I. Vampire Heart

«Тебе не избежать ярости моего сердца, бьющегося в такт музыке на твоих похоронах,Вера утрачена, и ад возродилсяВ пепле ярости и стыда»- HIM

Хриплый выдох вырывается из уст.

И тут же перекрывается визгом гитар и мрачным баритоном, льющегося из динамиков «Форд Кортина»:

«Two worlds and in between hot metal and methedrine...»

«Форд» стоит в переулке, залитый тьмой и дождем, заглушенный, но с работающим двигателем, чей рык сливается с музыкой. Холодный ноябрьский дождь стекает по стеклам, точно слезы траура. В салоне витает запах кожи и гвоздики - должно быть, кретек. Последнее - от девушки на заднем сиденье.

Шерил довольно и почти лениво запрокидывает голову на кожаную спинку. По крайнем мере, именно так ее звали два месяца назад. Теперь же - это неважно. Дым неверной змеей вьется к потолку авто. Губы в помаде оттенка запекшейся крови слегка приоткрываются в полуулыбке. Пальцы барабанят по подлокотнику в такт песни, льющейся из магнитолы. Взгляд направлен не на дорогу, утопающую в тьме ночи и ливне.

Зрелище куда более интересное: Генри.

Ее принц, повелитель и на данный момент - водитель.

Он всегда приковывал к себе внимание: что сейчас, что тогда, в ночном клубе «Inferno».Его бледность, которая была не болезненной, а драгоценной, как у слоновой кости. Казалось, он не отражал неоновый свет, а поглощал, чтобы излучать свой собственный, холодный и притягательный. Профиль был настолько четким, что Шерил представляла, как проводит по линии пальцем, боясь порезаться. А когда он улыбался этой своей чарующей ухмылкой, весь мир в глазах перемалывался в пыль.

Более того, Генри невероятен. Он обладает незаурядным талантом и оригинальными идеями. Смог закружить ее, вечно беспечно игравшую с мужскими сердцами, в танце из сладких речей, увлечь в танго и перевернуть всю прежнюю жизнь с ног на голову. Та жизнь, серая и предсказуемая, как узор на обоях дешевого мотеля, теперь казалась сном. До него мир был плоским: работа на автомойке, липкие бары, пустые взгляды. Генри показал ей изнанку мира, ту, что дышит, пульсирует и пьет жизнь. Он не просто закружил - вырвал из серой реальности, где она была никем, и преподнес на алтарь, сделал богиней. Так, что Шерил уж с двух месяцев следует за ним всюду верным и послушным щенком.

Сегодня же у Генри было то прекрасное состояние, именуемое "вдохновением". Оно бывало всегда в такие ночи - ночи, когда луна просачивается сквозь листву на мшистую землю и затмевает своим блеском даже бесчисленные огни города. В такое время он всегда создавал новые шедевры.

И сегодня не исключение. Генри творит с особым вдохновением и азартом: ведь его муза - донельзя прелестная клубная бабочка с растрепанными кудрями, выкрашенными краской N. 1, и с глубоким декольте, обнажающим полные молочно-белые груди.

Ведь его инструмент - плоть.

Мягкая, податливая. Трепещущая под сильными мужскими руками.

Ладонь Генри прижимается к лицу девушки, закрывает рот и заставляет глотать собственные вопли.

Звучит первая нота: паника. Чистая, дикая паника, звучавшая сквозь заглушающую вуаль выпитого алкоголя.

Белки глаз музы в обрамлении паучьих лап - длинных ресниц, наливаются кровью и испуганно поднимаются вверх - к небу. Изливают прозрачные слезы, что смешиваются с дешевой тушью.

Наивная милашка: разве Господь когда-нибудь помогал?

- Тише, тише, милая, - Генри наклоняется ближе. Говорит так, точно объясняет что-то нерадивому ребенку. - Ты слишком дергаешься. Фальшивишь. Сорвешь весь концерт.

Тонкие пальцы скользят по девушке смычком по скрипке и творят прекрасную симфонию: вырывают стоны нежного девичьего гласа и тут же давят ладонью, заталкивая обратно в глотку. Хрящи гортани хрустят под умелыми пальцами. Маэстро выжимает последние звуки: влажный хрип, бульканье, судорожный вздох - и лишь потом, уже почти беззвучно, завершает конвульсиями нервов.

Грудь Шерил вздымается. По коже табунами скачут мурашки. Пальцы машинально отбивают ритм на собственном бедре. В такт ударным.

И в такт ударам, которые наносят.

И неестественно красные губы на фоне мертвенной белизны кожи обнажают острые клыки.

Генри кусает.

