IV. Luxuria

«Снова голоса в моей головеНаносят поражение в войне,что мне не победить.Теперь я отчетливо их слышуВ ловушке игры подсобственной кожей»— Motionless in White

Он смотрит.

С огромным, влажным и черным зрачком смотрит на нее. Не моргает, не отводит взгляда. И из уголка круглого, единственного глаза медленно течет река, красная и густая. Стекает по носу, стремится к земле, смешивается с грязью.

Капля.

Еще одна.

И еще.

Девственно-белая шерсть покрывается багряным грехом. Дрожь трясет, поднимает волны, заставляет шерстинки вставать дыбом, обнажая тельце - розовое и нежное, точно новорожденного.

Копытца подогнуты, сломаны, вывернуты под неестественным углом - то ли мольба, то ли последний, судорожный прыжок от того, от чего не убежать. Брюхо вспорото. Дыра зияет черно-розовым провалом, края рваные, с бахромой из жира и пленок. Из самого нутра выползает и сочится наружу тепло. Пар поднимается, клубится, танцует призраком над телом.

Второй глаз - пустой. Зияет тьмой, бездонной дырой, уходящей куда-то в никуда, в самый череп.

Ягненок смотрит пустотой.

И кровь разъедает кожу. Стекает по рукояти, заполняет трещины кожи на пальцах, застывает под ногтями алым трауром.

Руки по локоть в красном.

Ее руки.

И в них нож.

Кэтлин смотрит на них, и мир сужается до одной картины: белая шерсть, кровавая река, единственный черный глаз, не отпускающий и не обвиняющий, просто смотрящий. И слишком осмысленный, слишком человеческий для животного.

Ветер доносит запах. До боли знакомый запах, что следует по пятам всю жизнь. Запах смерти.

Пар поднимается над страшной раной, тает в холодном воздухе, оседает на ее лице липкой пленкой.

Ягненок вздрагивает от каждого ледяного дуновения. Наконец, вздрагивает в последний раз и замирает. Копытце царапает землю, оставляет на грязи след - наивную попытку бороться у существа, еще не осознавшего своей смерти.

А глаз все смотрит. Не смыкает век, не находит покоя, взирает прямо на нее.

Хочется кричать, бросить нож, отшатнуться, убежать. Но горло обвивают крапивой, крики вязнут в глотке, тело немеет. Стоит, вросшее в землю надгробным камнем. И смотрит в ответ.

Чья это кровь?

Его? Ее?

Чья?

Поднимает руку - медленно, будто сквозь воду, подносит к лицу. Пальцы в красном касаются щеки, оставляют влажный, теплый след. На языке - металлический привкус.

Смех разрезает тишину.

Кто-то смеется. Далеко. Где-то за спиной. Или внутри головы. Никак не понять откуда звук.

Кэтлин смотрит вниз. Ягненок распластался у самых ног.

А когда поднимает взгляд - их уже двое. Трое. Еще один. Другой ягненок. Пятый, шестой...

Откуда?

Возникают из луж, из темноты, из-за спины, белые, одинаковые. Барахтаются в грязи, как черви на крючке. Разбросаны, как тряпки. Жалкие, ненужные старые тряпки. Со вспоротыми брюхами, вывалившимися внутренностями, сломанными копытцами. И каждый смотрит. Дюжина черных глаз устремлена на нее.

Они смотрят, видят. Не отводят взгляда, не моргают. Они все смотрят на нее!

Кэтлин бессильно падает на колени.

Нож выскальзывает из рук, утопает в грязи и месиве из шерсти и земли.

А глаз ягненка, первого, самого первого, все еще открыт.

- Это твоя вина, - прорастает внутри черепа. - Ты знала. Ты всегда знала.

И черная глубина глаз животного захватывает пространство полностью, затягивает во тьму. Кэтлин видит: с ножом, с руками по локоть в крови, девушка. До боли знакомая девушка. Она сама...

- Нет, нет, нет, нет...

- Это твоя вина! Твоя вина!

- Прекрати...

- Твоя вина! Твоя! Ты виновата!

Голос раздается обличительным набатом раз за разом, продолжает вторить одно и то же. Чертов голос!

- Твоя вина. Ты виновата!

Кэтлин зажимает уши, но голос не становится тише. Он множится, раздваивается, удесятеряется - до боли в перепонках, гремит и раскалывает череп, теперь кричат десятки глоток, сотни, обвиняя, клеймя:

- Твоя. Вина. Твоя вина, твоя вина! Твоявинатвоявинатвоявинатвоявина...

Потолок.

Знакомый, серого цвета. Плывет и никак не обретает четких границ. С трещинами... Их всегда было столько?

Уже сжимает серебряное сердце, прижимает к груди и потирает подушечкой пальцев. Настоящее же сердце колотится загнанным зверем, пытается вырваться из клетки ребер и отдает болезненными ударами в висках. Сырая от пота простынь прилипает к телу второй кожей.

Закрывает глаза и пытается успокоиться, восстановить рваное и поверхностное дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох. Размеренно, глубоко - как учил Аарон.

Кэтлин поднимает руку к потолку. Смотрит, подносит к глазам, крутит, рассматривает под разными углами, точно улики. Чистые. Лишь предательская дрожь в пальцах, которую не унять. Ни царапины, ни пятнышка. Ногти коротко острижены, без единого следа грязи. И только под указательным - тонкая, едва заметная ниточка запекшейся крови.

Удар.

Сердце пропускает один четкий удар.

Откуда?

Нет, своя... Из глубин памяти всплывает: лезвие. Царапина от лезвия, когда чистила нож пару дней назад. Небольшая, пустяк.

Однако сейчас эта ниточка - обвинение.

Кэтлин зажмуривается, трет лицо ладонями, пытается стереть остатки кошмарного сна. Кожа под пальцами горячая, влажная. Волосы беспорядочно слиплись на висках, прилипли к шее тяжелыми, душащими змеями.

И тут же рука обессиленно падает на лицо, закрываются глаза.

И тьма окончательно поглощает.

†††

В такие ночи нежить всегда улыбается. В такие ночи, когда луна светит ярче привычного, вампиры всегда пируют с особой жадностью и изыском. В такие ночи они красят холодный лунный свет в кроваво-красный.

И небеса всегда молчат.

Ответят ли сегодня на плачь страждущий, отзовутся ли?

Или Бог так и останется глух к чьим-то мольбам?

«Черная Лилия» возникает из тьмы не сразу. Сначала - долгий и извилистый путь, о котором и не подозреваешь до этого, куда-то к окраинам города, потом от внушительных кованых ворот, густо увитых лозами плюща, похожими на спутанные вены. Потом - аллея, вымощенная многовековым камнем, где в лужах отражаются и расплываются тусклые фонари. И наконец сам особняк.

