20

У Баста и Эмми были билеты на стендап для взрослых на другой стороне Темзы, и пока они собирались, я позвонил Кену, продиктовал адрес и попросил прислать за нами машину.

Я не был трезв, но и близко не так пьян, как обычно после наших попоек с Бастом в Оксфорде. Было очевидно, что Баст не понравился Каспиену. Тот едва удостаивал глупые шутки моего друга полуулыбкой, не говоря уже о смехе, и отвечал на вопросы короткими, односложными фразами. Я списал это на несовместимость характеров: Баст — шумный и неугомонный, а Кас — сдержанный, холодный, собранный.

Но чем больше Кас пил, тем угрюмее и отстраненнее становился. Я нечасто бывал с ним в компании других людей — пожалуй, только Гидеона и Люка, — и никогда не видел его пьяным, поэтому решил, что дело в обстановке.

— Хочешь подождать машину на улице? — спросил я.

Солнце еще не зашло; на нас падали яркие лучи, и Кас так и не снял солнцезащитные очки. Если бы я видел его глаза, то, наверное, сразу понял бы, насколько он пьян. Но я не видел. Поэтому удивился, когда он встал — и тут же завалился назад, прямо на меня. Пришлось удержать его, обхватив руками за плечи. Он снова сел.

— Похоже, я пьян, — произнес он с предельной серьезностью, будто судья на заседании.

— Слава богу, — выдохнул я. — Если бы ты выдул столько джина и остался трезвым, я бы усомнился, что ты вообще человек.

— Поможешь мне? — попросил он и предпринял вторую попытку подняться.

Я обхватил его за талию и повел сквозь плотную толпу, прижав к себе чуть сильнее, когда мы спускались по ступеням. Его тело было расслабленным и теплым, и я изо всех сил старался не думать о том, что снова чувствую его так близко — его вес, его дыхание, — что он снова нуждается во мне, пусть всего на мгновение, и только для того, чтобы не упасть.

На улице было шумно. Я прислонил его спиной к стене бара и встал рядом, чтобы он не завалился. Через секунду его голова опустилась мне на плечо, и я сделал вид, будто так и должно быть.

— Твой друг — редкостный мудак, — через минуту выдал Кас — на удивление четко.

— Серьезно? Ну, большинству людей он нравится.

— Большинство людей — идиоты.

Я хмыкнул.

— Он хороший парень. Просто немного перевозбуждается в компании новых людей. Как щенок лабрадора.

— Он шовинист.

— Бо-оже, как скажешь, — нахмурился я. — Джин делает тебя раздражительным. Приму к сведению.

— Он перебивал свою девушку при каждой возможности, дважды использовал сексистские выражения и чересчур высокого мнения о себе.

— Никто не идеален.

— Ты — идеален.

Я опустил взгляд, ожидая увидеть на его губах саркастичную ухмылку, но они сжались в тонкую линию, и из-за темных очков я не мог понять, издевается он или говорит всерьез.

Я рассмеялся:

— Так, ладно, кому-то больше не наливаем.

Он пробормотал что-то, чего я не разобрал, а потом вполне отчетливо захрапел.

Оказалось, Кас из тех, кто пьяным вырубается. Неожиданно. Я-то думал, он просто становится более язвительным и раздражительным.

Через некоторое время подъехал Рейндж Ровер, и мне пришлось вести Каса к машине, поддерживая рукой за поясницу. Я помог ему забраться внутрь и захлопнул дверцу. Он тут же сполз по сиденью и уткнулся лбом в стекло. Я потянулся пристегнуть ему ремень, после чего занялся своим.

Когда мы подъехали к дому Гидеона, мне пришлось легонько встряхнуть его, чтобы разбудить, отчего он вздрогнул так резко, будто я ударил его током.

— Эй, все в порядке, — успокоил я. — Мы дома.

Он снял очки, и я увидел, какими покрасневшими и стеклянными были его глаза. В них читалась смесь настороженности и стыда.