В бок шеи, где пульсирует сонная артерия. Быстро. Точено. Без прежнего изящества. Внезапно-зверино, ударом гадюки.

Тупой, влажный чавк.

Хруст хряща под клыками слышен даже сквозь музыку.

Генри то прижимается к вздувшейся вене, то отрывается. Но не позволяет струе хлестнуть фонтаном на потолок салона и на безупречно белый воротник.

Так быстро обмякает ее тело!

Шерил даже не сразу понимает. Только наблюдает заворожено, как под гипнозом.

Предательская капля крови скатывается по подбородку Генри. Языком, розовым и быстрым, как у ящерицы, тут же достигает ее. И тихо постанывает - звук, больше похожий на мурлыканье кошки, получившей сливки.

Смотрит не на умирающую девушку, а прямо в глаза. Глаза спутницы, сидящей на заднем сиденье. И смеется - низко, бархатисто, с наслаждением истинного гурмана, чей рот только что обмакнули в божественный нектар.

- Теперь твоя очередь, малыш.

Шерил нервно сглатывает, послушно и торопливо кивает, будто боясь, что принц вдруг передумает и заберет обратно свой кусок.

Всего два месяца назад она была на месте той тряпки. Всего два чертовых месяца - и мир стал кристально ясен.

Сила. Наслаждение. Вечность, купленная ценой солнечного света.То, что реально имеет значение.

Ловит отражение в тонированном стекле: безупречная кожа, что никогда не узнает горький вкус морщин и складок, волосы, ниспадающие волнами по плечам кожаной куртки. Из-под ворота виден тонкий серебряный обруч на шее - подарок Генри.

Довольно усмехается.

Но главный подарок не то. Есть что-то куда более драгоценное. Урок. Генри научил ценить прекрасное не только в крови, но и в нарядах, в машинах, в музыке, в самой театральности смерти. В спектакле - доказательстве нового места в пищевой цепочке, что слаще любой крови.

Это был их ритуал. Их причастие.

Они сейчас не убивают. Они творят.

Пальцы Шерил впиваются в растрепанные волосы парня, притиснутого к коленям.

Надо бы запомнить жертву. Первую жертву. Не брошенные по великой щедрости объедки, которые приходится доедать, как жалкой крысе, а свою собственную добычу. Это исторический момент. Наконец вырвется из-под крыла, станет настоящим, полноценным вампиром, не той бесполезной дворняжкой, а будет наконец стоять наравне с принцем. И устроят тогда настоящее кровавое представление.

Кевин. Спутник той милашки. Отхватил же себе симпатичную дрянь! Вспомнилось, как он попивал свой коктейль и глаза маслянисто вспыхнули при предложении «развлечься всем вместе»...

Хотя какая к черту разница?

В фокусе - только затылок. Напряженные мышцы шеи. Слышатся сиплые, захлебывающиеся звуки - не крики. Уже нет. Что-то среднее между рыданием и бульканьем.

Бедняжка все не может смириться! Так рьяно сопротивляется! Увы, от смерти не убежишь.

Шерил вымученно облизывает пересохшие губы. Грудь вздымается, клыки зудят и почти набухают, жаждут прикоснуться к соблазнительному, теплому источнику, что вот-вот забьет.

- Дергайся, дергайся! - яростно сверлит мысль. - От этого кровь вкуснее. Ты мой первый. Ты должен кричать громче всех.

Ее собственная «инициация» была... интенсивной. Теперь понимает изысканность промедления искусства Генри: как растягивает момент, выжимая из жертвы каждую каплю ужаса, каждую вибрацию обреченности, прежде чем подарить небытие. Это лучше любого секса. Лучше самого чистого кокаина. Это власть. Голая, липкая, пахнущая железом и страхом.

Но постичь это искусство только предстоит. Еще не может убивать так чисто, как ее создатель. Пока только дилетантские попытки.

И решается.

Наклоняется. Вдыхает запах кожи - одеколон, пот и страх. Кевин дергается под ней, пытается что-то прокричать, но пальцы Шерил сжимают челюсть, превращают звуки в мокрое бульканье.

- Тише, - пародирует бархатный тон Генри, но выходит слишком высоко, почти истерично. Будто пытается успокоить себя. - Все будет хорошо.

Пытается повторить элегантное движение, которое только что видела: захватить, прижать, укусить одним точным ударом. Но тело не слушается. Нет той змеиной грации. Движения резкие, порывистые, полные не терпения, а голода. Она хватает за волосы, слишком сильно, дергает голову, обнажая шею. Видит соблазнительную синеву, пульсацию вены под кожей. Рот наполняется слюной.

Но когда вонзает клыки - все идет не так.