Не кричит о своем величии, но знающему человеку - уверенно шепчет. Огромных размеров: два высоких этажа, стены из серого камня, стрельчатые глаза-окна с приглушенно-золотистыми зрачками сурово взирают с высоты и заставляют чувствовать себя невероятно крошечным и бесполезным созданием. Арочные двери, походят на пасть зверя, хоть и закрыты. Крыша теряется в небе, царапает своими башнями-иглами серп луны и проплывающих мимо облаков.

- А машины-то у Ордена весьма неплохие. Жаль, что мы почти на месте. Надо будет забрать у стариков одну, - отшучивается в привычной манере Райли. Выглядит еще более неотразимо, чем обычно. Прямо светится неотразимостью и шиком. Особенно его маска с павлиньими перьями. - Напоминаю еще раз, золушка, внутри ты просто гостья и пришла смотреть и улыбаться. Даже если внутри все кипит. Даже если увидишь такое, от чего кровь стынет. Особенно тогда.

- Знаю, - голос чужой. Низкий, спокойный. Так говорит Патриция.

И Патриция Вольф смотрит на нее в отражении стекла. Бледная, с алыми губами, с глазами, подведенными так, чтобы казаться томными. Длинное платье точно из пламенеющего изумруда. Цвет змеи и опасности облегает плечи, струится по бедрам, скрывает кобуру на бедре и пристегнутый серебряный стилет. Тонкие, как клыки, каблуки впиваются в коврик автомобиля. Неудобно, непривычно. Ее ботинки куда лучше. Но павлин ни в какую не соглашался ни на что, кроме каблуков, ведь это «издевательство над всеми эстетическими принципами».

Нужно немного потерпеть, и все скоро закончится. Она верит.

- Ну, спектакль начинается, золушка.

И Кэтлин натягивает на себя еще одну маску и окончательно перевоплощается.

Машина останавливается. Двигатель глохнет, тишина обрушивается лавиной. Снаружи - ни звука, ни дыхания природы, ни шелеста листвы, ни стрекота насекомых, ничего от привычной симфонии ночи. Только где-то далеко, может быть, в самом особняке, слышна струнная музыка. Точно «Лилия» застыла вне времени и пространства, спрятанная от всего внешнего мира и света. Ведь именно здесь и собрались те, кто перешел грань обычного мира.

Райли выходит, обходит машину, открывает ее дверь. Протягивает, подобно истинному джентльмену, руку в перчатке. Кэтлин принимает помощь, наконец касается земли и ступает на вражескую территорию под руку с Райли.

Швейцары в ливреях с высокими воротниками стоят надежными стражниками подле входа и встречают гостей, коих, судя по многочисленным припаркованным машинам, уже собралось немало. Многовато для столь раннего часа.

Лица их закрыты полумасками, но даже так не скрыть от внимательных глаз бледность и плотно сжатые, точно в недовольстве, губы. Смотрят куда-то сквозь прибывших, будто те еще не вошли в их реальность.

- Ваши приглашения, - голос одного из них скрипуч, как несмазанные петли.

И Райли протягивает два приглашения. Швейцар с минуту внимательно разглядывает то приглашения, то их, сверяет со своими бумагами, и, наконец, с ухмылкой переходит на другой язык, что Кэтлин не знает.

- Das Unheimlich¹.

Райли так же улыбается своей дежурной улыбкой - светской, ни к чему не обязывающей:

- Das Heimliche.

Данные агента по внедрению не подводят: пароль оказывается верен.

- Добро пожаловать, господа. Вас проведут.

И так и происходит. Еще один швейцар-близнец, идентичный, кажется, во всем тем, что на входе, ведет во внутрь.

Стоит сделать шаг - могильная тишина тут же остается позади и меняется шепотом множества голосов, сливающихся в унисон. Приглушенные, вкрадчивые, как шелест крыльев летучих мышей в сумерках.

Внутри особняк не менее шикарен: стены обиты дорогим бархатом приглушенно-бордового цвета, тысячи канделябров с восковыми свечами. Настоящий свет, чье пламя вздрагивает от дыхания ночи и отражается в паркете, натертом до зеркального блеска. Силуэты присутствующих в нем размываются, становятся похожими на белые очертания людей из снов. Все светит неверным, противно-масляным светом. Свет, что ласкает, но не греет, как ложное солнце.

И беззвездная, темно-синяя ночь за высокими окнами становится куда честнее и привлекательнее.

Люди. Много. Одиночки и в компаниях, стоят молча и весело беседуют, в центре и поодаль. Все разодеты в костюмы, словно сошедшие с других эпох, - кринолины, камзолы, фраки. Только открытые спины, глубокие декольте и вырезы напоминают о моде мира современного. Но неизменно то, что все в масках. Кружевных, кожаных, с длинными носами, перьями, стразами - изощряются как могут. Кто-то закрывает все лицо, пол-лица, кто-то - только глаза.

И все взгляды скользят, цепляются, оценивают, стоит войти новому гостю. И Кэтлин в том числе. Особенно: новенькие, по обычаю, представляют повышенный интерес. Внимание, которого оказалось даже больше, чем предполагала, неприятно холодит спину, заставляет мурашки бегать табуном, думать, что каждое движение выдает и раскрывает натуру самозванки. Вновь все взгляды устремлены на нее, они все смотрят...

Сердце пропускает удар.

Нет. Нельзя. На кону стоит миссия и их жизни. Заталкивает чувства глубже, связывает покрепче цепями и переключает внимание. Точнее, инстинкт сам начинает работать с удвоенной силой.

В ноздри резко ударяет запах: сладкий, до тошноты сладкий и приторный, как слишком много лилий, обвивающих давно мертвое тело. Запах разложения, присыпанного пудрой. Запах ложной смерти. Это их запах. Чувствует кожей, каждой клеткой, натренированной годами на поиск врага.

Не гости, а хозяева. Смотрят, наблюдают за входящими с ленивым любопытством, оценивают, пробуют на вкус взглядом. Мысленно примечают себе новую добычу.

Ведь все люди здесь - жертвы, что добровольно бросились в паутину к хищникам.

Зачем? Ради наживы, ради власти, силы и бессмертия?

К ним уже подходят другие гости, радостно приветствуют и заводят разговоры с Райли. Часто обращают внимание и на нее. Но Кэтлин учтиво уклоняется от бесед, ссылаясь на то, что нужно освоиться и привыкнуть к новой обстановке. И даже не врет.

- Улыбайся, - наставляюще шепчет напарник, легонько касаясь локтя, когда никто не слышит. - И взгляд проще. Выдаешь себя.

