2.4. КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Та же скамейка у подъезда Ростислава и Саши. На ней сидит Антон Прокофьевич в том же берете, но без плаща. Входит Марина Степановна с хозяйственной сумкой. Увидев Антона Прокофьевича, она поворачивает в его сторону и садится рядом.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Здравствуйте, уважаемый Антон Прокофьевич!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. (Вздрагивает.) Здравствуйте, Марина Сергеевна! Рад Вас видеть!

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Степановна!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Что?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Я говорю, моего отца звали Степаном!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Простите, Марина Степановна! Виноват.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Ничего. На первый раз прощается, второй раз начинается. Кажется, так говорили мои внуки, когда играли маленькими.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Мне очень нравится, что Вы своих внуков цитируете. Любите, значит.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Очень люблю. Даже больше, чем сына.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. У Вас один сын?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Да, к сожалению.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. А муж Ваш?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Мой первый муж — отец моего сына — погиб на фронте в самом начале войны. А за второго я вышла уже в пожилом возрасте. Тринадцать лет прожили. Три месяца назад похоронила.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Любили его?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Какая уж любовь в этом возрасте!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Насколько я разбираюсь в арифметике, то когда Вы за него вышли, Вы были еще совсем молоды: Вам же не было и шестидесяти!

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Это Вам с высоты своих семидесяти шести так кажется. А на самом деле пятьдесят пять — это уже, к сожалению, не молодость. Во всяком случае, для женщины.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Не могу с Вами согласиться. Пятьдесят пять — это еще завидная молодость.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Так можно спорить до бесконечности. Бог с ним, детство это или юность. Я хочу о другом. У меня для Вас кое-что есть.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Заинтриговали. И что же?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. (Достает из сумки завернутую в ветошь конденсорную линзу. Разворачивает.) Вот! Возьмите, пожалуйста.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Для чего это мне? Что я с этим буду делать?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Читать.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Читать? Как же это я сразу не сообразил? Сейчас... Попробуем. (Надевает очки.) А что читать?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Я предусмотрела и это! (Достает газету.) Ну-ка, попробуем сразу мелкий шрифт! Читайте-ка здесь.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. (Читает.) Скоро наступит пора летних отпусков. Получается! Много, конечно, не прочтешь, но что-нибудь интересное прочитать можно. Спасибо. Сколько я Вам должен?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Ну, знаете! Не думала, что Вы это так воспримете.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Что значит «так воспримете»?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. А то, что я к Вам всей душой, помочь хотела, а Вы к этому отнеслись так, будто я ищу возможность заработать на вас!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. А чем плохо — заработать? И Вы, и я всю жизнь проработали, зарабатывали, значит. Что в этом плохого?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Не путайте грешное с праведным, Антон Прокофьевич! Как будто не понимаете! Наивность разыгрываете! (Встает.) Я пошла.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Сядьте, пожалуйста, Марина Степановна. Я же не со зла. Спасибо, моя дорогая.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. (Садится.) Я не Ваша дорогая.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Уж не знаю, как к Вам и обратиться. Все Вам не так, все не по душе, даже сердечное обращение.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. И мое, и Ваше сердечное обращение остались в прошлом. Отцвели уж давно хризантемы в саду!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Что верно, то верно. Хороший романс. (Напевает.)

Отцвели уж давно

Хризантемы в саду,

Но любовь все живет

В моем сердце больном...

МАРИНА СТЕПАНОВНА. О, да Вы, никак, поете! Между прочим, неплохо получается.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. А я в заводском хоре лет тридцать пел. Иногда и соло выступал. У нас была такая самодеятельность! Мы даже за границу выступать ездили.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Это куда же, позвольте спросить?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. В Чехословакию, Польшу, Болгарию.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Тоже мне — заграница!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Вы не считаете эти страны заграницей?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Конечно!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Это почему же?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. (замешкавшись) Откуда я знаю, может, Вы — нештатный сотрудник КГБ?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. (С силой ударяет палкой о землю.) Да как Вы можете! Как Вы смеете на меня такое говорить?! Они мне за всю жизнь так надоели! Терпеть их не могу!

