III. Queen for queen

«Если хочешь парить со стервятниками, То придется глотать кости»— Motionless in White

Павлинье перо разрезает серость мира.

Яркое, переливчатое, оскорбительно прекрасное.

Позирует, прислоняется к косяку с небрежной грацией, точно это не дверь в кабинет куратора, а вход в его личный будуар. Руки в перчатках лежат на груди, пальцы чуть постукивают по локтю в такт несуществующей мелодии — увертюре к собственному появлению.

Темно-синий, почти черный бархат ночи костюма впитывает в себя все взгляды и, кажется, отсвет несуществующих люстр, безупречно струится по фигуре, подчеркивает плечи и спину, не стесняет их широты. Жилетка из серебристо-серого шелка с такого же цвета тонкой цепочкой часов. Брюки с безукоризненными стрелками, обувь из лакированной кожи, в которой отражаются тусклые лампы, как в лужах после дождя, - джентльмен может прийти в мятой рубашке, но никогда с грязными туфлями.

И, наконец, лицо для полумрака бальных залов и заговорщицких встреч: скульптурное, бледное, выточенное из слоновой кости. Темные волосы уложены с нарочитой небрежностью, будто их только что трепал легкий ветер с Темзы, а не подземная вентиляция. И наглая, вызывающая ухмылка.

Ни пылинки, ни намека на пот и сдавленное дыхание Улья. Точно человек, сотканный из другого воздуха — разреженного, пропитанного ароматами дорогого табака, старого коньяка и холодной, бездушной красоты.

И этим воздухом теперь заполняет обитель Картера.

Картер не шевелится, восковое лицо все так же не меняется. Только пальцы, лежащие на черной папке, слегка сжимаются, костяшки белеют — единственный признак раздражения, вмурованный в гладь спокойствия.

Кэтлин застывает в полуобороте, делается каменной статуей, и заточка внимания, направленная на инспектора, раздваивается и расщепляется новым присутствием. Чувствует опасность кожей спины, где мурашки встают дыбом, шеей, где напрягаются сухожилия. Взгляд леденеет и тяжеляет. Инстинкты внутри бушуют и заставляют напрячь все органы. Это яркое присутствие, точно вспышка молнии в темной комнате, жжет даже через затылок.

— Вы опаздываете на три минуты сорок семь секунд.

— Прошу прощения, мистер Картер, — делает легкий, почти шутливый полупоклон. — Я прибываю ровно тогда, когда мое появление становится кульминацией. А вы, как я вижу, уже заложили необходимый фундамент ужаса и бюрократии. Идеальный фон. Да и я был задержан. Весь наш орден так уныл, что его коридоры хочется изучать. Сравнить оттенки серого на стенах. Пока, кстати говоря, насчитал сорок девять... Это, знаете ли, затягивает.

И как всякая нечисть входит только после приглашения.

Отрывается от косяка, плывет походкой павлина, распускающего пышный хвост. Дает осмотреть и восторгаться им, упивается любым вниманием, будь то восхищенный взгляд или неодобрительный укор. И останавливается в паре шагов от Кэтлин.

— О-о, а вот и моя золушка, — тонкие губы трогает улыбка, непринужденная, радушная. И насквозь фальшивая, как позолота на дешевой бижутерии. — Вернон-младшая собственной персоной.

— Вернон, это Райли. Ваш оперативный партнер на задание «Черная Лилия». Райли, это Вернон. Ваша тактическая поддержка и причина, по которой вы не станете жертвой в особняке.

— О, простите меня! И где же мои манеры! Итак, милая моя золушка, я Райли. Твоя фея-крестная на ближайшие три дня. Не благодари, — кофейные глаза, как два отполированных камня, в которые кто-то вставил живые, насмешливые зрачки, с невежливостью обшаривают с ног до головы. Заставляют чувствовать взгляд физически, точно из них тянутся невидимые руки, скользящие по ее форме, по линиям плеч, по рукам, по лицу, с которого еще не стерлись следы напряжения.

И Кэтлин заталкивает инстинкты обратно в клетку тела, представляется, неохотно кивая. Молчит, разглядывая его с тем же выражением, с каким рассматривает цели.

— Какие мы серьезные. Расслабься, золушка, я кусаюсь реже, чем те, на кого мы охотимся.

Не дает времени вставить и слова и снова продолжает:

— Боже правый... — тихо, с почти благочестивым ужасом выдыхает. — Они же тебя совсем не кормят. Или кормят исключительно сухарями дисциплины и галлонами ненависти? Когда Картер сказал «наш умелый охотник», я представлял нечто... грозное. А передо мной... золушка, забрызганная грязью, чужой кровью и забитая мачехой-войной. И мечтающая, должно быть, о чем-то прекрасном. Только твоя хрустальная туфелька, милая... Твоя туфелька, боюсь, создана для того, чтобы ломать позвоночники, а не для менуэта. — Взгляд падает на ее грубые, практичные ботинки и возращается обратно. — Милая, ты хоть что-нибудь кроме убийств знаешь?

Тишина.

Окутывает черным туманом, становится тягучей, как сироп. Даже вечное тиканье часов на стене ошарашено умолкает.

И жгучее чувство поднимается по пищеводу горячей и разъедающей внутренности волной. В опасно близком миге от извержения застывает где-то в организме. Кэтлин не двигается, не моргает, просто смотрит на Райли своим пустым взглядом. Пустой после взрыва, где уже нет ударной волны, только выжженная земля.