Вместо чистого, хирургического прокола рваная, болезненная рана. Входит слишком глубоко, под неверным углом, клык задевает что-то твердое - должно быть, связку или может, край позвонка - и боль отдает в ее собственную челюсть.

Кевин взвывает, дергается, как свинья на бойне, так сильно, что чуть не вырывается. Агония придает ему ярости. Он бьется, с размаху попадает в ребра. Воздух вырывается из Шерил со свистом. Паника, уже не его, а собственная, удавкой сжимает горло. Она не может удержать его, не может контролировать. Жертва вырывается, превращаясь из добычи в угрозу. Кровь смешивается со слюной и течет по его шее мерзкими потеками, а не благородными ручьями. Это хаотичный всплеск, заливающий ей губы, подбородок, капающий на грудь. Она давится, кашляет, пытается проглотить, но кровь смешивается с его криком и с собственной паникой.

- Как жалко, - доносится голос Генри. В нем нет гнева, только легкое раздражение учителя, наблюдающего за неумелым учеником. - Ты весь салон зальешь.

Шерил отрывается, задыхаясь. Губы и подбородок липкие, в глазах стоят слезы от боли в челюсти и от жгучего стыда. Перед ней - окровавленный, искаженный ужасом комок плоти, который все еще трепещет. Она не убила его. Лишь изуродовала. Испортила.

Кевин хрипит, захлебывается кровью, его глаза выпученные, молящие - смотрят на нее, и в них нет даже ненависти, только недоумение и агония. Ужасно. Отвратительно.

Генри вздыхает долгий, театральный звук.

- Видишь, малыш? - говорит он, и его пальцы уже лежат на шее Кевина, легкие, как перья. - Это искусство требует практики. Ты слишком жадна. Жажда затмевает изящество. Наблюдай и учись.

Генри не спешит.

Мастер.

Водит пальцами по обнаженной шее, как виолончелист по грифу перед сложным пассажем. Ищет идеальную точку, наслаждается дрожью под кожей и страхом, что густеет в салоне плотнее дождевого пара.

- Скоро, малыш, скоро, - голос, точно бархат, вымоченный в жидком азоте. Ласковый. Смертельный. - Ты же хотела веселья?

Генри наклоняет голову Кевина чуть вбок.

Вот оно! Идеальный изгиб.Сухожилие, играющее под кожей натянутой струной.

Пальцы сжимаются - нежно, почти любовно.

Хруст. Хруст переспелого плода.

«Two worlds and in between love lost, fire at will», - все также доносится из колонок. Вибрирует в костях, сливаясь с хриплым предсмертным бульканьем.

Тело Кевина дергается раз. Судорожно, как рыба на крючке. Потом обмякает у ног Шерил. Борьба, паника, звуки - все обрывается в долю секунды.

Только теперь из двух ран - неумелой ее и безупречной его - кровь начинает течь с нужной силой. Генри ловит струю пальцем, словно дегустируя вино, и проводит по ее губам. Теплая, пахнущая дешевым пойлом и страхом, струйка змеится по коже обнаженных бедер и коленей Шерил. Брызгает на приборную панель, на ковер, на безупречно начищенные каблуки. Впереди, на пассажирском сиденье, безвольно свесилась голова первой жертвы.

Запах меди становится почти осязаемым. Пиршественным и опьяняющим.

Генри с легким вздохом удовлетворения откидывает безжизненную голову. Руки снова ложатся на руль. Элегантно. Как будто только что поправил галстук.

- Это только аперитив, малышка, - констатирует без эмоций. Поднимает взгляд к полной луне. - Не наедайся, целая ночь впереди.

Шерил, задыхаясь от стыда, восторга и досады, подносит ладонь к лицу, вдыхает полной грудью. Глаза закатываются от наслаждения. Язык сам тянется прикоснуться, наконец познать эту теплоту, этот аромат...

Удар.

Не хруст. Грохот. Оглушительный. Как будто врезался грузовик.

Стекло со стороны водителя взрывается внутрь миллионами алмазных осколков, смешиваясь с потоками грязного дождя.

Генри рефлекторно вжимается в кресло, шипя, как разбуженная гадюка. Безупречное лицо искажает чистое, животное изумление: кто посмел?! Кто смог?!

Он не почуял. Не уловил запаха страха, пота, живого сердцебиения - ничего!Ошеломляющая, невозможная наглость! Этот мир - его буфет, его сцена. Он - режиссер, а не мишень. Мозг, опьяненный кровью и властью, отказывался складывать происходящее в целостную угрозу.

