II. Never Land

«У меня было лицо в зеркале,у меня была рука на пистолете»- The Sisters of Mercy

Улей был чревом, вывернутым наизнанку.

Коридоры холодные и влажные, словно кишки какого-то механизма, то сжимаются в тесные проходы, то раздуваются в огромные залы. В вышине, в кромешной темноте, терялись переплетения балок-ребер.

Тишину разрезает почти что утробное урчание: гул генераторов, лязг механизмов и металлический кашель станков из оружейного цеха на уровне ниже. Это был ритм поточного производства смерти для нежити и одновременно гулкой пульсации жизни шахты, опоясанной мостками и уходящей вниз в мерцающую синеву аварийных огней.

Здесь не было дня и ночи, только сменяющиеся по бесстрастному графику караулы и циклы освещения: холодный белый «рабочий», приглушенный желтый «ночной», и алая «тревога».

Но Кэтлин точно знает, знает кожей и костями, будто внутри есть циферблат, заведенный годами вылазок. Сейчас его стрелка указывает на любимый час за чертогами Улья. Время, когда вампиры, сытые и сонные, забиваются в свои убежища - рассвет.

Самое время возвращаться домой.

Высокие ботинки отбивают четкий ритм по решетке пола. Эхо разносится, теряясь в гуле.

Проходит мимо открытого проема. И тут же окатывает приятной волной шума и тепла. Столовая, по обычаю, уже начинает свой день и кипит жизнью - ведь это единственное место в Улье, где голоса не глушатся бетоном, а вздымаются к потолку густыми, почти осязаемыми облаками пара от десятков кружек черного чая.

И сейчас доносится гул голосов. Сонно-ворчливых, прошитых матерщиной и коротким, хриплым смехом, несмотря на ранее время. Смех тех, чья жизнь - перебежки между адом и чистилищем.

И запах... Невероятный запах жареного бекона и свежего хлеба, плывующий по коридору и манящий к себе. Повары в этот раз постарались на славу!

Но Кэтлин не заходит. Лишь мимолетно бросает взгляд, ища знакомые лица. Даже не замедляет шаг. Но живот тут же скручивается в предательский узел, а горло рефлекторно сглатывает слюну. Поворачивает к лестничному колодцу - позвоночнику Улья, вокруг которого нанизаны позвонки этажей, и спускается еще глубже.

Нужно к себе. Сначала всегда к себе. Перед тем как стряхнуть с себя ночь, надо убедиться, что она не въелась в кожу, не застряла под ногтями, не прокисла в уголках рта.

В казарменном крыле гудит по-другому - сопяще, храпяще и сонно. Пелена спокойствия окутывает и баюкает, точно мать свое дитя, так и манит заснуть крепким сном после очередной вылазки прямо здесь же.

И воздух гуще: запах пота, пропитавшего наволочки и застарелого табачного дыма и в основе - въедливый аромат священной мирры. Он въедается в стены, в шерсть одеял, в кожу. Не выводится, точно наслаивается с каждым прожитым днем, как годичные кольца на срезе дерева. Тот самый запах, который Кэтлин, сама того не замечая, втягивает полной грудью, расправляя тонкие плечи, когда переступает порог.

Запах священной войны, который за годы стал частью ее собственного дыхания.

И запах дома.

Единственного, что у нее было.

Дверь в камеру такая же, как все остальные - матовая сталь, без имени. Только номер у каждого охотника отличался. У нее - «1833». Что это значило - Кэтлин не знала. И не хотела знать. Номера в Улье были даны не по порядку, а по одному лишь старейшинам известному порядку. Ходили слухи, что это дата. Год, месяц, день гибели или обращения кого-то важного. Или зашифрованные координаты. Для Кэтлин это - просто звук. Цифры, которые щелкали в замке, давая доступ к тишине.

И открывали донельзя знакомый вид: аскетичная, точно монашеская келья, камера. Пространство, рассчитанное с бездушной эффективностью: койка, прикрученная к стене, шкаф для снаряжения, маленький стол и стул, стальной умывальник с краном, из которого текла отдающая железом и известью вода. И все это среди литых стен, цветом напоминающих зимнее небо и скрывавших арматуру времен Блица.