И на подкорке сознания уже гогочет гнусавый насмешливый шепот: «убийца», «он прав», «кто ты?». Вновь подкрадывается сзади, обвивает в ледяные, точно могильный холод, объятия в кромешной тьме и сжимает пальцы на горле.

— Закончил? — вырывается пулей из автомата. Так же резко и угрожающе. — Если твоя задача — упражняться в остроумии, делай это в одиночку. Мне нужна информация, а не представление клоуна.

Смертельные объятия размыкаются, шепот растворяется.

А Райли замирает. На лице на миг мелькает нечто — не обида, скорее изумление иностранца, увидевшего, как туземец не падает ниц перед ним и его блестящими безделушками. Улыбка возвращается, но теперь в уголках теплится острая, заинтересованная искорка, раскаленная ситуацией.

— О, она еще и с характером! Восхитительно! — Чуть ли не присвистывает, хлопает в ладоши раз, резко, со звуком, похожим на выстрел маленького калибра. Однако даже в такой реакции ни следа от искренности. Оскал, скрытый под маской детского ребячества, никуда не исчезает. — Но, моя милая, забрызганная кровью золушка, остроумие — это не просто украшение. Это оружие. В мире, куда мы с тобой направляемся, язвительная шутка может убить куда вернее, чем твоя... — кивает головой в сторону пистолета у бедра, — твоя железяка. Там едят на завтрак таких, как ты. Съедают с потрохами, даже не поперхнувшись, и попросят добавки. А потом будут всю ночь танцевать на твоих костях.

И приближается. Близко. Куда ближе положенного. Кэтлин чувствует легкое головокружение, то ли от плотного облака духов, то ли от контраста — холодная ярость внутри и эта теплая, удушающая аура дороговизны и наглости снаружи.

Напыщенный павлин...

— Наша задача, — наклоняется к уху, продолжает, понизив голос до шепота, — не вломиться туда с боем. Наша задача — раствориться. Стать одним из них. Носить их маски. А для этого, милая Вернон, тебе придется снять свою. Твою удобную, привычную маску солдата. И под ней мы найдем... что? Хрупкую девушку? Призрака? Пустоту?

И рука в перчатке поднимается, ласково тянется к девичьей щеке...

И тут же зависает в воздухе.

Тело Кэтлин движется быстрее, чем взгляд успевает зафиксировать движение. Хватает запястье в воздухе, за пару сантиметров до цели. Пальцы смыкаются с неумолимой точностью тисков. Не дергает, не ломает. Просто останавливает и замораживает жест в пространстве.

Перчатка под пальцами тонкая, плотная. Теплая и живая кожа, пульс бьется ровно, чуть учащенно. Значит, все-таки не демоническая тварь. Живой человек... Не пугается, а совсем наоборот - заинтересовывается пуще прежнего.

— Прикоснешься, — Кэтлин не нарушает порядка, так же шепчет. Заглядывает прямо в наглые темно-карие глаза напарника, — и оставлю без руки. А потом засуну тебе в глотку. Чтобы меньше задавался лишними вопросами.

В кабинете тихо настолько, что слышно, как где-то на этаже ниже скрипят ржавые петли.

Картер наблюдает, не вмешиваясь, лицо остается непроницаемой маской. Но уголок его рта, может быть, вздрагивает на миллиметр.

Или это игра теней?

Райли не дергается, не пытается вырваться, даже инстинктивно. Позволяет руке висеть в жесткой хватке, изучая лицо Кэтлин. Серьезно. Впервые без издевки и желания поддеть.

— Прямо в глотку? — переспрашивает уже без тени прежней насмешки. — Интересный выбор. Болезненный и эффективный. Часто практикуешь, видимо. Ладно.

Кэтлин медленно высвобождает запястье, разжимает кольцо пальцев.

— Я тебя услышал, — отряхивает перчатку, будто попала пыль. — Пойдем, золушка. Пора начинать твое преображение. У нас есть всего лишь три дня, чтобы изменить тебя до неузнаваемости, выветрить запах пороха и ярости и научить парить.

— Мне нужны все данные, которые есть, — Кэтлин поворачивается обратно к Картеру. — Архивные отчеты, возможные связи, символика. Все.

Куратор наконец освобождается из воскового плена и подает признаки жизни. Шевелится, спешно открывает ящик стола, достает плотную папку.

— Все, что не засекречено, здесь. Остальное... вам предоставит Райли. Он наш эксперт по данному вопросу и потратил достаточно времени, чтобы знать их изнутри. Резюмирую: охотник номер 1854 отвечает за легенду, внедрение и сбор информации. Номер 1833— за тактическую безопасность и силовое решение в случае провала. Все необходимые документы и история будут предоставлены. Вернон, с этого момента вы поступаете в полное распоряжение Райли для подготовки. Тренировки, стрельбы, отчеты — откладываются. Ваша единственная задача на ближайшие семьдесят два часа — стать тем, кого пропустят в «Черную Лилию». Выполняйте его указания в рамках подготовки. Это приказ. Приказ санкционирован Советом.

Последние слова отзываются эхом, больно ударяются о стену и возвращаются обратно.

Кэтлин чувствует, как почва становится мягкой, податливой, превращается в вязкое болото и уходит из-под ног. Ее крепость, приказы, иерархия и ясность цели тонут. Подчинение этому... павлину.

Но приказ выше чувств. Приказ не подлежит обсуждению. Первостепенное значение имеют распоряжения, а не личное отношение. Она была охотником. Охотником — прежде всего. А потом уже кем-то еще. И если эта миссия и весь фарс поможет вычислить логово старейшин, заставить кровь брызнуть на стены их же позолоченного ада... Мысль об этом приглушает рев протеста внутри, пламя гнева немного затухает и угасает.