Кэтлин моментально исправляется - за дни подготовки выработался рефлекс. Края пухлых губ поднимаются ровно настолько, чтобы не выглядеть оскалом. Взгляд становится томным, рассеянным, будто рассматривает не живых существ, а экспонаты на вернисаже. Быстро скользит по залу и фиксирует: трое у камина, двое у колонны, высокий блондин в полумаске, поправляющий запонки. Еще двое у столика с угощениями, беседуют с дамами. Все бледны. Все слишком красивы и неестественны. От всех несет нежитью. Должно быть, молодняк. От них не чувствуется той угрозы, нет той манеры поведения, присущей древним вампирам.

Где-то в углу музыканты играют мелодию. Легкую, незамысловатую, которую перестанешь воспринимать и слышать, как только привыкнешь. Но что страннее - глаза всех без исключения завязаны бархатными повязками. Пальцы пианиста уверенно и привычно скользят по клавишам, не выдают и единой фальшивой ноты. И так все остальные.

Зачем лишать зрения? Эти, должно быть, непосвященные. Залетные птички. Хозяева заботятся о своей безопасности.

По периметру зала - столики с угощениями. Не кровь. По крайней мере, не только. Фрукты, сыры, тонко нарезанное мясо, бокалы с рубиновой жидкостью - искусно пародируют людей.

Кэтлин сглатывает от отвращения и гнева: эти твари издеваются, нарочно подражают людям, заставляют играть и развлекать, когда считают себя высшими, а людей - жалкими созданиями, годными лишь на корм. Устраивают весь этот фарс...

- Вино, - говорит Райли, беря два бокала с подноса проплывающего мимо официанта. Гости уже отошли от них, перешли вести пустые светские разговоры к другим. - Пей. Это настоящее. Они бы не стали так глупо раскрывать себя. Надеюсь, ты не агрессивна, когда пьешь.

Повинуется. Тонкое стекло холодит пальцы. Подносит к губам, делает глоток. Алкоголь щиплет язык, скользит по горлу. Вино оказывается обжигающе-сухим, с привкусом миндаля.

- Надейся.

- Уже боюсь, - сладко-ядовито парирует и элегантно поправляет непослушную, вечно выбивающуюся прядь челки. Если бы он был дамой, то это был бы его любимый прием флирта.

Мужчина.

Бесшумно, практически материализовавшись из ниоткуда подходит к ним. Высокий, сутулый, с маской, напоминающей клюв тукана. Низко кланяется:

- Барон фон Штарк ожидает вас в малом салоне. Позвольте проводить.

Райли живо соглашается, ни на мускул не меняется в лице, и они следуют за ним. Кэтлин вновь чувствует спиной взгляды и перешептывания, теперь вдвое больше. Они все смотрят, провожают, оценивают, обсуждают. Кожа между лопаток зудит, мышцы напряжены, готовые к броску. Но заставляет плечи оставаться расслабленными, почти небрежными, будто сзади у нее крылья бабочки. Походка - плавная, текучая. Каблуки не подводят. Три дня мучений не прошли даром.

Долго петляют по длинным коридорам, чьи стены украшают разнообразные картины. Изредка встречаются другие гости, что решили уединиться от шума и бесконечных разговоров.

Наконец добираются. Малый салон оказывается библиотекой. Стены от пола до потолка заставлены книгами, воздух пропитан старой бумагой и пылью. А посреди этого, в огромном кожаном кресле у камина восседает мужчина. Точно обозначает свое положение. Плотный, с сединой на висках, но сединой не старости, а та благородная седина, что величественно серебрит виски. Маска закрывает верхнюю половину лица, но оставляет губы - тонкие, бледные, искривленные в полуулыбке. Светло-серые глаза, почти прозрачные, смотрят с ничего не значащей вежливостью. На нем безупречный черный фрак. Единственная деталь, что притягивает взгляд, - брошь в виде белой лилии с рубиновой сердцевиной.

Даже воздух вокруг сгустился, дышать рядом с ним стало тяжелее.

- Ах, вот и наши творцы, - голос, несмотря на всю внешнюю суровость, низкий, мягкий, вкрадчивый, как кошачья лапа, выпускающая когти только в момент удара. - Оскар, мальчик мой, ты привел свою музу. Я сгораю от любопытства!

Он по-хозяйски указывает на диван напротив. Кэтлин послушно садится, Райли - рядом. Тепло его тела чувствуется через ткань. Не отодвигается, как бы не хотелось сделать это. Чертов павлин! Но так ведь надо, у них же легенда: любовники...

- Ах, дорогой барон! Как мы рады вас видеть! Прошу представить: Патриция Вольф, моя муза и любимая.

Кажется, вовсе не нервничает, не чувствует того напряжения, что витает в воздухе, и отвечает абсолютно естественно и спокойно. Кэтлин невольно задумывается: сколько же в его жизни обмана, если для него не составляет труда так искусно лгать.

Или лучше сказать - сколько в его жизни правды?

- Я наслышан о ваших работах, фрау Вольф, - барон прерывает поток мыслей, с интересом наклоняет голову. Языки пламени камина дьяволами пляшут в зрачках за маской. - Говорят, вы пишете смерть. Не как аллегорию, а как материю и как фактуру. Ваша репутация бежит впереди вас. Художница, чьи работы... тревожат. Я видел вашу «Колыбель для ворона». Достаточно самобытная работа.

Кэтлин не знает, что за картина. Райли придумал названия, детали, факты, а Орден поддержал легенду и воплотил в реальность. Когда Ордену что-то нужно, он достанет это из под земли: найти художника или любого другого мастера, использовать его труды, - не проблема.

Какой-никакой, но актерский талант включается: кивает, изображая скромную признательность.

- Вы очень добры, барон, - голос Патриции низкий, чуть хрипловатый, с легкой ноткой усталости. - Эта работа была личной.

- Личной? - удивленно приподнимает бровь. - Еще интереснее. Многие мои гости считают искусство лишь украшением и способом быть причастным к чему-то. Вы же, я слышал, вкладываете в него душу. Буквально. Говорят, вы используете пепел и кровь в красках. И... другие субстанции.

- Искусство требует жертв, - цитирует то, что заучила накануне.

- Зачем же? Разве искусство не нужно, чтобы объединять и давать возможность общаться без слов? Чтобы лечить свои раны и душу?

- Самое прекрасное искусство пишется и цветет под жемчугом слез. Красота, рожденная из страдания, всегда острее.

Барон смеется тихо и сдержанно.

- Острее... Великолепно. Вы мне нравитесь, фрау Вольф. Я начинаю понимать, почему вас пригласили. У вас есть вкус. Или, по крайней мере, умение его имитировать. Это почти одно и то же в нашем кругу.

Райли спасителем включается в разговор, переводит тему то на последнюю выставку в Вене, то на имена, которые Кэтлин не знает, но кивает послушным щенком, будто лично знакома. Его рука ложится на ее колено, поверх платья. Собственнический жест. Даже слишком.