Ничего лишнего.

Но даже в казарменной стерильности срабатывал парадоксальный инстинкт - потребность отметить территорию. Свой, а не казенный угол. Пусть этот «уют» был столь же суров и выверен, как и все остальное в жизни. Не могла не привнести своеобразную ноту уюта и комфорта. Так что, здесь царил свой порядок. Ее, Кэтлин, порядок: заправленное с армейской жесткостью, почти бездушно, без единой складки, одеяло и такая же безликая и плоская, чуть ли не без перьев, подушка. На столе - ровная стопка отчетов.

Идеальная геометрия.

Геометрия контроля.

Кэтлин не любит хаос. И как бы не ненавидела она прибираться, в каком состоянии после охоты не была, но всегда старается поддерживать чистоту. Отчего - сама не знает. Так было с тех пор, как поселилась в камере, с самого ее появления в Улье.

Однако же все-таки даже в саду Эдема вился змей-искуситель. Даже Кэтлин может лукавить. И потому есть одно маленькое допущение, едва заметное грешное пятнышко посреди чистоты: кружка. Не казенная, серая. Старая, глиняная, ручной работы с небольшой трещинкой, разрастающейся паутиной. На боку угадывается смазанный рисунок - большие звездочки. Так по-детски коряво, что даже мило.

В этой келье, где стерильней, чем в операционной, кружка - единственный аномальный предмет. И одновременно - единственный нормальный. Такой простой, такой настоящий и такой человечный...

Забавно.

Даже глупо как-то: она, охотница, взрослая и серьезная, всегда смотрит на детскую безделушку и улыбка ползет чуть ли не до ушей. Увидит кто из собратьев - засмеет.

Но мысль Кэтлин уже упорхает мотыльком к другому - привычному и правильному, давно выученному наизусть. После миссии - лазарет для залатывания полученных ран или для формального штампа в карточке, потом - отчет, написанный всегда так, что «угроза ликвидирована, эффективность - 100%, потери - минимальны».

Но ее ритуал иной. Сначала - к себе. Три глубоких вдоха и выдоха, взгляд в стальную стену, пока не пройдет, пока дрожь в коленях не превратится в привычную свинцовую тяжесть. Пока снова не станет хозяином разума. Пока не вернется контроль. Затем - холодная, почти обжигающе ледяная вода, стирающая пленку ночи из грязи и чужой паники, страха и отчаяния. И только так, с чистым разумом и в чистой одежде, могла идти туда.

И только потом - можно.

Не «нужно». Можно.

Не к начальству с отчетом. Вовсе нет.

Сначала - туда.

Разрешение, выданное самой себе. К единственному месту в Улье, где гул не давил, а обволакивал. Единственная слабость, которую не считает слабостью, потому что без нее стены Улья сомкнулись бы окончательно.

†††

Логово и мастерская расположилось в самом сердце Улья. В месте, которое обходили стороной, но без которого не мог обойтись никто. Как прослойка между мирами: между сыростью казарм и жаром оружейного цеха, между дисциплиной и хаосом творения.

Дверь никогда не закрыта, приоткрыта на толщину ладони. Всегда готова втянуть или выплюнуть. Ибо зайти сюда без приглашения - равносильно тому, чтобы сунуть руку в пасть спящему, но чуткому зверю.

Кэтлин толкает дверь плечом, не стуча.

И в ноздри ударяет густой коктейль - едкое машинное масло, озон от пайки, мелкая металлическая пыль, сладковатый дымок припоя и под ним запах старой кожи, пота и табака, который Аарон всегда курил, когда сосредотачивался, и этот горьковатый дух въелся в каждую доску, каждую тряпку. Пахнет жизнью и работой, которая эту жизнь продлевала, создавая инструменты для ее отнимания.

Волк. Старый волк.