— Благодарю, мистер Картер! — Райли потирает руки, будто собираясь приступить к увлекательному эксперименту. — Не сомневайтесь. Я доставлю нашу... драгоценность в целости и сохранности. И даже слегка отполированную.

И все так же сладковато-ядовито обращается к Кэтлин:

— Золушка, не ешь с утра ничего тяжелого. И, пожалуйста, попробуй поспать. Мешки под глазами, конечно, добавляют трагизма, но мы стремимся к эстетике утонченной усталости, а не к облику загнанного зверя. Ах да, обучение начинается прямо сейчас. Прошу за мной.

Уже выходит, не оглядываясь. Абсолютно уверен в ее следовании и подчинении. Растворяется в полумраке коридора, оставляет длинный шлейф дорогого парфюма и ощущение надломанной тишины.

Кэтлин берет со стола приглашение. Тяжелая бумага, дорогая, с тиснением. Проводит пальцем по маске со стекающей из левого глаза рубиновой слезой.

Холодно.

И так же удушливо жарко от витавших мыслей, что будет на миссии? Что ее ждет? Чьи слезы прольются в ту ночь?

Разворачивается и идет за Райли. А внутри все сопротивляется и кричит.

†††

Белая ворона в стае своих же сородичей. Нет, точнее — лабораторная крыса, которую ведут на новый, изощренный вид пытки.

Райли парит впереди над грязным решетчатым полом. Движения плавные, почти бесшумные. Ни солдатской выправки, ни звериной готовности к броску. Походка человека, привыкшего, что пространство уступает ему дорогу по праву рождения. Кажется, его лакированные туфли даже не касаются металла, боясь запятнать подошвы не столько грязью, сколько самой атмосферой этого места.

Не оглядывается, не проверяет, идет ли она за ним. Эта абсолютная, раздражающая уверенность жжет сильнее всего. Пижон.

Минуют столовую. Всплеск голосов, клубы пара, запах жареного жира и чая теперь кажутся Кэтлин миражом, запретной зоной нормальности. Райли даже не замедляет шага, лишь его слегка вздернутый нос вздрагивает, будто уловив в воздухе ноту плесени в дорогом блюде.

— Знаешь, — голос легко режет гул вентиляции, — я всегда считал, что прием пищи — это акт эстетический. Ритуал, сравнимый с охотой. Есть своя красота в выборе ножа, в температуре вина, в том, как нож рассекает плоть стейка... Но то, что готовят здесь... Здесь даже моя железная выдержка пасует. Иногда я завидую вампирам — им хотя бы не нужно это жевать.

Кэтлин молчит. Что он несет? В конце концов, она ведь не обязана слушать его. Он всего лишь боевой товарищ. И боевой ли? Он вообще когда-нибудь держал в руках оружие? Или эти аккуратные ручки только подпиливают ногти?

— Молчишь? — бросает взгляд через плечо. В полумраке не разглядеть выражения лица, но Кэтлин и не нужно видеть: точно знает, что проклятая ухмылка не сходит с губ. — Прекрасная тактика. Молчание выдает либо глубину мысли, либо совершенную пустоту. Дай-ка угадаю с трех раз... Ты сейчас обдумываешь, как бы по-тихому свернуть мне шею в следующем повороте.

— С четвертого раза угадаешь, — бормочет себе под нос.

И плечи напарника слегка вздрагивают от беззвучного смеха.

— О, в ней есть чувство юмора! Прорыв! Занесем в протокол: субъект демонстрирует зачатки сарказма. Возможно, не безнадежна. Я-то уже смирился со смертью от скуки.

Сворачивает в боковой тоннель, который Кэтлин знает смутно. Здесь меньше света, больше сырости. Трубы на стенах пухнут от ржавчины, точно варикозные вены.

Райли останавливается перед неприметной, точно такой же, как и сотни других дверей в казарменном крыле, дверью с номером «18:54».

— Моя скромная обитель, — объявляет и толкает дверь.

Если это скромность, то Кэтлин живет хуже подвальной мыши.

Разноцветный ад. Контраст бьет по глазам, как яркий свет после долгой тьмы.

Стеллажи до потолка гнутся под тяжестью пестроты костюмов, платьев, коробок с обувью. На вешалках — пальто, плащи, накидки из тканей, отливающих в полумраке шелком, бархатом, затканной парчой. На массивном столе, заваленном бумагами, стоит трюмо с тремя зеркалами, окаймленное лампочками, а поверх - обвитое длинным жемчужным ожерельем, как в театральной гримерной. На полках — легионы флаконов, банок с гримом, парики. Целый стенд с париками — белокурые, рыжие, черные как смоль, серебристые. Десятки, сотни масок: венецианские, с длинными носами, театральные, наполовину закрытые, звериные морды из кожи.

И самое поразительное — стены. Не бетонные, а оклеенные обоями. Клочьями дорогих обоев с витиеватыми узорами, бархатных тканей, зеркал в золоченых рамах, которые отражают этот безумный калейдоскоп под разными углами, умножая хаос до бесконечности. В углу застыл манекен в пышном кринолине с гордо восседающем на плече чучеле ворона со стеклянными, слишком живыми для подделки глазами.

Зачем вообще мог понадобиться такой костюм?

Зачем вообще столько вещей? Жизни не хватит, чтобы все поносить.

