты сказал это.

— Нет... — простонал Кас. — Он не... трахает меня так... О боже, Джуд...

Он кончил через несколько секунд — захлебываясь дыханием и не прикасаясь к себе.

🌸

На следующий день я плавал в бассейне, а он лежал на шезлонге, наблюдая за мной из-за темных стекол очков. Я чувствовал, как он пожирает меня взглядом. Никогда не считал себя тщеславным, но под его пристальным вниманием все те слова, что когда-то говорили о моей внешности, вдруг обрели вес.

Я выбрался из бассейна и подошел к нему, навис над ним и поцеловал, не обращая внимания на его ворчание и жалобы, что он теперь мокрый. Прижав ладонь к его паху, я с довольством обнаружил, что он уже наполовину возбужден.

— В очках или без, я все равно вижу, как ты на меня пялишься, — прошептал я ему в губы.

— Глаза у меня, между прочим, были закрыты, — солгал он, прерывисто дыша мне в рот. Когда я облизал его шею сбоку, трепещущая жилка под языком выдала учащенный пульс.

— Ага, конечно, — усмехнулся я. — Пойдем в воду. Остынешь немного.

Кас сдвинул очки на нос и произнес с сомнением:

— Судя по тому, что ты там задумал, я вряд ли остыну.

— Попался, — усмехнулся я, пожав плечами без тени раскаяния.

Я потянул его за здоровую руку к бассейну. Кас смотрел, как я нырнул, а потом осторожно спустился по ступенькам. Стоило ему оказаться в воде, я сразу приблизился и прижал его к бортику. Он обвил меня руками за шею — теперь он все реже носил повязку, но я по-прежнему оберегал его пальцы, зафиксированные в шине. Мы целовались под палящим солнцем, пока прохладная голубая вода омывала наши тела, я ласкал его губы и подбородок, он перебирал влажные волосы у меня на затылке.

— Мне нравится это, — прошептал я. — Быть здесь с тобой. И никого, кроме нас.

Я не ждал ответа, но Кас очень тихо, будто кто-то мог услышать, прошептал:

— Мне тоже.

У меня возник порыв испортить идиллию, попросив его остаться, бросить все и никогда не возвращаться в Америку. Но я прикусил язык и просто обнял его. Мы отплыли к середине бассейна, лениво целуясь под беспощадным августовским солнцем.

Позже распили бутылку хорошего вина в саду, а потом, слегка захмелевшие и глуповато хихикающие, спустились по улице в уютное итальянское бистро, где ели огромные порции пасты за столиком снаружи. Он рассказывал о своем любимом ресторане в Риме, об учебе в Лервэре и о своем коте Лоране. Потом отправились гулять по набережной на фоне заходящего солнца, держась за руки. Я не помнил, когда в последний раз был настолько спокоен и счастлив — разве что в детстве, когда еще знал, каково это — жить в блаженном неведении, какой жестокой может быть жизнь.

Кас сиял в волшебном предзакатном свете. За последние недели его кожа приобрела теплый золотистый оттенок, отчего глаза казались еще ярче — ослепительно-голубыми, как гладь чистейшей лазури под солнцем. Он улыбался чаще, чем я видел за всю свою жизнь до этого лета, и с каждым днем рука беспокоила его все меньше. Он был счастлив.

Когда я купил ему белую розу у торговца на набережной Темзы, он закатил глаза, но выглядел при этом очаровательно смущенным.

— Ты же понимаешь, что ведешь себя, как дурачок, — сказал он, принимая цветок.

Я улыбнулся, ничуть не обидевшись:

— Конечно. Ты не раз мне об этом напоминал.

Его улыбка угасла, но он сунул розу между сжатыми повязкой пальцами и снова взял меня за руку. Мы остановились посмотреть на проплывающую мимо речную баржу, с которой до берега доносилась плавная, романтичная музыка.

— А если я попрошу тебя потанцевать со мной? — я повернулся к нему. — Это тоже будет по-дурацки?

Кас бросил на меня взгляд, явно чтобы убедиться, что я говорил серьезно. А я говорил серьезно. Он рассмеялся и покачал головой. Но все же потанцевал со мной — медленно и неуверенно. Я никогда не любил его сильнее. И никогда не был счастливее.

В ту ночь, когда мы занимались любовью, мне казалось, сердце мое разорвется.

— Джуд... — выдохнул он, цепляясь за меня. — Джуд, блядь, как же хорошо... С тобой всегда... так... хорошо.

Я целовал его нос, закрытые веки, скулы, когда коснулся губ, его пронзил оргазм, и он прижался ко мне, будто боялся, что я исчезну. А мне хотелось, чтобы Кас знал, что я никогда не исчезну.

— Я твой, Кас, — прошептал я. — Ты мой. И я твой. Всегда. Скажи, что ты знаешь это. Скажи.

— Знаю, Джуд, — ответил он тихо, почти успокаивающе. — Знаю.

Поскольку в моей жизни все всегда шло по одному и тому же сценарию, я должен был предвидеть, что случится дальше. События никогда не разворачивались медленно — мои трагедии всегда были стремительны, внезапны и обрушивались на меня, словно молнии среди ясного неба. И эта не стала исключением.