Темные волосы, посеребренные сединой, слишком длинны для устава, лохматы и взъерошенны. Стоит спиной, склонился над верстаком, освещенный лампой с зеленым абажуром. Свет падает жестко, выхватывает из полумрака мощные руки в паутине старых ожогов и сети блестящих шрамов. Силуэт, некогда мощный и прямой, теперь напоминает скалу, подточенную временем и одним роковым ударом. Правое плечо заметно ниже, позвоночник уходит в неловкий, застывший изгиб вопросительного знака - немой памятник тому самому дню и схватке, что переломил ему не только ключицу и три ребра, но и карьеру активного охотника.

Аарон.

Теперь он другой. Не купающийся в славе блестящий охотник. Теперь - он тень. Всего лишь оружейник. Делает то, что умеет лучше всего: дает смерть в руки тем, кто еще мог ее нести.

И дал ее Кэтлин. Семь лет назад или что-то около, Кэтлин и сама точно не помнит. Но точно помнит свои первые уроки, когда только попала в Улей: Аарон не объяснял, как устроен пистолет. Он разобрал его и смешал все детали в жестяной коробке.

- Собери.

- Но я не знаю как...

- Узнаешь. Руки узнают, глаза узнают. Доверься им.

Просидела тогда над этой коробкой шесть часов. Плакала от бессилия, ревела, швыряла детали об стену. Он молча подбирал их своей огромной лапой и клал обратно в коробку и возвращал ей. Без упреков, без помощи. Просто ждал. Это раздражало сильнее всего. Он будто издевался над ней! Садист, упивается страданиями!

И в какой-то момент, когда отчаяние достигло дна и перешло в пустую, холодную ярость на него, на коробку, на детали и, наконец, на себя и свою беспомощность, пальцы сами нашли нужную пружину. Затворная рама встала на место с тихим, удовлетворяющим щелчком. Это была первая победа. Не над вампиром, но над хаосом.

И Аарон тогда впервые назвал ее «охотницей»:

- Нормально, охотница, - сказал, взяв собранный пистолет. Проверил работу затвора. - Теперь разбери. И собери снова. В темноте.

Следующий же урок: память тела важнее памяти ума. Она собирала и разбирала оружие сотни раз. С завязанными глазами. Под ледяным душем - «чтобы привыкла дрожать и все равно попадать», одной рукой - вторая может быть ранена», на время, под его мерный, как удар метронома, голос: «на пять секунд медленнее, охотница. Мертвому спешить некуда. А ты пока еще живая».

Учил не стрельбе. Он учил диалогу с оружием.

- Не ты стреляешь, дура. Оставь эти розовые мечты для гражданских. - Опускался ниже и больно щелкал по лбу. - Оружие стреляет через тебя. Ты - всего лишь проводник. Ненависть замутняет, ярость кособочит. Холодная решимость - вот что тебе нужно. Как ток. Не чувствуешь, а просто пропускаешь.

Заставил же помучиться, старый садист. А теперь сидит и делает вид, что не заметил ее - не оборачивается, дальше занимается своими делами. Но тяжелая, широкая спина слегка напряглась - признак, что он уловил присутствие. Волк, уловивший знакомый шаг на своей территории. Уши, годами тренированные вычленять нужный звук из симфонии битвы, узнали походку еще на подходе: твердый, отрывистый стук каблуков по решетке, лишенный суетливости, но и без показной тяжести. Так ходила только она.

- Опять в хлам? - голос низкий и хриплый, как скрип ржавой двери.

Кэтлин молча подходит к заляпанному маслом м исчерченному царапинами столу, служащему одновременно и сборочным стендом, и обеденной поверхностью (в углу небрежно брошена смятая обертка от еды). Кладет пистолет, разобранный до последнего винтика с почти болезненной аккуратностью. Нет, не просто кладет. Предъявляет. Разобран, детали разложены, выстроены в строгом порядке разборки. Серебряные обоймы, пустые и полные, строятся солдатиками на параде ровным рядом.

Наконец поворачивается. Лицо блестит от масла, щеки обросли короткой, колючей сединой. Глубоко запавшие под нависшими, густыми бровями глаза. Ни дружелюбия, ни вражды. Только лишь влажная ясность старого зверя, который уже не рыщет в поисках добычи, но видит лес насквозь. Скользит по Кэтлин, по заправленной форме, по рукам.