В воздухе висит запах нафталина, старой пыли, парфюмерии и еще чего-то сладковатого-гнилостного, как увядшие цветы в вазе, которую забыли сменить.

Райли делает широкий, театральный поклон.

— Добро пожаловать в мою мастерскую. Здесь рождаются легенды и хоронят личности. Здесь стираются грани. Здесь, моя дорогая золушка, ты умрешь. Но не бойся, ненадолго. Чтобы воскреснуть в новом, ослепительном амплуа. Я тебя приодену.

Кэтлин замирает на пороге. Хаос красивых, ненужных вещей давит сильнее строгой геометрии ее камеры. Это беспорядок, живой, дышащий, в нем можно потеряться и задохнуться, словно в лабиринте.

Что за вычурный ад?

И как же идеально вписывается сюда Райли.

— Входи, не робей, — напарник сбрасывает пиджак, по-хозяйски вешает на спинку вольтеровского кресла. Под пиджаком белоснежная рубашка, безупречная, как первый снег. Закатывает рукава, обнажая жилистые предплечья. На левом, чуть выше запястья, ровные, тонкие шрамы, словно от лезвия бритвы. Неожиданно для такого щегола. Улавливает повышенное внимание:— Самая банальная история. Поверь, разочаруешься.

И Кэтлин снова переводит фокус внимания на наряды. Взгляд порхает бабочкой от одного изделия к другому и недоверчиво упивается в напарника.

— Ты что думала, что мы на Сэвиль-Роу отправимся? Прости, милая, но ни одно ателье не сможет сравниться с моей мастерской.

Райли восседает на своем троне, удобно разваливается и довольная, гордая улыбка трогает губы. Упивается вниманием.

— Первое правило перевоплощения: чтобы сыграть кого-то, нужно сначала убить в себе себя. Ну, или запереть в самом дальнем чулане сознания. Готова запереть свою внутреннюю громилу, Кэтлин Вернон?

Впервые называет полным именем. Странно-интимно в этой пыльной полутьме. И отрезвляюще.

— Нет, — делает шаг внутрь и дверь захлопывается, словно разделяея прежний мир и нынешний. — Но приказ есть приказ.

— Боже, как это по-уставному. Трогательно и удручающе одновременно, — Райли подходит к стеллажу, нежно проводит пальцами по ряду платьев, будто перебирая струны арфы. — Ладно. Начнем с азов. С внешнего вида. Ты — орудие. Но даже орудия бывают разными. Твой текущий вид — кувалда. Грубая, эффективная, но для балов непригодная. Нам нужен стилет. Изящный, скрытый, смертельный. Но для начала... снимем ржавчину.

Поворачивается, и взгляд становится холодно-оценивающим. Смотрит не как на женщину, а как на холст. На шарнирную куклу, которую нужно одеть в платьице, причесать, разукрасить и поставить с таким наклоном головы и застывшим выражением лица, как хочется кукольнику.

— Рост — подходит. Не слишком высокая и не слишком низкая, не будешь выделяться. Сложение... не столь угловатое, как я предполагал, но все же есть. Может, даже к лучшему. У них нынче в моде андрогинность. Ты не будешь похожа на их изнеженных парниковых кукол, а будешь смотреться как... как прирученный сокол в шелках. В этом есть своя пикантность.

Кэтлин молчит, стиснув зубы. Сокол? Ее, охотницу, сравнивают с птицей в клетке?

— Лицо, — продолжает, приближаясь. Кэтлин не отступает, смело встречает его взгляд. — Лицо интересное, если расслабить. Мягкие черты, пухлые губы, волосы... — берет прядь и слегка поглаживает.

Кэтлин вздрагивает на миг. Мышцы шеи напрягаются, и заставляет себя не отдернуть голову. Смотрит в стену, ровно, пусто. Считает про себя: раз, два, три. Его пальцы все еще в ее волосах. Четыре, пять. Наконец он убирает руку:

— Моя белая овечка, почти что Дездемона. Но глаза... выдают тебя. Чересчур много в них всего: и ярость, и боль, и пустота. Не зря говорят, зеркало души. Это надо скрыть и притушить, сделать взгляд томным и пресыщенным. Даже несмотря на то, что мы будем в масках. Ты на меня, на человека, смотришь, как на врага, а уж на вампиров...

— Может, мне еще пить и сплетничать с ними?

— О, заговорила! — Райли отпускает прядь. — Дорогая, все твое нутро на время задания не принадлежит тебе. Они — собственность легенды. Как и твое лицо, голос, тело. Все. Ты отдаешь их мне в распоряжение. Понимаешь? Одна выбивающаяся деталь - и вся миссия полетела. Это не обсуждается.

Неожиданно появляется холодный, металлический отблеск. Перо светит не только своей пышностью и вычурностью, но обнажает еще один оттенок: оттенок серьезности. Райли говорит без тени привычной насмешки и голос тверд, как отточенная сталь. Наконец-то серьезность, что присуща настоящему охотнику. Так неожиданно ни следа от фата, что Кэтлин молча и быстро, будто боится сломать хрупкую действительность, кивает.

Может, не так уж и безнадежен этот пижон...

— Отлично, — но в интонации снова проскальзывает предательское легкомыслие. — Тогда приступим. Раздевайся.

— Что?

— До белья. Мне нужно оценить материал. Подобрать основу для костюма. Не волнуйся, — губы растягиваются в ухмылке, — я не стану приставать. Во-первых, это непрофессионально. Во-вторых, мой вкус... немного другой. В-третьих, я видел, как ты обращаешься с теми, кто нарушает твои границы. Не горю желанием проверять прочность своих костей еще раз.