Это не скрывается от взора барона и он легонько улыбается краешком губ:

- Вы счастливчик, Оскар. Такая муза... вдохновляет. Надеюсь, она не откажется позировать и для некоторых частных коллекционеров.

- Все зависит от условий, - неопределенно пожимает плечами. - Я просто так не отдам свою женщину. Да и Патриция очень разборчива.

- Как и все истинные таланты. Что ж, не смею задерживать. Я пресытился нашей беседой. Надеюсь, сегодняшний вечер подарит вам... вдохновение. Представление обещает быть запоминающимся. Особенный гость почтит нас своим присутствием. Не пропустите.

Улыбается и обнажает оскал длинных, акульих клыков. Или это чудится Кэтлин в неверном свете огня?

Охотники наконец выходят. Мужчина, что привел их, не стал провожать обратно. Идут по пустынным коридорам вдвоем. Одни они да картины. Вскоре Райли первым нарушает тишину, когда достаточно отходят. Шепчет, не глядя на нее:

- А ты не так уж и безнадежна, милая моя. Неплохо вжилась в роль. Импровизация про остроту была неплоха.

Кэтлин расслабляет плечи и облегченно вздыхает: один круг пройден. Но тут же вспоминает поведение напарника и процеживает сквозь зубы:

- Еще раз тронешь - убью.

- Прости, золушка, моя вина. Но иначе он бы не поверил. Его не так просто обмануть.

- Старожил.

- Он самый. Не из масок, но приближен к ним. Владелец особняка.

- Почему он так расположен к тебе?

- Сколько угрозы в одном вопросе. Золушка, ты точно не из инквизиции?А то у меня впеча...

Застывает, точно Горгону увидел.

Органы чувств Кэтлин так же напрягаются, рука рефлекторно тянется к бедру. Взгляд - вправо, влево, назад. Никого.

- Откуда...

Райли стоит замурованной статуей посреди коридора. Спустя миг поворачивается к Кэтлин с привычной ядовитой улыбкой:

- Шучу. Показалось.

Кэтлин вперивает взор на него. Тот самый, который видят создания ночи за секунду до вечного сна. Такой же ненавистный.

Когда в любой момент миссия может сорваться, может случиться беда, когда они прямиком в пасти у зверя - находит время для шуток...

- Золушка, я пойду проверю кое-что. Встретимся в зале.

Не дает вставить и слова, упархивает бабочкой из коридора и растворяется где-то посреди позолота.

Как же он вписывается в этот мир, дополняет его, как ему идет быть здесь. Выглядит не жалким червем, а рыбой в воде. Светские вечера - его стихия. Но почему вампиры к нему расположены? И не простые... Точно ли он играет роль? Не заиграется ли он один день так, что позабудет о своей человеческой стороне? Или уже? Чей он, в конце концов, агент: Ордена или нежити?

Вопросы вьются в клубок, путаются в голове тысячью нитей, тяга за которые ведет в никуда и плодит еще больше вопросов.

Где она? Не припоминает этого места. По времени уже должна была дойти в зал. Но, должно быть, свернула не туда, задумавшись.

Останавливается, внимательнее оглядывается: очередной коридор, но уже не такой пустынный. Перед ней - игра контрастов. Мраморно-белая, почти прозрачная кожа оттеняется чернотой длинных волос, ночь обретает форму и покрывает все тело простым, слишком простым для этого вечера платьем, что выглядит от того не менее величественно и подчеркивает достоинства хозяйки. Поглощает все внимание, хоть и стоит безмолвно, разглядывает стену. Точнее - огромную картину, висящую на ней.

И Кэтлин следует примеру, тоже поворачивает голову и фокусируется на картине.

И тут же жалеет.

Чудовищное, исполинское непропорциональное и обнаженное тело с диким и безумным взглядом на поглощающем, точно черная дыра, фоне. Вгрызается так, что костяшки его пальцев белеют и из них проступает багряная кровь. Вгрызается со звериным остервенением в невинное детское тело, чья плоть уже вполовину съедена: ни головы, ни одной руки.

Кэтлин кажется, что титан возвышается прямо над ней, смотрит в душу своими обезумевшими глазами. Сейчас закончит с ребенком и перейдет на другого...

- Захватывающая картина, не так ли? - девушка разрушает молчание, оставаясь изваянием божества. Жаль, что бóльшую часть лица скрывает маска. Остается только дать волю фантазии дорисовать черты.

Кэтлин не находит, что сказать. Патриция бы нашла, но не она. Отчего-то рядом с этой девушкой язык забывает о запретах, хочется снять все маски и обман, показать истинное отражение и суть. Что-то подсказывает: она не осудит, не выдаст, лишь внимательно выслушает и сохранит сказанное в секрете до самой могилы.

Но Кэтлин сдерживает ставни на замках души, подавляет безумное желание открыться. По-крайней мере, в физическом плане точно. Маска все еще на ней и прикрывает лицо.

- Сатурн. Боялся предсказания, что собственное дитя свергнет его. Поэтому пожирал их сразу после рождения. Ирония в том, что само это действие - и есть акт вечного, бесплодного родительства. Он не мог перестать быть отцом, он мог лишь быть отцом-пожирателем. Создавать то, что будет страдать от его же творения.

- Жестокий миф. Ужасный.

Зачем?

Патриция не должна так говорить, она любит такое творчество. Но сейчас Кэтлин - это Кэтлин и никто иной. Нет места притворству.

- Самый честный. Он признает главный страх любого творца, что собственное творение превзойдет тебя. И главное искушение: создать такое творение, что будет лучше, чем создатель.

Выражение лица девушки меняется непонятной, загадочной улыбкой Джоконды и так же скоро пропадает, как и появляется.

- Не вижу в этом ничего страшного.

- Думаю, вас заждались.

- Откуда?

- Видела вас вдвоем.

Снова непонятная уверенность: ни капли лжи, точно не врет. Кэтлин довольно и кротко, точно голубь, кивает головой, уходит дальше.

Но неведомая сила, точно наваждение, заставляет бросить последний взгляд на незнакомку: на мгновение, кажется, ее алых губ касается улыбка. Теперь уже поистине искренняя и удовлетворенная.

Шальная мысль проносится в голове, дерзкая и точная: они противоположны, точно инь и янь, зима и весна, луна и солнце. И так же, как солнце не может тянуться к луне средь бела дня, так и Кэтлин не позволяет себе обернуться и вернуться. Идет вперед, а где-то в грудной клетке шевелится сожаление и бунтует душа: хочется нарушить этот космический закон...

Но коридор уводит прочь, а вместе с ним уходит и эта возможность. Возвращается в зал спустя время петляния по лабиринту одинаковых стен. Людей (и не только) стало значительно больше, воздуха - совсем наоборот.

Райли нигде не видно. Задерживается. Нехорошо... Если бы его раскрыли, то и на нее тут же объявили бы охоту. Пока такого нет. Куда запропастился? Снова валяет дурака? Но тогда, перед уходом, он был несвойственно серьезен...