Взгляд приковывается к оружию, задерживается и, наконец, поднимается на нее. Вновь смотрит не в лицо, а куда-то сквозь, вглубь. Сканирует и заставляет ощущать на себе направление взгляда: мелкую царапину на шее, которую она пропустила, едва уловимую дрожь в кончиках пальцев правой руки. Читает, как открытый отчет.

- Кровь не твоя.

Констатация факта. Ни капли вопроса, кивая на засохшие, черневшие брызги на стволе.

- Их.

- Много «их»?

- Двое. Опытный и новообращенная. Форд, музыка, наркотики в салоне. Играли в кошки-мышки с парой из бара.

Аарон хмыкает. Берет в руки пистолет, подносит к свету лампы, закрутив на себя. Ищет те места, что могут предать в решающий миг - трещины, невидимые невооруженному глазу, изменения в структуре металла от перегрева...

- Глупых убивать легко, - проводит подушечкой большого пальца по крючку. В голосе - ни гордости за ученицу, ни осуждения за легкую победу. Только усталый, непреложный факт, высеченный на камне опыта. - От этого и становятся беспечными. Думаешь, раз они щенки, то и правила для них те же. А потом щенок оказывается с клыками. Расслабишься на полсекунды. Этого хватит.

Знает, о чем говорит. Точно знает. Оттого и говорит усталой клиничностью патологоанатома, вскрывающего один и тот же труп в тысячный раз. Собственная ошибка, та самая роковая небрежность, на которую наложился чистейший случай, сидела у него в костях, в каждом неловком повороте корпуса, в глухом простреле при смене погоды. Живой укор, ставший частью анатомии.

- Я не расслабилась, - Кэтлин не врет. И не хвастается, совсем наоборот: звучит скорее не каак ритуальное заклинание, молитва, которую нужно произнести вслух, чтобы убедить себя, закрепить успех в реальности, пока его не размыли сомнения и видения. Чтобы ночь осталась просто ночью и очередной вылазкой, а не стимулом для игр разума.

- Это и плохо, охотница. Что не расслабилась. Значит, было что-то, что зацепило. - Отворачивается к верстаку. На секунду кривая улыбка трогает тонкие губы и так же быстро исчезает. - Память?

Непритязательно, без давления и сочувствия, которое было бы хуже плевка в душу. Вопрос задан таким тоном, каким спрашивают о прогнозе дождя или дежурным «как дела?». И это лучше всего.

Но Кэтлин все равно чувствует, как что-то острое сжимается под ребрами, ползет вверх и пережимает глотку своими костлявыми, ледяными пальцами, не давая ответить.

- Контролирую, - наконец избавляется от цепких рук, выдыхает, вжимаясь спиной в косяк двери.

- Контролирую, - передразнивает сухой, отстраненный тон, но беззлобно, почти машинально. - Слышал я это. От самого себя. Галлюцинации - штука убедительная. Особенно когда их подпитывает истощение.

Протирает каждую деталь ее пистолета. Пальцы, покрытые шрамами, мозолями, двигаются с отточенной грацией - мышечная память, пережившая тело, не подвластная боли и искривленным суставам. Это был танец, исполненный тысячу раз.

- Ты не я, - добавляет тише, вполголоса, будто комментируя собственные мысли. Не как утешение. Как напоминание. Себе? Ей? Может, призраку друга, чья фотография пылилась на верхней полке. - У тебя... другая хрупкость.

Тиканье огромных настенных часов с прозрачным циферблатом с копошащимися шестеренками, ровное, тяжелое дыхание Аарона и почти неслышное шуршание ткани по металлу заполняют мастерскую.

Теперь собирает пистолет. Воссоздает, точно из мертвых поднимает. Каждое движение - часть ритуала некроманта: вкрутить возвратную пружину с точным усилием, поставить на место затвор с легким, едва слышным щелчком; проверить ход спускового крючка подушечкой большого пальца. И все это со сосредоточенностью хирурга или жреца. Точно таинство. Превращение разрозненных кусков металла в орудие смерти, в продолжение его и ее воли. За годы он проделал это сотни раз. И каждый раз - как будто впервые. С немым уважением к инструменту, который доверил ей, и с безмолвной проверкой его состояния.