Приказ есть приказ. Кэтлин начинает расстегивать одежду. Раз пуговица, два, три...

Райли отворачивается к столу, роется в коробках, давая притворную приватность. Но Кэтлин знает — это иллюзия. Он все контролирует.

Снимает куртку, свитер, ботинки, штаны. Остается в простом темном топе и шортах. Стоит посреди комнаты, скрестив руки, пытаясь подавить дрожь. Кожа покрывается мурашками — не столько от холода, сколько от ощущения, что сдирают не только одежду, но и защитную оболочку. Стискивает зубы, глядит в стену, чтобы не видеть отражения в зеркалах. Потому что в них — не она. Пока еще не она.

Райли оборачивается. Взгляд скользит по ней, быстрый, клинический. Не задерживается ни на чем, ни на одной части тела...

— Милая моя, а ты удивительно послушна. Без лишних пререканий разделась. Что, частенько приходи... — осекается, встречая ее взгляд. — Кхм, забудем. Мускулатура развита, но не перекачана. Плюс. Осанка... слишком прямая, жесткая. Научим сутулиться изящно, как будто тебе в тягость бремя собственного совершенства. Пару шрамов... часть скроем тональными средствами, часть — тканью. Не страшно. У некоторых из них тоже есть шрамы. Следы прошлых игр. Или не прячь. Это добавляет перца. Скажешь, от любовника досталось. Теперь повернись.

Кэтлин поворачивается, смотрит в зеркало трюмо. Видит отражение — бледное, напряженное лицо, тело, застывшее в несвойственной позе покорности. А за спиной Райли. Дергает за ниточки и изучает, как скульптор глыбу мрамора.

— Да, — шепчет скорее себе. — Из этого можно сделать нечто... запоминающееся, не куклу и не жертву. Нечто среднее между гостьей и грозящей тенью. Идеально.

И снимает мерки. Длинные пальцы с измерительной лентой двигаются по телу. Каждое прикосновение профессионально, безлично, но от этого не менее невыносимо. Кэтлин смотрит в стену, считая про себя патроны в магазине. Раз, два, три... Райли прикасается к бедрам — не дергается, только сжимает зубы так, что скулы сводит. Четыре, пять... Поднимается выше.

И останавливается.

— Это, — запинается на секунду, — Полагаю, золушка, на миссии без подвесок?

Кэтлин не сразу понимает, в чем дело. И только опустив взгляд к груди замечает: серебряное сердце, пронзенное гвоздем. Маленькое, почти незаметное. На обороте - едва различимые инициалы. Вот и весь кулон. За столько лет он стал частью ее, ее тела, вжился в кожу, прирос и стал неотделимым, что порой забывает о его существовании. Их фамильный кулон. Семьи Вернон. Единственное, что у нее было и что она крепко сжимала в руках, когда только попала в Орден много лет назад. И единственная память об отце...

Пальцы сами тянутся, сжимают сердце в кулаке. Теплое и живое. Она кивает и разжимает пальцы, только когда Райли отворачивается.

— Так банально и, тем не менее, так символично. Интересно.

И Кэтлин снова беззвучным укором заставляет умолкнуть.

Райли подходит к стеллажу, снимает платье из тяжелого шелка, с длинными рукавами и высоким воротом.

— Примерь. Посмотрим, как ляжет ткань и уже будем решать, что сшить тебе. Размер, полагаю, сойдет.

Протягивает платье, не глядя. Кэтлин берет. Ткань прохладная, тяжелая, мягкая... Никогда не носила ничего подобного.

— Шить?

— А ты что и впрямь думала, золушка, что все эти наряды по мановению волшебной палочки появляются?

— Ты... сам?

— Не могу доверить дилетантам такую работу. Слишком уж я люблю, чтобы все было на высшем уровне. Броня из шелка, кольчуга из кружева, оружие, замаскированное под украшения Все должно быть безупречно. Меняйся там. — Кивает на ширму в углу, задрапированную темным бархатом. — И не порви. Пережило две войны и одного вампира-критика. Ценю.

Кэтлин идет за ширму. Но не сразу примеряет, только держит в руках и смотрит: такое красивое платье и такое хрупкое. Процесс облачения — новое сражение. Аккуратное сражение, где неосторожное движение грозит подорвать треском ткани... Дурацкая молния сзади, которую не может застегнуть, и непривычное ощущение ткани, облегающей бедра и свободной в других местах. Выходит, чувствуя себя нелепо. Как если бы на волка вдруг нацепили чепчик.

Райли, устроившийся в кресле с чашкой чая (когда он успел?), поднимает взгляд. Чашка чуть вздрагивает, звонко стукнувшись о блюдце.

— Что ж, — говорит после небольшой паузы. — Весьма интересно. Из грубой огранки — хоть и фальшивый, но бриллиант. Почти не отличить.

Встает, подходит, чтобы помочь. Кэтлин чувствует тепло тела даже сквозь ткань платья. Пальцы застегивают молнию — легкие, быстрые, не касаются кожи. Почти. Один раз, когда ткань застревает, тянет сильнее, и костяшки пальцев скользят по голой спине. Кэтлин замирает. И то же напарник. Отступает быстро, будто пламенем обжигают. Миг смотрит на свои руки, на перчатки, скрывающие шрамы — и прячет в карманы.