— Ладно, — сказал он и кивнул.

Я помог ему выйти. Пока поднимались по ступенькам, он выглядел почти трезвым, но едва мы пересекли порог, споткнулся и врезался в консольный столик у стены.

— Пойдем, уложим тебя в кровать, — сказал я, вновь подхватив его под локоть. Мы прошли по коридору в его спальню. Она была больше моей, с видом на зеленую улицу, в тонах морской волны, золота и темно-синего, что очень ему подходило.

Усадив его на край кровати, я отошел задвинуть шторы — комната погрузилась в мягкий полумрак. Затем включил лампу у дальней тумбы и подошел к другой стороне кровати.

Кас сидел неподвижно, положив здоровую руку на бедро и уставившись в одну точку. Когда я оказался перед ним, он поднял на меня голубые глаза, необычайно осознанные, несмотря на опьянение.

— Давай помогу, — сказал я, опускаясь на колени, чтобы развязать шнурки его кроссовок, которые сам же завязывал утром. Снял с него обувь, обхватив по очереди тонкие щиколотки. Я знал, что под носками они безволосые и хрупкие, с острыми углами выступающих суставов, а ступни — небольшие, аккуратные. — Раздевайся и ложись, ладно?

Если бы он не справился сам, я бы помог ему, конечно, но считал, что раздевать Каса — это уже перебор для моей психики, к этому нужно было морально подготовиться. Поэтому решил не подвергать себя такому испытанию без лишней необходимости.

Внезапно Кас подался вперед, и я в ужасе замер, решив, что он собирается меня поцеловать. Но он лишь коснулся лбом моего лба и глубоко вдохнул. Его дыхание было горячим и сладким от джина. У меня участился пульс.

— Я скучаю по тебе, — прошептал он так тихо, что это прозвучало как выдох.

Я застыл, не в силах ни дышать, ни пошевелиться, парализованный ноткой отчаяния в его голосе. Только по движению его губ я понял, что мне не показалось.

— Кас, — выдохнул я, закрывая глаза. Это было слишком. Слишком ошеломляюще. Слишком невозможно.

— Джуд, пожалуйста, — прошептал он и наклонил голову, приближая губы к моим.

Я и не подозревал, что во мне есть силы сопротивляться ему. Но, видимо, за эти годы разум и сердце все-таки нарастили тонкий слой самосохранения, и мне удалось мягко оттолкнуть его.

— Сейчас принесу тебе воды и аспирин на утро, — сказал я и встал.

Зашел в его ванную и включил воду, не глядя на себя в зеркало, затем принялся искать таблетки в его косметичке. Среди кремов и лосьонов нашлись три аптечных пузырька. Один — с сильнодействующим известным обезболивающим, которое, как я знал, нельзя принимать с алкоголем. Другие два... я не сразу понял, пока не прочитал этикетку. Лекарства от депрессии и тревожности.

В тот момент мой мир перевернулся, и посыпались вещи, не укладывающиеся ни в какое понимание. Я быстро запихнул все обратно в косметичку и застегнул молнию, чувствуя неловкость и вину, будто вторгся туда, куда не имел права. Захотел бы он, чтобы я это знал?

Нет. Конечно, нет. Будь он сейчас трезвым, наверняка уже влетел бы сюда, разъяренный тем, что я роюсь в его вещах.

Я вспомнил, что в общей ванной полно всего от головной боли, и решил поискать что-то там.

Когда вернулся, он уже лежал на спине, с закрытыми глазами. Я оставил стакан воды и обезболивающее на тумбочке и повернулся, чтобы уйти.

— Останься, — прошептал Кас, открыв глаза. — Просто полежи рядом. Не бойся, я больше не полезу с поцелуями.

Уголки его губ изогнулись в горькой усмешке, что придало фразе смысл «не бойся, я больше не опущусь до того, чтобы попытаться».