- Вот, - протягивает собранный пистолет.

Кэтлин берет оружие. Вес - знакомый, родной. Холодная сталь впитывает тепло ладони.

- Возьми новые, - указывает в сторону стеллажа, заваленного коробками. - С полки слева, там коробка с синей полосой. Серебро другой пробы. Чище. Эти пробьют старую кость... Говорят, старики Масок зашевелились.

Кэтлин коротко кивает солдатом, четко принявшим приказ. Подходит к массивным стальным полкам, уходящим под потолок и ломящимся от коробок, банок и инструментов. Царство хаоса со своим, единственно хозяину понятному принципу существования. Но все-таки замечает: среди коробок с патронами, аккуратно подписанных его неровным, угловатым почерком, на одной из полок, кружка. Практически близнец той, что в ее камере. Та же грубая глина, тот же смазанный рисунок - да, все-таки это было солнце, детское, лучистое - чуть ярче, не так стерт временем. И та же трещина, залитая свинцом. Две половинки одного разбитого целого, разнесенные по разным углам Улья.

А рядом - рамка под густым слоем пыли с фотографией. Пожелтевшая, выцветшая. На ней - игра контраста, черного и белого. Двое мужчин в экипировке старого образца плечом к плечу. Один - тот, в чьем лице легко угадываются черты Аарона. С озорным взглядом, в котором пляшут чертята, и легкой, самодовольный ухмылкой. Рядом с ним - другой. Не харизматичный демон-обольститель, а ангел, искренний и бесхитростный, с прямыми бровями, и совсем другой улыбкой - широкой, открытой и простодушной.

Из глубины со дна колодца выныривает имя: «Уильям Вернон». Следом - слово «отец» всплывает, ударяет в висок тупой болью. Утягивает за собой, норовит утопить. Кэтлин резко отводит взгляд, вжавшись взглядом в коробку с патронами.

Не сейчас.

Не здесь.

Услием отгоняет от себя наваждение. Поверхность разума смыкается, вновь гладкая и холодная. Пузырьки памяти лопаются, не успев сложиться в картину.

Отворачивается от фотографии. Берет коробку с патронами.

- Аарон...

- М-м? - копается в ящике, ищет что-то.

- Спасибо.

И впервые за несколько дней улыбка появляется на ее лице.

В ответ - звук, похожий на короткий, сорвавшийся лай - обрывистый, хриплый смешок.

- Это моя работа, дура. Твоя - не промахнуться, - отмахивается от благодарности, как от назойливой мухи. - Тебе еще рано на покой. А то мне нового подопечного приставят. А я, - выпрямляется насколько может, потирает поясницу, - я к щенкам привыкать не люблю. Слишком много мороки. Иди уже, охотница. А то старики забеспокоятся, куда их лучшая громила подевалась. Им же сны будут сниться, что ты, не дай Бог, чай в столовой пьешь, как обычный человек.

Снова назвал ее «охотница». Коротко, без колебаний, как все эти годы. Не «Кэтлин», не «Вернон».

Охотница.

Гордое и такое теплое.

Придумал, когда она, девочка с пустыми глазами, которая не помнила своего имени и сжимала серебряный кулон, только начала приходить в себя после шока. Когда еще вздрагивала от громких звуков и не могла спать без света. «Кэтлин» и «Вернон» - слишком длинно, слишком официально для того, кого скрепя сердцем и вопреки всему опыту, решил оставить под своим крылом. «Кэт» - слишком мягко и приторно, не в его характере. Охотница - самое нейтральное, самое лучшее. Кэтлин привыкла. И прозвище это стало щитом.

Однако он дал ей не только прозвище. Он дал стойку, дыхание, умение чувствовать оружие. Заставил разбирать и собирать пистолет с завязанными глазами, пока пальцы не стали видеть сами. Научил не целиться, а знать, что пуля попадет. Дал не заносимые в уставы мелочи, которые спасают жизнь: как по скрипу половицы отличить вес человека от вампира, учил немому языку жестов для ночной засады.