— Готово. Платье сидит... не так, как на манекене. Оно сидит на тебе. Подчеркивает плечи, талию, но не скрывает силу. Ты выглядишь как воин в трауре или как аристократка, знающая вес кинжала. Хорошо. Неожиданно. Этим можно играть.

Подводит к трюмо, заставляет смотреть.

— Видишь? Это еще не она. Но уже не ты. Это переходное существо. Запомни это чувство. Чувство кожи под шелком и силы под покровом изящества. Теперь сядь.

Усаживает на стул перед зеркалом, включает лампы. Яркий свет бьет в лицо, заставляя щуриться. Кэтлин видит каждую пору, каждую морщинку усталости, каждый синяк бессонных ночей под глазами.

Райли стоит сзади, их взгляды встречаются в зеркале.

— Теперь лицо. Закрой глаза и не дергайся. Первый урок: грим — не краска. Это вторая кожа. Дышит, но скрывает все. Расслабься или сделай вид.

Закрывает глаза. Чувствует прикосновение кисти. Должно быть, крем, потом пудра или как там ее... Движения уверенные, быстрые. Он молчит, сосредоточен. Тишину нарушают лишь его ровное дыхание и шуршание кистей.

— Кто ты? — вдруг прямо у уха, тихо.

Кэтлин вздрагивает.

— Что?

— На балу. Кто ты? Тебя будут спрашивать. У тебя должна быть легенда. Имя, история, причина присутствия. Давай, придумай сейчас.

Открывает глаза, смотрит на свое меняющееся отражение. Резкость сглаживается, черты становятся утонченными, отстраненными. Так непривычно...

— Я... не знаю.

— Не знаешь? Отлично. Значит, ты — таинственная дочь разорившегося восточноевропейского графа. Или вдова молодого промышленника, погибшего загадочно. Или художница, ищущая вдохновения в темных водах общества. Выбирай, но быстро. Твоя жизнь там будет зависеть от убедительности сказки.

— Художница, — выдает Кэтлин первое, что приходит. Вспоминает Генри, его «творчество». Тошнит, но логично.

— Художница, — повторяет Райли, в голосе — одобрение. — Хорошо. Богемно, позволяет быть странной. Имя?

— Патриция, — говорит Кэтлин. Имя всплывает из глубин, само собой. Отзывается где-то под ребрами глухой болью, будто наступила на что-то острое в темноте. Чье? Неизвестно.

— Патриция Вольф... Немецкие корни, намек на мистику, связь с лесными тварями. Идеально. Ты — Патриция Вольф, художница, работающая с темой смерти и перерождения. Ищешь новые лица для полотен. Тебя пригласил... барон фон Штарк, меценат. Он мой старый знакомый. Я буду твоим спутником — писателем. Зря я «творец песен», что ли? Да и какая романтика: художник и писатель. Я буду твоим... покровителем и любовником.

— Любовником?

— Обязательно. Иначе мое общество будет выглядеть странно. Не волнуйся, это часть легенды. Я не стану требовать супружеских прав. Хотя, — наклоняется, поправляет выбившуюся прядь волос, — если захочешь попробовать меня соблазнить... Уверен, это будет забавное зрелище.

Кэтлин резко разворачивается, но он уже отошел, продолжая работу.

— Шутка, золушка, шутка. Дыши. Запомни: на балу ты говоришь мало. Смотришь и наблюдаешь. Твои глаза — главное оружие. Они должны выражать не жажду убийства, а холодное, аналитическое любопытство коллекционера. Ты разглядываешь их как объекты для будущих картин. Это даст право молчать, отворачиваться и оправдает твою странность. Попробуй посмотреть на меня, не как на цель, а как на фон. Как на дорогую, но безвкусную вазу.

И Кэтлин пытается сделать то, что он просил — сделать его неважным. Фоном. Но взгляд, годами тренированный выхватывать малейшую деталь, оценивать расстояние, силу, намерение, цеплялся за все: за идеальную линию бровей, за легкую асимметрию улыбки (искусственную или настоящую?), за едва уловимую пульсацию вены на шее. Он не фон. Он угроза, загадка. И загадки нужно было решать. Обычно — уничтожением.

— Подумай о чем-то скучном. О... об отчете Картера, о бесконечных коридорах Улья, о вкусе каши.

Срабатывает: взгляд на мгновение мутнеет, становится рассеянным. Перед глазами длинная очередь в столовой, бесконечные разговоры и сплетни других охотников...

— Вот! Запомни это ощущение. Это твоя новая броня. Броня скучающей аристократки, которой все до лампочки.

— А если спросят о технике? О живописи? — спрашивает Кэтлин, стараясь не шевелиться.

— Скажешь, что работаешь в смешанной технике. Используешь не только краски, но и материалы. Пыль, ржавчину, высушенные лепестки, да хоть слепки зубов и стеклянные протезы. Это их заинтригует и напугает. Они обожают, когда искусство граничит со смертью. Теперь молчи. Моя любимая часть.

Красит губы, вырисовывает четкий контур, заполняет ярким цветом.

Кэтлин смотрит в зеркало. Там - кто-то с бледным, бесстрастным лицом, затуманенными глазами и алыми губами смотрит на нее. Идеальная, красивая, пугающая и одновременно манящая.

— Вот, — Райли откладывает кисть. — Гляди, это Патриция Вольф. Твоя новая кожа. Нравится?

Кэтлин молчит. Не нравится. Неуютно. Эта девушка в зеркале с ее чертами лица, но такая чужая... И выглядит так, как должна, чтобы войти в их мир.