Шерил вскрикивает - не от страха. От вспыхнувшей ярости. Ярости прерванного экстаза, не успевшегося толком начаться. Какая мразь посмела помешать ей?!

Поворачивает голову к разрушенному окну.

В проеме, окутанном дождем и паром от горячего мотора, стоит фигура, затянутая в черную кожу, слившуюся с ночью. Капюшон на голове скрывает лицо, но Шерил чувствует на себе тяжесть взгляда холодного и цепкого, точно прицел.

Дождь хлещет. Музыка из магнитолы все так же доносится. Искаженная, точно предсмертный хрип самой машины. Стекло хрустит под тяжелыми, промокшими ботинками незваного гостя. Вода стекает с плаща, сливаясь с потоками, омывающими искалеченный «Форд».

Тишина длится миг, но кажется мучительной вечностью. Вечностью, наполненной ревом мотора, шипением дождя на горячем металле, бульканьем последних пузырей воздуха в горле Кевина и тяжелым, гневным дыханием Шерил.

Изумление на лице Генри живет лишь долю секунды - ровно столько, чтобы признать невозможное: его не почуяли. За мгновение до этого он был богом, а теперь в его царство вломились. И изумление сменяется холодной, бездонной яростью. Глаза, еще секунду назад наслаждавшиеся властью и нектаром, сужаются до щелочек. В них нет человеческого - только хищник, на чью территорию смели вторгнуться и на чью добычу посягают.

- Кто... - голос низкий, вибрирующий, как струна перед обрывом. Даже не заканчивает. Не успевает.

Незнакомец в капюшоне двигается. Быстро - с ледяной уверенностью. Рука с пистолетом поднимается. Оружие кажется огромным в сравнительно небольшой руке. Массивный ствол, квадратный затвор - явно не полицейский «Глок».

Инструмент войны. Орудие убийства высшего порядка. Вода стекает по полированному вороненому металлу, но ствол излучает тихий жар ярости. Тускло отсвечивает в разбитых фарах встречной машины, чьи огни внезапно выхватывают сцену из кромешной тьмы переулка.

Грохот.

Грохот заглушает все. Гитары The Sisters of Mercy, вой ветра, рев мотора.

Грохот не просто выстрела - это звук разрывающейся плоти и ломающейся кости, умноженный на акустику салона.

Генри вздрагивает всем телом. Левое плечо в идеальном поло взрывается кровавым фейерверком. Кусочки ткани, ошметки кожи, темная, почти черная в свете кровь - все разлетается, брызгает на лобовое стекло, смешиваясь с дождем.

Кричит. Нечеловеческий, полный боли и ярости вопль.

Нет.

Рев раненого зверя.

Шерил замирает и оборачивается статуей. Собственная ярость, только что пылавшая смертным грехом, гаснет и смывается ледяным ужасом:кровь! Его кровь! Кровь ее принца! Бессмертный всемогущий бог ее мира!

И скорлупа мира трескается в одно мгновение. Под грохот проклятого пистолета.

Новое, бессмертное нутро сжимается в комок дряхлого, человеческого страха, в кожаную спинку заднего сиденья. Не думает и выходить из машины - точно последнее укрытие, способное защитить. Не кричит - внезапно куда-то подевались все силы. Сама не понимает, как слезы катятся по щекам к самому подбородку. Все что остается - быть безмолвным наблюдателем. Клыки, только что жаждавшие плоти, теперь обнажены в гримасе чистого ужаса и непонимания: неужели они, бессмертные создания, они, что выше людей, тоже могут чувствовать жалкий страх и опасность? Или остатки прошлой жизни дают знать о себе?

«Dum-dum bullets and shoot to kill, I hear...»

- Убью-ю-ю! - Генри приходит в себя, точно окаченный ледяной водой. Игнорирует боль, кровь, хлещущую из развороченного плеча. Движения вновь резкие, звериные. Бросается на незваного гостя. Правой рукой с неестественно длинными ногтями стервятника рвет воздух, молниеносно целясь в горло.

Но противник быстрее.

Смещается. Минимальное движение корпуса, точное, выверенное.

В то же мгновение левая рука гостя, до сих пор скрытая, вылетает из-под плаща. С характерным пшиком что-то выстреливает. Струя жидкости - резкая, направленная.

Концентрированная кислота? Святая вода?

Генри не успевает понять - инстинктивно отдергивает руку, когда несколько капель попадают на рукав. Ткань шипит, разрастается дальше по коже и дымится.

Больно. Отвлекающе больно.

Этой доли секунды достаточно.

Миг - второй выстрел.

Прямо в центр ладони, летящей навстречу. Кости хрустят, как сухие ветки. Пальцы разлетаются в кровавый веер, брызгающий противными каплями на лицо.