И последний, самый главный урок, который никогда не произносился вслух, но который она усвоила каждой клеткой: одиночество - не слабость. Это условие выживания. Он никогда не обнимал, никогда не гладил по голове. Но всегда оставлял на краю верстака кружку со сладким чаем, когда она, обессиленная, засыпала там же, на ящиках с тряпьем. Никогда не спрашивал о кошмарах, но если она просыпалась, с криком и жгучими слезами на глазах, в мастерской уже горел свет, и он что-то чинил, монотонно и громко, заглушая тишину. Он был ее молчаливой крепостью. Зверем, что не ласкает, но позволяет спать у своего бока, зная, что одной оскаленной пасти во тьме достаточно, чтобы другие хищники не посмели подойти.

И Кэтлин выходит, не оглядываясь.

Не нужно было.

Знает, что он стоит в своем убежище-мастерской, смотрит вслед. Кутает шкурой зверя, наброшенной в стужу, таким же всегда тяжелым и теплым взглядом.

Якорь.

Единственная точка, которая никогда не двигается в бешеном водовороте ее мира.

Дверь закрывается с тихим щелчком.

А сам хозяин еще долго стоит неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам.

†††

В следственном изоляторе холодно. Всегда холодно, независимо от погоды и времени года.

Кабинет инспектора Картера был камерой иного рода. Ничего лишнего: массивный стол, два стула, сейф, шкаф с папками, не было фотографий, грамот или даже календаря. Только схема эвакуации из Улья, отпечатанная на белом листе, и огромная карта города, утыканная разноцветными булавками. Карта-рана, карта-диагноз. Каждая булавка - вспышка боли в теле мегаполиса. Только в углу на полу стоит одинокий кактус в горшке - единственный намек на жизнь, и тот больше похожий на колючую систему обороны на самый крайний случай, чем на растение.

Сам кабинет находится на другом полюсе Улья - в холодной, стерильной префронтальной коре. Здесь не гудит. Здесь тишина - материальная субстанция, отшлифованная до блеска, как паркет из темного дерева. В воздухе витает старая бумага и неотфильтрованный кофе.

Ее куратор сидит за столом, сливаясь с полумраком. У всех охотников есть он - тот, кому отчитываются. Чья порода носит гордое название «Серебряные перья», но в казармах их зовут проще: вóроны. Ведь они прилетают после битвы, чтобы очистить поле. Собирают, препарируют саму тьму: выковыривают вопросами-когтями из рассказов охотников факты, выпрямляют крики в ровные строки протокола, превращают запах страха в сухие цифры потерь.

Картер, мужчина лет пятидесяти, с лицом, словно вырезанным из желтого воска. Лицо совсем не двигается, ни один мускул никогда не дрожит по ходу разговора, руки всегда лежат на столе над красной папкой ее досье совершенно неподвижно. Кэтлин не то что жутко, скорее - неуютно и некомфортно, хочется поскорее вернуться. Отчитаться и уйти. Картер отталкивает своей неестественностью: на куклу нацепили кожу и заставили имитировать человека.

Да и он был противоположностью Аарону: Аарон ковал оружие, а Картер взвешивал расход боеприпасов и эффективность. Бухгалтер войны.

- Вернон, - голос сухой, без тембра, как шелест переворачиваемой страницы. - Отчет.

Кладет перед ним тонкую папку. Внутри - три листа. Сухие факты. Координаты, время, описание целей, перечень использованного снаряжения. Ни слова о хрусте костей, о запахе страха, о том, как Шерил смотрела на нее перед выстрелом. Это был другой язык. Язык Улья.

И отвечает таким же голосом, ровным, монотонным, лишенным всех интонаций, что только что звучали в мастерской. За столько лет уже привыкла к своему ворону и его ритму работы.

- Инцидент исчерпан. Две цели. Цель-альфа: мужчина, известный как Генри Вуд. Цель-бета: женщина, известная как Шерил Эванс. Цель-бета - неофит, предположительно обращена в период от двух до шести месяцев. Методы: классическое заманивание с последующим насилием. Ликвидированы.