— Готова, — говорит она голосом Патриции — тихим, слегка хрипловатым, бесцветным.

Райли улыбается, и в улыбке впервые — удовлетворение, а не насмешка.

— Нет, дорогая. Это только начало. Остальное — походка, жесты, умение держать бокал, смеяться, вздыхать, поддерживать разговор о последней выставке.

Хлопает в ладоши.

— Встань и пройдись. Патриция Вольф не марширует. Она... парит, аки лебедь. Ее шаги легки, будто она боится раздавить хрустальные грезы. Попробуй.

Кэтлин встает. Платье шелестит, точно осенний лист на ветру. Делает шаг. И еще. Походка тяжела, уверенна, солдатская. Райли хмурится.

— Нет. Ты не идешь на патруль. Ты идешь покорять сердца. Представь, что на голове несешь стакан, полный яда. Разольешь — умрешь. Расслабь плечи. Представь, что между лопатками у тебя не рюкзак со снаряжением, а крылья бабочки. Хрупкие. Ты боишься их повредить.

Медленно, с видимым усилием, как будто преодолевая незримое сопротивление стали, плечи Кэтлин опускаются на миллиметр. Спина чуть сгинается, теряя идеальную армейскую прямоту.

Это ерунда. Поэтическая чепуха. Но почему-то слова, произнеспнные спокойно, без издевки, срабатывают.

Кэтлин делает глубокий вдох В голове сам по себе проносится голос Аарона: «Доверься телу. Тело знает».

Крылья. Хрупкость. Опасность. Шаг. Другой. Медленнее. Плавнее. Движение от бедер.

— Лучше. Ужасно, но лучше. Теперь руки. Держишь, будто собираешься кого-то задушить. Расслабь, пусть висят свободно, изящно. Кончики пальцев чуть присогнуты. Да. Теперь подойди к столу. Это столик на балу. Возьми воображаемый бокал. Не так! Ты берешь гранату, чтобы дернуть чеку. Мизинец отставь. Легко. Бокал хрупок. Держи за ножку, двумя пальцами. Вот так.

Поправляет ее руки. Кэтлин повторяет.

Снова и снова.

Бокал.

Походка.

Улыбка беззубая, лишь изгиб губ.

Взгляд сквозь собеседника, вникуда.

Дыхание ровное, неглубокое.

Часы летят с неимоверной скоростью. Кэтлин погружается в гипнотическое состояние перевоплощения и перестает быть собой. И отражение в зеркале окончательно размывается, теперь она — Патриция. Кукла, за ниточки которой умело тянет Райли.

Наконец, кукловод останавливает.

— Достаточно на сегодня. Хороший прогресс для первого дня. Но это капля. Завтра — речь и легенда. Выучишь биографию до мелочей. Имена картин - мои выдумки, места выставок, вкусы, предпочтения. А сейчас... переоденься. На сегодня спектакль окончен. Остался один штрих: лицо Патриции — это только половина. Вторая половина спрячется за маской. Так что, выбирай.

Кэтлин подходит ближе.

Маски смотрят на нее со стен, с полок, с манекенов. Десятки пустых глазниц, сотни перьев и страз, бархат и кружево, позолота и серебро. Венецианские — Пьеро, Тарталья и Арлекин, театральные — на палочке, с прорезями для глаз, похожие на улыбки чеширских котов. Полумаски, закрывающие только верхнюю половину лица, и полные, оставляющие лишь щелку для глаз.

Проводит пальцами по одной — белое кружево. Но слишком нежное, слишком девичье. Райли хмыкает за спиной, но молчит.

Кэтлин убирает руку. Идет дальше.

Вот черная, лакированная, с острыми углами — под нее хочется вжать голову в плечи, стать меньше. Вот алая, в стразах, крикливая — для той, кто любит быть в центре. Вот серебряная, с прорезями, похожими на слезы.

И Кэтлин задерживается.

Пальцы касаются металла. Холодный, гладкий. Под пальцами — едва заметная рябь, будто кто-то царапал, а потом зашлифовал. Кэтлин переворачивает.

С внутренней стороны — буквы. Выцарапанные, почти не читаемые «Л», «М». Старые, неровные — их выводил не мастер, а тот, кто держал ее в темноте, на ощупь, может быть, в последний раз.

Смотрит на маску в своих руках и отчего-то не может отложить. Манит к себе неведомой силой.

— Примерь, — Райли уже рядом. Не слышала, как подошел.

Кэтлин подносит маску к лицу. Холод ложится на скулы, на переносицу. Прорези совпадают с глазами. Мир сужается до двух темных щелей.

Серебряная кожа, тени вместо глаз, — только металл, гладкий и безжалостный. И в этом чужом узнает себя больше, чем в том лице, которое красил Райли.

— Интересный выбор, — голос напарника тихий, почти задумчивый. — Ты всегда выбираешь то, за чем нужно ухаживать? Серебро быстро тускнеет без полировки.

Кэтлин молчит. Смотрит на свое отражение в прорезях. Пальцы все еще держат маску, не хотят снимать.

— Кто я теперь? — спрашивает у зеркальной поверхности.

Райли подходит сзади. В зеркале стоят рядом — она в маске, он без. Две тени в мастерской, полной чужих лиц. На секунду Кэтлин кажется, что он смотрит не на нее, а сквозь серебро — на то, что под ним. На ту, кем она станет.

— Патриция Вольф. — Смотрит на маску, — Хороший выбор. Носи честью.

Касается ее плеча — легко, почти невесомо.

— А если не повезет?