Генри воет. Не только от боли. Нет: это ярость бессилия затмевает разум и все чувства и вырывается рыком.

Фигура не отступает. Не делает ни шагу назад. Ствол все еще смотрит своим огромным глазом-дулом на Генри. Дымок струится, тут же смываемый дождем.

И в этот миг, под порывом неверного ветра, капюшон слегка сдвигается. Шерил успевает мельком увидеть глаза того, кто ворвался в их ночь.

Геена. Именно так. В них разверзлась геенна. Точно в глубине тлеют угли, освещая неземным, святотатственным светом. Так, точно то не взгляд, а приговор, выжженный пламенем абсолютной, первородной ненависти. Обращенной на Генри, на Шерил, на весь кровавый салон. Не как на жертв или угрозу. Как на гнилую плоть, на отбросов эволюции, оскверняющих само понятие жизни. Ненависть обвивается ядовитым плющом вокруг шеи Шерил, заставляет сжаться под давлением, превратиться в жалкий скелет страха.

- Охотник... - шипит Генри, захлебываясь собственной кровью и дождевой водой. Пытается отползти назад, в относительную безопасность. Рана на плече пульсирует адским огнем. Темные нити плоти, обычно послушные его воле, корчатся и обугливаются на краях, бессильно пытаясь сомкнуться и сшиться обратно. Что-то мешало - не просто боль, а яд, вплетенный в металл, отравляющий самую суть исцеления. - Орденовский ублюдок! Как ты нашел нас?!

Ответа нет.

Только дождь, стучащий по крыше, и тяжелое дыханье Генри.

Охотник медленно, мучительно медленно, переносит взгляд на Шерил.

И Шерил чувствует, как бессмертное сердце замирает. Хочется кричать, рваться в атаку и растерзать эту мразь на куски, защищать Генри, защищать себя - но тело сковано лозами страха. Кролик перед удавом.

- Беги... - хрипит Генри, пытаясь подняться на уцелевшей руке. И в голосе, всегда бывшем бархатом и сталью, Шерил впервые слышит надтреснутый фарфор. Кровь из раздробленной кисти заливает все. - Шерил, беги, глупая сука!

Полный отчаяния и боли крик пробивается сквозь заросли и наконец разрезает плети ужаса Шерил.

Инстинкт самосохранения, тянущийся еще с человеческой жизни, оказывается сильнее новообретенной силы, сильнее преданности принцу, и вырывается наружу.

Не думает. Двигается. С визгом, больше похожим на визг испуганного поросенка, чем на угрозу вампира, Отпихивает внезапно тяжелое тело Кевина. Цепляется за ручку задней двери. Лихорадочно трясущимися руками дергает.

Заело! Или блокировка?!

Паника обвивает горло крапивой, затрудняет дыхание и выжигает слезы.

Почему именно сейчас?!

Черт! Черт!

Получается!

Шерил бросается из машины. И тут же чувствует боль.

Удар ногой. Черный ботинок резко врезается в живот.

Глухое, влажное чавканье, точно топор вонзился в мокрое бревно, противно отдается в ушах. Воздух вырывается из Шерил не криком - свистящим, захлебнувшимся хрипом. Горло спазмирует. В ушах - белый шум вместо мысли, мгновенная пустота под диафрагмой. Мир опрокидывается, теряет краски и объем. Ливень, рев мотора, голос Генри - все сливается в оглушительный, давящий гул.

Ее отбрасывает. Не изящно, не как в кино. Как тряпичную куклу, набитую опилками. Спиной в холодную, грязную лужу, растекшуюся на асфальте рядом с покалеченной машиной. Вода мгновенно пропитывает кожаную куртку, погребальным одеянием прилипающей к спине. Брызги, смешанные с грязью и, кажется, ошметками чего-то темного из салона, хлещут в лицо.

Судорожно пытается вдохнуть, но тело не слушается. Клыки, символ гордости и силы секунду назад, теперь обнажены в немой гримасе агонии. Глаза широко распахнуты, ловят размытые очертания: разбитое окно, Генри, дергающийся в конвульсиях боли. И ее - фигуру в черном.

Стоит над ней. Неподвижная. Безмолвная статуя посреди дождевого ада. Капюшон окончательно сбит порывом ветра. Обнажает лицо.

Нет, не лицо. Маску из льда и ненависти.

Бледная, почти прозрачная, как у трупа, выброшенного на берег после долгого плавания, кожа. Точно мороз выжженной земли. Светлые и мокрые волосы слиплись на висках и лбу. А в глубине зрачков все так же тлеет адское пламя.