- Доброй ночи, госпожа! - бессовестно вмешивается во внутренний монолог какой-то мужчина с усами, похожими на щетку, и с внушительными объемами в области щек и живота. И оттого его спутница выглядит еще тоньше, еще стройнее, практически болезненно худой и прозрачной. - Простите, что отвлекаю, хо-хо, не смог удержаться! Вы прекрасно выглядите, хо-хо. Одни здесь?

- Мой спутник отошел. Немного задерживается.

- Как это! Что за вздор! Заставлять даму ждать! Так еще и такую прекрасную, хо-хо. Верх невоспитанности, - нежно поглаживает усы, закручивает в спираль на концах. - Мадемуазель, меня зовут Бен. Это - моя подруга Элизабет.

- Патриция.

- Патриция! Божественное имя! Как у святой, хо-хо! Ваша красота достойна канонизации!

Кэтлин улыбается краешками губ - той самой улыбкой Патриции, равнодушной и чуть высокомерной, привыкшей к комплиментам и мужскому вниманию. Взгляд скользит по безмолвной Элизабет. Стоит, почти сливаясь с тенью за спиной Бена. Лицо скрыто соблазнительной маской из черного кружева. Ключицы выпирают, пальцы безвольно висят вдоль тела, худые, с длинными, слишком длинными пальцами во множестве колец. Нежить? Нет...

- Вы здесь впервые? - Бен не унимается. Маленькие, заплывшие жиром глазки скользят по ее платью, задерживаются на шее. Аж умыться захотелось. - Я бы запомнил такую красавицу, хо-хо! Мы с Лиззи частые гости на вечерах.

Элизабет же вздрагивает на этих словах, но не поднимает глаз. Кэтлин замечает: на шее, под кружевным чокером, два маленьких, уже заживших укуса. Не вена, а чуть выше, там, где больнее. Их не спрятать даже слоями пудры.

Заталкивает обратно желание проверить, на месте ли пистолет. Точно знает и все же каждый раз тянется перепроверить. Но темная, прячущаяся где-то посреди потока глубин сознания, мысль невольно всплывает: если начнется стрельба в этом особняке, посреди столь огромного количества нежити, вряд ли кто-то из охотников сегодня выйдет живым.

- Прошу простить, - мягкое и вкрадчивое кошачье мурлыканье раздается из-за плеча. - Моя муза так хороша, что ее постоянно отбивают. Надеюсь, эти господа не слишком докучали тебе, дорогая?

Появляется из ниоткуда и, как всегда, с задержкой. Кладет руку на талию, пальцы чуть сжимаются - предупреждение. Или поддержка. Кэтлин не разбирает.

- О, вот и ваш спутник! - Бен расплывается в улыбке, обнажая желтые, прокуренные зубы. - А мы уж думали, бросили вы свою даму, хо-хо! Нехорошо, нехорошо!

- Даже и не думал об этом. Беседа была так интересна, что слишком затянулась, знаете ли. Предлагаю не опускать планки и продолжить в том же духе.

- Оскар, так? Наслышан о Вас, наслышан, хо-хо. Хозяин вам благоволит. Это хорошо, очень хорошо.

- Ваши источники не врут. Как продвигаются дела в министерстве? Читал ваше последнее интервью. Слова о нынешнем положении страны заинтересовали меня.

Бен на миг замирает и после недолгого оцепенения возвращается в привычный образ:

- Вы так хорошо осведомлены, хо-хо. Удивительно! Даже знаете о моей сфере деятельности! Не хочу и думать о работе в такой вечер. Давайте лучше обсудим что-то другое. Вино в прошлом году было лучше, вы так не ду...

- А если... если охотники ворвутся сюда... нас всех убьют?

В унисон все переключают внимание на Элизабет. Наконец-то подала голос. Так неожиданно и тихо, но так же резко, будто шелест осеннего листика.

- Милая, что за разговоры, хо-хо?!

- А вдруг, вдруг... Я слышала, что этот чистильщик убивает всех... Никто еще не ушел живым от него.

В голове проплывают друг за другом облака воспоминаний: в королевстве только два ордена по борьбе со сверхъестественным. Их - «Плеть Господня» и Королевский орден протестантских рыцарей. Но этот орден... В нем всего-лишь один охотник. Невероятно мощный, Элизабет права. Молва о нем и его силе доходила даже до Кэтлин. Обрывки разговоров, случайно подслушанные то в коридорах, то в столовой Улья, когда охотники, хлебнув лишнего, начинали ворчать или боязливо, будто инквизиция стоит над ними, перешептываться, что это не человек вовсе, а монстр; что его благословила сама королева - или, по другой версии, прокляла.

Но одно Кэтлин знает точно: их пути никогда не должны пересечься.

«Плеть Господня» и Королевский орден -два охотника, две змеи, что охотятся на одну добычу, но никогда не сплетаются в клубок. Слишком разная вера. Слишком разная кровь.

Ватикан.

Кому подчиняется ее орден - Кэтлин точно не знает, но предполагает: «Плеть» хоть и сотрудничает с правительством, но все-таки не подчиняется ему и достаточно автономна. Да и доводилось как-то слышать речи старейшины о королевской семье и ордене... Слишком уж разные их организации. Не сходятся и в правилах ведения борьбы, и в вопросах веры, и в покровителях. Ведь Ватикан и Папа благоволят им.

Святой Престол. Тысячелетняя машина, перемалывающая ересь, грех и нечисть в порошок молитв и освященного серебра. Ее учили, что охотники - продолжение древней войны. Войны, что шла еще тогда, как первый человек вонзил первый кол в бессмертное сердце. И Папа знает о них. Благословляет? Финансирует?

Не знает и не хочет знать. Она - охотник, оружие. Убивать, сражаться и умереть - вот ее истинное назначение. Иного быть не может. Покуда она может убивать ненавистных тварей, покуда последний вампир не отправится в вечный сон, - она будет жить. И неважно, кто поддерживает или осуждает.

Пламя ненависти вновь возгорается и норовит разбушеваться, но быстро тушится водами разумности, осторожности и выдержки: нельзя подавать виду.

- Ох уж эти женщины, хо-хо! Им бы лишь бы о чем посплетничать. Лиззи, не позорь меня.

- Простите меня...

- Не могу отказать, когда ты так просишь, хо-хо! Пойдем, ты утомилась. Тебе нужно выпить вина.

Смех похож на лай старого мопса. Грубо щиплет спутницу за щеку. Фамильярно, точно домашнее животное. Как надсмотрщик, проверяющий товар перед выгулом. Элизабет — не его подруга. Элизабет — его инвестиция. И та не сопротивляется, лишь глупо улыбается. Кукла. Живая, дышащая кукла с пустыми глазами и чужими словами, опускает голову и прячет лицо в тени.