— Тогда смерть найдет тебя, — убирает руку. — Но это уже не моя забота. Я только шью маски. Носить их — твоя работа. Забирай и заканчиваем.

Явно не желает продолжать. Да и Кэтлин тоже. Только словно вынырнув из-под воды, глубоко вдыхает. Чувствует усталость, напряжение в мышцах — но иную. Не от боя, от постоянного контроля, удержания неестественной позы.

Идет за ширму, снимает платье, с облегчением надевает форму. Грубая, знакомая ткань возвращает к реальности. Но что есть реальность? Переулок с кровью? Эта комната с зеркалами? Или камера с идеальной геометрией?

Выходя, видит: Райли сидит в кресле, с чашкой, смотрит на нее задумчиво.

— Что?

— Ничего. Наблюдаю, как охотница возвращается в свою шкуру. Интересно. Как змея, заползающая в кожу, которую только что сбросила.

Кэтлин молча берет приглашение со стола.

— До завтра, овечка. Или, если угодно, золушка. Выбор за тобой.

Не отвечает и выходит. Дверь за спиной закрывается с мягким щелчком — и сразу тишина. Холодный воздух Улья бьет в лицо, смывая сладкую вонь духов. Кэтлин глубоко вдыхает, но даже привычный запах масла и мирры кажется чужим.

Идет к себе. Но ноги сами плетут туда, где гудит жар, где пахнет металлом и кожей и дверь всегда приоткрыта.

По обычаю входит без стука. Аарон у верстака что-то полирует даже в это время. Настоящий трудяга. Не оборачивается и говорит из-за спины:

— Слышал, к тебе приставили щенка, охотница.

— Не щенка. Павлина, — поправляет Кэтлин, опускаясь на ящик. Усталость охватывает с головой. Удивительно: накатывает именно здесь. Стоит войти в это логово и чувства точно обнажаются.

— Павлины тоже бывают с острым клювом. Яркое оперение просто отвлекает, — Аарон кладет инструмент, поворачивается. — И? Как уроки красоты?

Кэтлин хочет выругаться, однако лишь опускает голову.

— Называет золушкой, заставляет надевать платья, учить легенды и ходить, как манекенщица.

Аарон подходит, ставит перед ней кружку. Чай, горячий и сладкий, по обычаю:

— Пьешь?

Кивает, берет. Тепло растекается по ладоням, отогревает пальцы. Только ли чая?

Делает глоток. Горячо, почти обжигающе. Аарон всегда делает слишком горячий чай, будто пытается растопить изнутри.

— Не знаю, смогу ли. Это не мое. Я умею только стрелять.

И крепче обхватывает кружку, сжимает глиняные бока. Так, что трещинка, кажется, становится чуть длиннее.

— Стрелять научилась. Лгать тоже научишься. Тоже мне, проблема! Врать не умеет! Баба ты или кто? Притворяться - это у вас в крови. Это тот же выстрел. Только пуля — слово. А мишень — доверие, — садится напротив, кривая спина выгибается под грузом лет. — Этот павлин хорош в своем?

— Ненавистен. Но... да. Хорош. Знает их мир.

— Значит, слушай и учись. А потом, когда будешь среди них, забудь все его уроки. Доверяй только своим инстинктам. Ты — охотница. Даже в шелках. Помни и позволь себе ненавидеть. Потому что там, наверху, в мире лжи, эта ненависть будет единственной настоящей частью тебя. И она может спасти тебе жизнь, если ты научишься ее прятать за улыбкой.

Кэтлин пьет чай, смотрит на пар, змеящийся к потолку... В голове проносятся мысли о Патриции Вольф, о вечере, где ходят существа в человеческих личинах. О том, что среди них нужно найти цель не как охотнику, а как своей...

— Боюсь. Боюсь не сдержаться и подставить всех.

Щелбан. Звонкий щелбан.

Прилетает прямо по лбу и заставляет Кэтлин ошарашено хлопать ресницами. Чуть чай не пролила...

— Разве этому я тебя учил, дура? Ноешь, как домохозяйка. Раз уж стала охотником - нечего трястись. Страх — топливо, как и ненависть. Так контролируй. Иначе съест изнутри, еще до их порога.

Встает, возвращается к верстаку.

— Пошла вон. Я устал. Иди спать, охотница. Завтра новый день и новые уроки. А послезавтра — миссия. И ты будешь готова. Потому что выбора у тебя нет. В конце концов, ты ведь моя непутевая ученица. Ударишь в грязь лицом - сам накостыляю.

Кэтлин хмыкает в ответ, допивает чай. И от слов этого старого садиста по спине пробегает холодок. Однако не от страха, а от предвкушения. От того чувства, что перед вылазкой в переулок, перед выстрелом в вампира. Это чувство — ее. Настоящее.

Выходит. Идет, наконец, к себе. И всегда твердая и жесткая кровать сейчас кажется райской обителью и самым желанным уголком в этом мире. Только забравшись в постель, понимает, как бесконечно тянется этот день, как усталость ждала ее возвращения, чтобы наконец утянуть за собой в пропасть.

Но мысли светлячками летают вокруг и не дают спать, а только смотреть в потолок. Думает об особняке, о вечере, о масках, о павлиньем пере, о том, что среди них есть тот, кто должен умереть.

И самая надоедливая, жирная мысль-муха не дает заснуть своим противным, повторяющимся жужжанием: «кто ты?».

Поднимает руку, протягивает к потолку. Разглядывает: пальцы в мелких шрамах, костяшки сбиты...

— Кто я?