Шерил корчится. Пытается отползти, упереться локтями в скользкий асфальт. Пальцы скребут по грязи, не находя опоры. Живот сворачивается узлом. Кашель вырывает и горла что-то теплое и соленое - слизь с яркой, алой прожилкой. Ее крови! Крови бессмертной! И она течет! От одного удара!

- Мра... мразь! - сдавленно шипит, захлебываясь дождем и комом бессильной злобы. - Он... Генри... ты...

Доносится хриплый, полный боли и безумия смех Генри:

- Ха... Ха-ха! Видишь, малыш?! Ты бесполезная! Даже не можешь пожертвовать собой ради меня! Видишь, как играют с тобой?! Ты блоха! Жалкая блоха на шкуре пса!

Плеть. Не физически, ментально. Жгучая, унизительная. Добивает сильнее удара. Шерил чувствует, как что-то внутри - гордыня, иллюзия силы, ее место рядом с принцем - рушится миллионами трещин.

Вечность, власть - все рассыпается в прах под ледяным дождем и презрительным взглядом.

Охотник делает шаг, один, медленный. Целенаправленный. И пистолет теперь направлен на Шерил. Ствол кажется бездонным черным туннелем, ведущим в небытие.

Шерил замирает: ее побег прерван в зародыше. Смотрит в дуло. Смотрит в эти глаза. Вечность сжимается в точку. Вечность страха. Она понимает, понимает все. Солнечный свет - это не цена, это отсрочка. Настоящая цена - вот она: холодная сталь, безжалостный взгляд и вечная ночь, которая вот-вот станет окончательной.

- Нет... - шепчет в отчаянном осознании неизбежного и призрачной надежде. - Пожалуйста... не...

Генри собирает последние силы, делает отчаянную попытку. Отталкивается, рвется к охотнику, пытаясь вцепиться зубами, повалить. Движения все еще быстры, но уже лишены прежней грации, а полны агонии раненого хищника.

Охотник не смотрит. Внимание - целиком на Шерил, но реакция - совершенна. Делает полшага назад, уходя от броска Генри, одновременно поднимая пистолет чуть выше. Не для выстрела - для удара.

Массивная рукоять пистолета с размаху врезается Генри в висок.

Хруст.

Генри падает, как подкошенный. Не просто падает - тело обмякает, ударяется о мокрый асфальт лицом вниз и не двигается.

Звучит еще выстрел. На этот раз прямо в сердце вампира.

Только кровь, темная и густая, тут же начинает растекаться по луже, смешиваясь с дождевой водой. Нога судорожно дергается - и замирает.

Шерил видит. Видит, как ее создатель, ее вечность превращается в мокрую тряпку на грязном асфальте. Ее бог пал. А вместе с ним - мир рушится окончательно.

Все - сила, наслаждение, бессмертие - оказалось иллюзией. Хрупкой, как стекло их машины. Разбитой одним появлением этой... в черном плаще.

- Нет! - вопль вырывается из горла. Нечеловеческий, пронзительный, полный отчаяния и лютой, бессильной ненависти. Больше нет страха. Только безумие потери. Забывает про пистолет, про охотника. Бросается куда-то вперед: неважно куда, лишь бы подальше отсюда! Клыки обнажены, глаза пылают безумным алым светом.

Разорвать, растоптать, уничтожить того, кто это сделал! Жалкий человек! Она - вампир! Она сильная! Она растерз...

Вопль.

Грохот.

Короткий и сухой. Выстрел в движении, почти в упор. Больше ничего. Пуля вошла точно в центр лба, и все.

Там, где секунду назад было прекрасное, безупречное лицо, возникает кровавая воронка. Фарфоровый слой лопнул, обнажив розовую пену мозга и осколки черепа. Бледная кожа, запекшаяся кровь помады - все смешивается в кровавую палитру и разлетается назад, заливая разбитое стекло и асфальт. Бросок вперед мгновенно превращается в падение. Тело падает навзничь.

Голова откинута, зияет чудовищной дырой там, где было лицо. Только длинные волосы падают водорослями, пропитанными кровью и дождевой водой. Пальцы, только что отбивавшие ритм наслаждения, судорожно сжимаются раз - и расслабляются навсегда.

Музыка из разбитой магнитолы выдает последние ноты:

«We don't doubt, we don't take reflection, Lucretia, my direction, dance the ghost with me...»

И окончательно захлебывается, превращаясь в шипение и треск.

Потом - тишина. Монотонный, бесконечный ноябрьский дождь, стекающий по разбитому «Форду», смывает кровь с кузова, с асфальта. Пар от мотора смешивается с дымом выстрела и влажным холодом ночи.