Бен увлекает Элизабет в толпу. Ковыляет за ним, как привязанная, но на мгновение оборачивается. Смотрит прямо на Кэтлин. Хватает за руку - пальцы костлявые, цепкие, как когти. Хватает так, как хватает соломинку утопающий.

- Уходите, — шепчет почти беззвучно. - Они... они не люди. Мы для них как скот. Бен говорит, что мы под защитой, но я видела, как в прошлый раз...

- Элизабет! - резко одергивает, грубо сжимает плечо спутницы, оставляет красноватые следы пальцев на бледной коже. — Прошу прощения, Патриция, милая, она иногда несет вздор, хо-хо!

Улыбается, но притворно. Пытается скрыть тревогу. И бежит от возможных проблем.

Детали соединяются и пазл окончательно складывается: Бен - из тех, кто надеется купить бессмертие деньгами, связями, лестью. А Элизабет - паразит. Из тех, кто послабее и не способен сам бороться, только продает душу за право быть причастным и замеченным, присасывается к хищнику и вытягивает все ресурсы. Как глупые овечки, что пришли на заклание собственными ногами и даже не понимают этого.

Но Кэтлин не испытывает презрения. Только тошнотворное, липкое чувство узнавания. Потому что и сама сейчас - чья-то овца. Только ведут ее не на веревке, а на приказе.

Миг - музыка умолкает.

Еще миг - возвращается, но меняется. Одна нота, вторая - и разливается меланхолия и элегия, от которой сводит скулы, а зал вибрирует.

Воздуха становится катастрофически мало. Будто тьма окутывает, опускается на плечи невидимым плащом. И практически поглощает свет, заставляет его отступить и съежится к стене, оставляя центр зала в опасном полумраке.

Охотники понимающе переглядываются, растворяются в толпе и направляются ближе к центру. Вместе с другими гостями образовывают полукруг.

- Не соврал, - Райли не отводит взгляда от центра.

- Что?

Но вопрос Кэтлин достигает другого и вместо напарника ей с ноткой презрительности отвечает другой мужчина в смокинге:

- Не слышали, невежды? Слухи ползли неделями! Его высочество Лоуренс покажет свой новый шедевр. Живую инсталляцию! Вылепит плоть в абсолютную форму!

Миг - свет гаснет. На стенах вспыхивают огни, начинают безумную пляску и заставляют рябить в глазах. Непонятно откуда берутся фрески. Там, в дьявольском мерцании, Наяды спасаются от похоти богов, а Актеон ощущает на шее горячее дыхание собственных гончих.

Свет снова гаснет и вспыхивает в центре зала.

До чего же прекрасна она! До чего же походит на ангела! С лицом, что писали мученицам лучшие мастера эпох. С золотыми волосами, струящимися волнами по почти нагому телу, прикрывающими его. Не с той пошлой и вульгарной наготой, но воспевающей обнаженностью античных статуй. Темно-зеленые лианы плюща змеятся по полу, точно вены с вплетением белых, непорочных роз. И белые лепестки устилают землю, будто вырванные перья ангельских крыльев.

А над ней - лебедь. Кружит как над падалью, марает чернотой тела. Кощунственно касается блестящим от похоти клювом ее щеки, вдыхает аромат тела. Чернильно-черные перья крыла медленно скользят вниз, опускаются к девичьим бедрам...

Останавливается и резко разворачивается. Губы искривляются в хищном, лукавом оскале, точно предвещают: это только начало. Смотрит не на девушку, а в зал, прямо на публику. Ни следа от птичьей глупости, только древний, холодный интеллект и довольство. Аметистовые очи лебедя опаляют своим светом.

Тонкий, пронзительный и зовущий звук. Сначала один, потом другой, складываются в единое целое. Звук, с которым спускаются в подземное царство.

Флейта начинает свою чарующую мелодию.

А вместе с ней и Лебедь начинает двигаться.

Ни капли от суеты и неуверенности. Нежно, точно любовник ласкает, проводит клювом по линии ее челюсти, спускается вниз, к тонкой шее и ключице. Медленно и дразняще... Оставляет ледяные дорожки мурашек на нежной коже, заставляет вздрагивать и трепетать от каждого властного движения. Ангел выгибается, и грудь, маленькая и высокая, резко поднимается. Из приоткрытых, влажных губ вырывается звук - не крик, а стон, похожий на тот, что издает натянутая струна, когда дотрагиваешься. То ли от мук, то ли от удовольствия.

Шокирующе. Прекрасно. Гениально.

Кто-то прикрывает рот рукой, кто-то замирает, затаив дыхание, не в силах отвести взгляд. Неизменно то, что все заинтересованы: самый сладострастный и тревожный миф материализуется на глазах...

И охотники тоже смотрят. Наблюдают за происходящим, не двигаются. Райли - с интересом и улыбкой. Непонятно, настоящей ли. Только недоумение Кэтлин по-настоящему вопрошает: что вообще происходит? Что за театр абсурда и кошмара?

Флейта все так же наигрывает странную, гипнотическую мелодию, которая, кажется, околдовывает и чарует всех, точно крыс.

А крыло Лебедя скользит все ниже. Перья грубо касаются внутренней стороны бедра. Алмазные слезы изливаются из-под ресниц и пропадают в золоте волос девушки. Не сопротивляется...

Часть действа? Или ее воля уже давно сломана обещаниями, наркотиками или чем-то похуже?

Лебедь наклоняет голову. Клюв приникает к тому месту, где под тонкой, прозрачной кожей на шее пульсирует ручей жизни. Та самая синяя жилка.

И изящная мифология рушится. Ни следа от древнегреческих Леды и Лебедя. Лопается, как мыльный пузырь, обнажив костяной оскал реальности.

Это был не клюв.

Это была маска.

С едва слышным щелчком, похожим на звук открывающейся шкатулки, нижняя часть клюва отваливается. И обнажает то, что было прежде скрыто: не птичья пасть, а идеальные, острые, длинные клыки. Блестят в свечном свете, как лезвия клинков.

Прокатывается единый, приглушенный выдох изумленного восторга. Где-то в толпе Бен шумно выдыхает — не то восхищение, не то всхлип. Элизабет вжимается в его плечо, смотрит так, будто заворожена.

Какая глубина! Какая смелая деконструкция мифа! Ужас и эротика сплетаются воедино!

Ангел видит это. Глаза широко распахиваются, отражают ужас. Чистый и первобытный, почти детский... Ведь она и сама почти ребенок. Открывает рот, хочет закричать в просьбе о помощи, но звук так и не рождается. Длинные, изящные пальцы Лебедя, затянутые в перьями стилизованную перчатку, ложатся на горло в угрожающем предупреждении и заталкивают всхлипы с криками обратно.

Кусает.