Говорит, но перед глазами не непроницаемое лицо-маска инспектора, а вспышка, калейдоскоп вчерашней ночи: стекло, летящее внутрь, искаженную ярость на бледном лице Генри. Запах крови в салоне, смешанный с дождем. Рука с пистолетом, не дрогнувшая ни на миллиметр.

- Состояние тел? - спрашивает Картер, не отрываясь от бумаги. Ручка шумно скользит по бумаге. Пальцы, безупречно чистые, с аккуратно подстриженными ногтями. Ни пятнышка, ни заусенца. Изучает цифры и факты, сверяет расход боеприпасов со сметой, безразлично к тому, что за каждой единицей в графе «ликвидировано» стоит чья-то жизнь.

- Стандартная деградация. Цель-альфа получила огнестрельные ранения в плечо и ладонь, финальное - в височную область. Цель-бета - огнестрельное ранение в лобную долю, - выдыхает дежурную формулировку.

- Жертвы?

- Двое гражданских. Идентифицированы как Кевин Маллой и Дженна Райт. Тела переданы в морг по стандартной легенде об автокатастрофе. Родственники уведомлены.

Инспектор смотрит еще три секунды. Три вечности тикания настенных часов. Потом кивает, вернувшись к своему делу.

- Принято. Отчет зачтен. Эффективность - отлично.

В интонации ни капли настоящего удовлетворения. Это был всего лишь термин из классификатора. «Отлично» - код 01, «хорошо» - код 02, «удовлетворительно» - 03.

Делает последнюю пометку и закрывает папку. Звук, точно захлопывающаяся крышка гроба. Внимание переключается мгновенно и полностью, будто предыдущая тема была стерта с чистого листа. Достает другую, черную и толстую папку:

- Теперь о будущем. Ситуация с «Позолоченным Масками» выходит на новый уровень. Наши источники сообщают о предстоящем светском мероприятии. Особняк «Черная Лилия». Будут присутствовать политическая и культурная элита города. Формально - закрытый аукцион редкого искусства и благотворительный вечер. Фактически - вечер по обмену опытом, демонстрация новых «приобретений» и, возможно, ритуальное убийство для подпитки самых старых из них. Наши источники внутри... скупы. Проникнуть туда обычными методами невозможно.

У Кэтлин внутри расцветают цветы инея - так холодно становится. Бал, маски, шампанское и смех из-за вееров, скопление людей и нежити. Нельзя просто стрелять, придется разговаривать, вести не тот короткий разговор «пуля-в-сердце», а светскую беседу, глядя в глаза тем, кого привыкла только убивать. Все с ног на голову. Все - противопоказано ее природе.

- Ваша задача, - инспектор достает из папки приглашение - готический шрифт, виньетки, восковая печать с символом - стилизованной театральной маской с слезой из рубина. - Проникнуть на мероприятие. Вы не выдадите себя страхом или ненавистью. Вы просто будете присутствовать, собирать данные и идентифицировать ключевых фигур. В идеале - установить прослушку и получить образцы для исследований. Ликвидация не является первостепенной задачей. Это разведка.

Откидывается в удобном кресле, складывает пальцы домиком. Костяшки белеют. Делает паузу, давая информации осесть.

- Допустимые средства на случай компрометации? Если «играть роль» станет невозможно, - спрашивает Кэтлин.

Куратор смотрит на нее прямо за весь разговор впервые. Взгляд пустой, как дуло снайперской винтовки.

- В случае неизбежной компрометации, приоритет - сохранение собственной жизнеспособности. Все остальные, включая гражданских, вторичны.

«Стать агнцем и вторгнуться в логово к львам», - проскальзывает недовольная искра в мыслях охотницы.

- Но не забывайте, ваш главный инструмент там - актерство. Вы должны стать одним из них на время. Для этого вам назначен напарник. Охотник номер 1854, Райли. Он... любимец салонов, умеет говорить о белизне клыков и стоимости крови. Для этой миссии - идеально. Его специализация, как раз, глубокое внедрение, светская разведка, лингвистическая и поведенческая адаптация. Вы будете его... грубой силой в тени. На случай критического положения.

Будто в ответ на эти слова, дверь кабинета открывается без стука.