Охотник неподвижно стоит посреди хаоса. Пистолет опущен вдоль бедра. Дождь барабанит по плащу, по вновь накинутому капюшону. Смотрит на кровавую баню в салоне, на два безжизненных тела внутри. На тело Генри, лежащее в луже. На то, что осталось от его спутницы.

Делает шаг назад, отходя от машины. Ботинки шлепают по кровавой жиже. Поворачивается, намереваясь раствориться в ночи и ливне, как и появился. Но что-то неведомой силой останавливает. Не звук и не движение. Инстинкт? Опыт?

Резко оборачивается, пистолет снова наводится - в темноту переулка, за спину. Туда, где должны быть только мусорные баки и кирпичные стены складов.

Ничего.

Только тени, колышущиеся под порывами ветра, и струи дождя, падающие с крыш. Но поза не меняется. Замирает, внимательно вслушиваясь в ночь, сканируя каждый сантиметр темноты. Не страх. Ожидание, предвкушение новой угрозы?

Проходит пять секунд. Десять. Только дождь продолжает свой бесконечный стук. Ничего не происходит.

Наконец, медленно опускает пистолет, держит наготове, вдоль бедра. Голова слегка наклонена, будто прислушивается к чему-то внутри себя. К обрывкам мысли? К смутному воспоминанию, вызванному местом, кровью, этим ощущением?

Снова поворачивается к разрушенному «Форду». Взгляд скользит по приборной панели, залитой кровью и дождевой водой. Заглядывает в салон. Смотрит на Шерил. Вернее, на то, что оставила, вываливаясь из машины: небольшую черную лаковую сумочку. Внутри - кошелек с внушительной суммой - должно быть, забирали у убитых ими, помада, зеркальце, записная книжка и визитка. Яркая, глянцевая. На обороте - имя, написанное красивым и изящным, витиеватым почерком: «Шерил Эванс».

Как и было в отчете: сирота, работает на автомойке, по выходным пропадает в барах. Должно быть, там Вуд и высмотрел ее: легкую добычу с пустым взглядом, готовую на все, лишь бы сбежать от мытья чужих машин в мир, пахнущий кожей и властью. И дал билет из той жизни. И она схватила его, не читая условий мелким шрифтом, где единственным пунктом была смерть.

Чертов Вуд. Устраивал кровавые представления, нагло провоцировал и надоедливым тараканом скрывался и убегал от них. Но что хуже - Вуд был кровожаден и прожорлив. За ночь - всегда от двух жертв. Жестоко убитых, с издевкой и вызовом церкви и всему человечеству. Наконец этот гад-старожил попался.

Сжимает визитку в руке. Дождь размывает чернила. Имя расплывается в жирную сиреневую муху. И роняет в лужу крови и дождя.

Сегодня еще две жертвы...

Непроизвольно, с надеждой оглядывает тела: вдруг, еще живы?

Поворачивает голову. Смотрит на салон: на тело Кевина, сползшее на пол с заднего дивана, на тело девушки на переднем сидении. Бедняжка, ей уже не помочь... Нет. Не с такими ранами, не с такими пустыми, залитыми кровью глазами, не с такими следами на шее.

Вдруг - замирает. Взгляд приковывается к шее. Точнее - к тонкой серебряной цепочке, почти скрытой в липкой крови, и маленьком кулоне в форме ангела.

Руки сами тянутся, слегка касаются холодного металла.

И мир взрывается. Почва уходит из-под ног, и ее бросает в ледяной водоворот. Спазм памяти, рьяно рвущийся наружу сквозь клетку костей и кожи яркий, как удар молнии, и такой же болезненный. Все кутается густым туманом, тонет и растворяется в серых клубах, кроме...

Камень холодит спину, заставляя скакать табунами мурашки. В нос ударяет запах сырости, плесени и... ладана?

Тут же чей-то крик разрезает тишину, оглушает и ледяным эхом раздается раз за разом в голове. Полный невыносимой боли и ужаса: «Беги! Прошу, живи!».

И он.

Ангел.

Серый, большой, мраморный ангел над головой. Застыл в скорбном наклоне. Безмолвно возвышается палачом над жертвой. Возвышается и изливает ручей, что стекает прямо к земле. Ручей кощунственных на девственно белом снегу багровых слез.

Кровавые слезы все текут. Горячие, липкие, порочащие. Заполняют все вокруг, красят в мерзкий красный цвет. Достигают подборка, поднимаются выше и заставляют захлебнуться, пока...

Пока охотник не вздрагивает, точно током ударили. Пока морок не отступает, бесследно растворившись.