Я обошел кровать и лег с другой стороны. Он сел, осушил почти весь стакан, потом снова откинулся на подушку и повернулся ко мне. Я тоже перелег на бок, лицом к нему.

Его глаза были закрыты.

Мы не касались друг друга, даже не лежали близко — кровать была огромной, — но все равно ощущалась щемящая душу интимность. Вот он — идеальный момент, чтобы спросить про таблетки, про то, что с ним происходит, зачем они ему, как он себя на самом деле чувствует. Но я не решился. Боялся — не только его, но и того, что узнаю. Неужели он несчастлив? Страдает? Потому что если да, это все изменит. А я не знал, как с этим жить.

Мне нужна была уверенность, что он счастлив. Потому что моя тоска по нему, как и процесс примирения с его уходом держались на убеждении, что он доволен своим выбором. Что он кайфует от комфортной жизни с Блэквеллом, в другой гребаной части мира, и ни о чем не жалеет. Я не хотел слышать, что это было ошибкой. Потому что это значило бы, что все эти годы мы оба были несчастны напрасно.

— Я часто думаю об этом, — произнес Каспиен полусонно. — О той ночи в Оксфорде. Наверное, чаще, чем должен.

Меня пронзила дрожь. Чувство вины и раскаяния боролись с постыдным, невыносимым желанием, которое я всегда испытывал рядом с ним.

— Прости, мне так жаль, — сказал я.

Он открыл глаза.

— А мне — нет.

Я перестал дышать, сраженный огнем в его глазах. Он был пьян. Все знают, что пьяным бредням верить не стоит. Но это не мешало мне хотеть верить.

— Это было... — начал я.

Как вообще объяснить свои чувства по поводу той ночи именно ему?

— Это было не так, как я себе представлял. И мне стыдно. Стыдно за то, каким я был в ту ночь. Просто... — Я так отчаянно тебя хотел. И так же сильно ненавидел. Но любил тебя еще сильнее.

Очевидно же, что он понимал все это без слов. Поэтому я замолчал, не желая снова оголять перед ним сердце, которое он уже дважды растоптал.

— А как ты себе это представлял? — спросил он.

Идеально. Нежно. Как что-то, что могло бы изменить мою жизнь.

Я попытался улыбнуться:

— Тебе лучше не знать.

Он будто снова хотел попросить меня рассказать, но вместо этого произнес:

— Ты смотришь на меня не так, как раньше.

Потому что я боюсь.

— Ну наконец-то, — выдавил я сквозь слабую улыбку.

На его лице промелькнуло странное, растерянное выражение, после чего он закрыл глаза и начал дышать ровно, глубоко, проваливаясь в пьяный сон.

Я долго лежал, разглядывая его лицо. Прокручивал в голове его слова и действия, пытаясь понять, что значит каждое их них. Он приехал внезапно, без Блэквелла. Сказал, что скучает. Пытался поцеловать меня. Утверждал, что у него все в порядке — но содержимое его косметички говорило об обратном. Он хочет уйти от него? А если да... то что дальше? Я даже не смел надеяться.

В итоге решил завтра спросить его прямо. Не упоминать таблетки, но дать понять, что я рядом и что он может довериться мне, если захочет. Если ему это нужно.

Проснулся я ранним утром — его рядом уже не было. Когда поднялся, услышал звуки снизу. Кас стоял у кухонной стойки и размешивал что-то дымящееся в кружке.

— Похмелье? — спросил я.

Он поднял взгляд и покачал головой.

— У меня не бывает похмелья.

— Никогда?

— Никогда.

— А еще говорят, что Бог не выбирает любимчиков, — угрюмо пробормотал я, наливая себе стакан воды и подходя ближе, чтобы заглянуть в его кружку. Оттуда пахло чем-то цитрусовым.

— Чай с лимоном и имбирем, — сказал он, поднимая кружку. И, не оглядываясь, направился к лестнице. Уже на полпути бросил через плечо: — Спокойной ночи, Джуд.