Не как зверь, рвущий плоть. Как знаток, делающий прокол для старого бургундского. Точно, чисто, любовно и нежно. Два аккуратных отверстия на месте, где шея переходит в плечо.

Леда вздрагивает всем телом, точно от удара током, трепещет под демоническим созданием. Пальцы вцепляются в него, в бархат, судорожно хватаются за жизнь. Стойко переносит мучения, без единого вскрика. Только открытый рот и глаза, в которых пляшет пламя сотен свечей, превращаясь в предсмертный фейерверк.

Кэтлин не дышит.

Забывает, как это делается, в тот миг, когда белоснежный клюв раскрылся, обнажая влажный блеск клыков. Воздух вокруг загустел, превратился в кисель, в котором вязнут все звуки, кроме одного — тихого, влажного чавканья, с которым клыки входят в кожу на шее девушки.

Зажимает рот и еле сдерживаемый вопль. В голове никак не укладывается: что происходит?

Мышцы превращаются в стальные канаты. Каждая клетка тела орет, приказывает выхватить пистолет, разорвать эту позолоченную идиллию, всадить серебряную пулю в череп Лебедя, пока тот не высосал из девушки последнюю каплю.

Вес тела перенесен на левую ногу, правая рука сместилась к бедру, где под складками платья скрыта кобура. Готова к броску...

План погибает в зародыше.

Железные тиски смыкаются на ее запястье.

Боль. Острая, отрезвляющая.

Пальцы Райли впиваются в ее руку с чудовищной силой. Он не смотрит. Лицо обращено к сцене, на губах застыла та самая фальшивая, расслабленная полуулыбка, которой учил.

— Отпусти.

— Не смей, — шипит он. Тихо, едва слышно даже для нее. — Даже не дергайся.

Кровь на груди девушки растекается причудливым узором. Кто-то в толпе издает приглушенный, восхищенный вздох.

— Пусти, — голос Кэтлин подобен лезвию, что у нее под платьем. — Она еще жива. Мы можем...

— Мы ничего не можем.

Кэтлин все еще смотрит немигающе в центр. Начинается самое прекрасное.

Кровь не хлынула бурным потоком. Выступает двумя темно-рубиновыми каплями, повисшими на фарфоровой коже. Медленно, неспешно, словно нехотя, катятся вниз. Одна - по ключице, к ложбинке между грудей. Другая - по изгибу плеча, к локтю.

Лебедь отстраняется, наблюдает и ждет. Как художник, оценивающий первый мазок.

А затем, с грацией истинного перфекциониста, повторяет. Еще один прокол, на сантиметр ниже. И еще два капли, сливающиеся с первыми, образуя тонкие, извилистые ручейки.

— Ей конец. Даже если ты сейчас выстрелишь, она истечет кровью через минуту. А мы с тобой — через две, когда на нас набросится вся стая. И ее смерть будет зря.

— Пусти меня, — Кэтлин дергает руку, пытается выбраться из плена. Но хватка только усиливается и жжет кожу. Кости, кажется, вот-вот хрустнут. — Она умрет.

— Все здесь умрут. Одни — сегодня, другие — через сто лет. Наша работа — не умереть сегодня, золушка.

Это - не питание, не жажда утолить голод, а рисунок и нанесение узора. Кровь растекается по телу жертвы, точно живая акварель по мокрой бумаге. Алые дорожки на белом мраморе плоти. Создает абстрактный, ужасающе эротичный узор: на груди, на животе, стекает в пупок, розовой дымкой проступала сквозь кожу на ребрах.

Маленькие глазки политика блестят масляным восторгом, губы шевелятся беззвучно: «Браво, браво...», пока его подруга судорожро сглатывает и впивается в его локоть.

Девушка еще жива. Дыхание прерывистое, хриплое, но жива!

Глаза закатываются, обнажают белки, прошитые алыми нитями лопнувших сосудов. Еще одна слеза смешалась с кровью на виске. Она поддается метаморфозам: трансформируется в картину, в экспонат. В акт искусства, доведенный до логического, кошмарного конца.

— Чудовище. Ты стоишь здесь, смотришь на это и называешь это работой. Ты не знаешь жалости. Или тебя выучили только смотреть и улыбаться, пока другого убивают?

Тишина.

Райли молчит секунду. Две. Три вечности.

— Жалость, — голос все еще тихий, но с прорезями чего-то нового, как в тот раз... — Жалость — это роскошь, золушка. Ее могут позволить себе те, кто не стоит сейчас в этом зале. Те, кто не должен через час выйти отсюда и доложить, сколько их здесь, кто из старейшин, и где они прячут свои гробы. Жалость убивает. Не их. Нас.

— Тебе стоило родиться вампиром, — яд вылетает раньше, чем успевает остановить. Но Кэтлин и не собирается, кислота все еще плещет внутри, выжигает слова ярости: — Ты так хорошо понимаешь их эстетику. Так ловко оправдываешь их искусство. Тебе благоволят старейшины. Может, ты просто ошибся стороной?

Хватка на запястье становится невыносимой. Тянет за собой подальше от сцены, от толпы лишних ушей. Кэтлин чувствует, как кости трутся друг о друга, но молчит и не показывает боли. И что есть ее боль по сравнению с мучениями той бедняжки?

Райли медленно, очень медленно поворачивает голову. Теперь смотрит на нее.

И в этот миг Кэтлин видит не павлина, а то, что скрывается за этими перьями. То, чем он является: охотником. Охотником иной, изощренной породы. Тот, кто охотится в салонах, так же смертоносен, как и тот, кто охотится в переулках. И его оружие — ложь.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — хоть и шепотом, но каждый звук врезается кольями, один больнее другого. — Ты ничего обо мне не знаешь, золушка. И надеюсь, никогда не узнаешь.

Еще сильнее смыкает в кольцо запястье, будто хочет сломать.

Там, где его пальцы, точно останутся багровые следы. Превратятся завтра в синяки цвета увядших лилий.

— Я видел смерть. Много смертей. видел, как умирают чужие, и как умирают свои. Я видел смерть такой, что эта покажется тебе детским утренником. И знаешь, что?

Кэтлин молчит. Все так же не сводит внимания с представления, заворожено смотрит на девственные лепестки роз, которые медленно заливаются алой кровью и утопают в ней.

— Я понял, что спасти можно только тех, кто хочет быть спасенным. И только тогда, когда у тебя есть сила. А у нас ее нет. Есть только маски. И если мы их снимем — умрем. А вместе с нами умрут все, кого мы могли бы спасти завтра. Послезавтра. Через год.

В зале воцаряется гипнотическая тишина, нарушаемая только хрипом жертвы и тихим, довольным шуршанием перьев Лебедя. Гости завороженно наблюдают, как уходит жизнь, облекаясь в столь совершенную эстетическую форму.

Апофеоз философии - преодоление грубой биологии через утонченный акт насилия.