Рука непроизвольно сжимается на рукояти пистолета так, что костяшки пальцев белеют. Прижимает ладонь ко рту, глуша беззвучный крик. Делает шаг назад, отшатываясь от видения. Под капюшоном лицо бледнеет еще больше. В распахнутых в никуда глазах - паника, настоящая паника. И полная, оглушающая потерянность.

- Нет, - срывается с губ тихая мольба, - только не опять...

Еще шаг назад. Дыхание срывается, и она замирает, заставляя дышать ровно. Раз. Два. Три. Счет, как перед выстрелом.

Стоит, прислонившись к машине. Ждет, пока дрожь в коленях утихнет. Вдавливает обратно, в черный ящик в душе, откуда выползали только кошмары. Моргает и изображение наконец гаснет.

Щелчок затвора. Холод металла в руке. Контроль.

- Ненавижу, - слово срывается хриплым шепотом, но внутри гремит мантрой. Жжет горло, как виски, выпрямляет спину и заставляет пальцы снова обрести твердость на рукояти пистолета. Любимое слово. Единственное, что не предает.

- Убью до единого.

Не оглядываясь, разворачивается и уходит. Погружается в тьму ночи, так же внезапно, как появилась. Оставляет позади только убийственную тишину, разбитую машину, трупы и всепоглощающий, равнодушный стук ноябрьского дождя.

Остальное - дело чистильщиков.

Дождь упорно не желает становиться меньше, лишь льет стеной, заливая асфальт, превращая тротуары в мутные ручьи, смывая с фасадов вековую копоть и неоновый глянец. Где-то здесь должен быть напарник. Мощный, как ее пистолет. Надежный. Как ее ненависть.

Ненависть.

Это помнит отчетливо: глубокую, всепоглощающую и холодную, как космос, ненависть к ним. К вампирам. К их красоте, их вечности, их кровавому пиршеству над человечеством. Не знает, откуда она. Не знает, почему выбрала именно эту войну. Но ненависть - это топливо. Компас, указывающий путь, и нить, связывающая обрывки сознания в нечто целое.

Она - охотница.

Она - Кэтлин Вернон.

Имя всплывает утопленником из глубины сознания. Оно не приходит с воспоминаниями, с историей. Оно просто есть. Выжженное на внутренней стороне черепа, точно клеймо.

Кэтлин достает пистолет для осмотра. Оружие, модифицированное для них. Для тех, кого обычная пуля может только разозлить. Усиленная сталь, специальные обрезы на затворе для удобства перезарядки в перчатках. И патроны непростые: сердечники из расплавленного серебряного креста из собора. Смертельный коктейль для нежити. Собственноручная сборка от лучшего мастера.

Щелкает затвором, проверяя патрон. Действие отточенное до автоматизма - мышечная память сильнее памяти сознания.

Вкладывает пистолет обратно в кобуру на бедре, скрытую под плащом. Там же, на поясе, - еще запасные магазины. И серебряный стилет с рукоятью из черного дерева. Простой, без изысков. Инструмент для тихой работы или добивания.

Выходит из переулка на пустынную улицу. Неоновые вывески дешевых мотелей, круглосуточных забегаловок и стрип-клубов с одной мигающей и шипящей буквой отражаются в лужах, растягиваясь в кроваво-желтые, ядовито-зеленыеи электрически-синие полосы в лужах. Где-то валяется реклама, выцветший плакат. А в нос ударяет знакомый запах: грязь, заброшенность, мокрый асфальт, бензин и что-то кислое, должно быть, городские отходы.

Куда дальше?

Кэтлин не знает, не помнит, откуда взялась эта ненависть. Врачи говорят - амнезия, защитный механизм. И каждую ночь она просыпается с криком, бежит от своих кошмаров. Но знает одно: есть только следующий след вампира. Она чувствует их, как гниль в свежем мясе, как холодный шепот смерти в теплом дыхании города.

После такой «вечеринки», как у Генри и Шерил, всегда остается шлейф: энергия насилия, запах страха. След старого хищника, который мог наблюдать. Или новичка, почуявшего свежую кровь и пришедшего полакомиться остатками.

Она выследит. Она найдет.

Ненависть смывает все начисто: шепот видений, сладковатый привкус паники под языком. Остаток ночи прост и ясен: миссия, дорога, следующий след. И нить, ведущая по этому следу.

И ночь только начинается. Где-то в городе другой вампир уже выбрал жертву.

И Кэтлин будет ждать и искать. И когда найдет - снова загрохочет пистолет, снова прольется кровь, и снова останется только холодный взгляд под капюшоном.

А пока - нужно возвращаться.

Два мира. И между ними - лишь она. И ненависть, что смыкает в смертельное кольцо.