И только когда узор почти завершен, а тело на бархате обмякает в окончательной, скульптурной позе, Лебедь снова кланяется. Теперь уже не для рисования, а для финального аккорда.

Кэтлин сглатывает вкус желчи на языке. Горло точно обвили колючей проволокой, царапают кожу. Хочет вырвать, закричать, разбить вдребезги этот позолоченный ад. Но стоит, будто привязанная. Вдруг становится не участником, а всего лишь зрителем. Беспомощным, ни на что не влияющим.

Насмешливый, противный хохот раздается где-то внутри черепа: убийца.

Лебедь смотрит на публику, окидывает внимательным взглядом всех присутствующих, будто примечает жертву, останавливается на охотниках... Лукавая ухмылка появляется на его лице, заставляет напрячься обоих. Но быстро пропадает. Внимание переключается и он приглашает жестом кого-то из гостей к сцене. Счастливчиком оказывается знакомый Кэтлин блондин - молодой вампир, тот, что один из первых был здесь. Лебедь пропускает его к своему творению.

Вампир приникает к ране. Горло его движется медленными, глубокими глотками. Звук приглушен, влажный и интимный.

А флейты же, в свою очередь, берет высокую, прощальную ноту. И замирает.

Лебедь разворачивается. Белые, незапятнанные клыки обнажены в чем-то среднем между улыбкой и оскалом. В глазах, в этих фиолетовых безднах, нескрываемое наслаждение и гордость творца.

Медленно, с непередаваемым достоинством, склоняется в театральном поклоне.

И зал взрывается аплодисментами, бурными овациями. Все рукоплещут ему. Аплодисменты знатоков, ценителей, оценивших глубину замысла, смелость исполнения и безупречную эстетику жестокости.

Свечи догорают в канделябрах, роняют воск на паркет, словно невыплаканные слезы.

Кэтлин молчит, сжимает кулаки так, что ногти впиваются, оставляют полумесяцы боли. Только смотрит, как гости обсуждают гениальность Лоуренса, как уносят тело, завернутое в бархат. Ангел не двигается, стеклянные глаза открыты, обращены куда-то вверх, к небесам.

Вдруг - они двигаются. Опускаются и смотрят. Смотрят прямо на Кэтлин. Мир вновь сужается до одной ее и несчастной девушки. А в голове уже набатом раздаются до ненависти знакомые слова: твоя вина.

— Патриция! Эй, Патриция! — голос Райли становится спасительным берегом и вытягивает из кошмара. Стоит возле, легонько трясет ее за плечи.

Кровь снова закипает, волна злости поднимается, стоит увидеть его. Грубо откидывает руки и уходит прочь.

Куда - сама на знает. Ноги плетут куда-то, лишь бы подальше отсюда. В глазах все плывет, точно морок навели. Двигается на автомате, по привычке, даже не смотрит на дорогу.

Пусто... Так пусто.

Пустота разъедает внутренности, будто огромным, тупым ножом вырезают орган за органом и выкидывают из тела.

Но легче не становится - совсем наоборот. Ноги становятся ватными, невероятно тяжелыми и она присаживается.

Почему так холодно?

Вышла на улицу... Сидит на краю фонтана где-то посреди густой зелени сада. Серый камень холодит даже сквозь ткань платья. Ветер окутывает своим ледяным воем, развевает волосы. Смотрит на отражение в воде и окончательно путается: кто она? кого сейчас видит?

Кэтлин поднимает голову: высоко в небе красная луна с длинным изогнутым острым носом и широкой, во все зубы, издевательской улыбкой. Безумная, напиталась вдоволь кровью и страданиями, смотрит на нее своим глазом-кратером и насмехается.

Даже небеса сегодня жестоки...

— Леди, замерзнете же.

Говорит не луна.

Мужской голос. Приятный, бархатистый и укутывающий, точно материнское тепло.

Наконец обладатель показывается. Точнее - позволяет себя увидеть. Он всегда был тут. Прямо напротив.

Лунный свет играет в гиацинтовых кудрях, аметистовые очи сверкают драгоценными камнями, вишневые губы изогнуты в улыбке. Красив, будто бабочка среди живых цветов, дьявольскими чарами приковывает к себе.

Снимает с себя пиджак, заботливо накидывает на Кэтлин.

— Люди хрупкие создания.

Кэтлин вскакивает, будто ледяной водой облили. Узнавание щелкает в голове и мозг уже отдает приказ: убить. Тянется к оружию, но... Рука не слушается и возвращается обратно. Все тело не повинуется, становится мягким и податливым, возвращается в исходное положение.

Что за чертовщина?!

Собственное тело не слушается ее приказов?! Почему вдруг стала игрушкой?!

— Некрасиво хвататься за оружие во время беседы.

— Ты! Лоуренс! Ты убил ее!

— Будем знакомы, Кэтлин. Она сама того захотела. Да и ее душа и так принадлежала мне. Я просто подарил ей красивую смерть.

Все та же улыбка не покидает красивого лица, расцветает еще больше прежнего. Поправляет кудрявые волосы, ниспадающие до плеч. Изящный крест в правом ухе поблескивает в неверном свете.

— У тебя нет причин убивать меня, охотница на вампиров. Я не вампир. И ты это знаешь.

— И не человек.

Кэтлин смотрит исподлобья, не зная, что сказать. Она и впрямь не чувствует в нем вампира, даже старожила. Инстинкт молчит. Но клыки его явно не человеческие, и аура... Зловещая, пугающая, но одновременно манящая и успокаивающая.

В сущности, что он такое? Откуда знает, как ее зовут. Их раскрыли?

— Не бойся, леди. Я не причиняю людям вред. Особенно друзьям моих старых друзей. Я просто хотел на тебя посмотреть.

— Старых друзей? Райли?

— Ты про своего напарника? Первый раз вижу. Хотя он очень даже ничего.

— Кто?

Мгновение - Лоуренс оказывается рядом, сидит возле нее.

— Любопытная леди...

Притягивает пальцами девичье личико, снимает ее маску и заставляет заглянуть прямо ему в глаза.

— Сама скоро узнаешь. Это будет интересная история. А пока - спи, леди. Ты была хорошей девочкой и заслуживаешь отдохнуть.

Так хорошо... Так тепло... От удовольствия глаза слипаются, тело становится ватным. Сопротивление бесполезно.

Кэтлин падает в объятия Лоуренса и проваливается в сон. Аметистовая бездна поглощает.

———————————————————

¹ — нем., — «Жуткое» — термин, использованный австрийским психоаналитиком Зигмундом Фрейдом в статье «Жуткое» (1919 года). Основная идея Фрейда: вопреки всеобщему мнению, жутко становится не от столкновения с чем-то неведомым, чужеродным, а, наоборот, с тем, что хорошо знакомо.