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Почему?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Почему-почему! Надоели — и все!

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Тогда скажу. В эти страны наши доблестные войска социализм на штыках принесли. Все там по нашему образу и подобию. Их руководители вечно подпевают нашим, своего мнения не имеют! Противно слушать по радио, смотреть по телевидению и в прессе читать! А Вы — заграница! Громко сказано!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Ошибаетесь, Марина Степановна! Руководители — это верно. Но в народе этот социализм нигде больше не прижился. В этих социалистических странах все его открыто ругают, смеются над ним.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Выходит, мы то ли глупее, то ли умнее всех?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Выходит, так!

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Мне очень приятно, что Вы не боитесь говорить, что думаете.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Взаимно. Когда я работал, я терпеть не мог тех сотрудников, которые специально громко хвалили партию, Ленина и все советское. Особенно крикунов, которые драли глотку на собраниях, демонстрируя всем свою приверженность идеям коммунизма.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Хорошо, если искренне. А я вот работала и с такими, с которыми в кулуарах можно говорить, как с нормальными людьми, а выйдет на трибуну — такой идейный, просто тошнит.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Кстати, такие у меня вызывали больше уважения. Это значит, что люди все понимают, а выступают, потому что так надо.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Кому?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Им самим в первую очередь. Чтобы тех, кто следит за идеологией личности, не мучили сомнения, когда встанет вопрос о повышении, загранкомандировке и прочем. А вот те, которые искренне убеждены в праведности идей коммунизма, социализма и марксистско-ленинской идеологии, — тупые, твердолобые личности.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Если человек искренен, это уже хорошо. А вот тот, который манипулирует идеологическими понятиями, будучи себе на уме — форменный подлец.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Средь волков жить — по-волчьи выть. Иначе не бывает. Я не верю в абсолютную открытость людей.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. То-есть, Вы считаете, что любви, привязанности, дружбы и чистосердечия не существует?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. В чистом виде — нет! В чистом виде не существует ничего. Вот Вы врач. Скажите, существуют ли абсолютно здоровые люди?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Абсолютно здоровых нет...

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. (Перебивает.) Вот так и абсолютно искренних тоже не существует.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Следует ли это понимать так, что Вы сейчас со мной тоже неискренни?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Вот какая Вы въедливая! Играете на противоречиях, ловите меня на слове.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Не въедливая, а справедливая.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Вы хотите сказать, что Вы всегда были абсолютно искренни, никогда не лгали, не лицемерили и прочее?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Именно так! Жила по совести.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Что, никогда в рабочее время своими личными делами не занимались? И ни разу в трамвае без билета не проехали?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Ну, уж, Антон Прокофьевич! А говорите, что это я въедливая! Да такого зануды, как Вы, наверное, второго в мире не сыщется!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Вы не ответили на мой вопрос.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Да угомонитесь вы! Было. Разумеется — было. А у Вас не было?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Но я же не строю из себя святого, как Вы, Марина Степановна!

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Это я, по-вашему, строю? Знаете!..

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Ладно! Нелицемеров нет, если глубже копнуть. Одним словом, Ваша карта бита.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Достаточно, философ! Вы кого угодно запутаете и в ловушку заманите. В жизни не встречала порядочного философа! Просто уморили меня своей философией! Член партии, небось?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Конечно. А то как бы я стал главным?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Вы были главным инженером Вашего завода?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Нет, главным металлургом.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Это, разумеется, тоже немало. Так Вы не отрицаете, что в партию вступили из-за рубля?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Именно так — не отрицаю. Я не из тех, кто ищет правду или справедливость. Их не существует.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Кого? Тех, кто ищет?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Нет, правды и справедливости.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Перестаньте утомлять меня своей философией! Вы меня просто замучили!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. А Вы, Марина Степановна, состоите в партии?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Нет. И никогда туда не стремилась.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Ну и зря. Когда Ваш сын был маленьким, это помогло бы Вам в продвижении по службе и еще во многом.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Меня бы все равно не продвигали — я была в оккупации.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Да, тогда это было препятствием. А потом?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. А потом меня уже никакая карьера не интересовала. Я потеряла к ней интерес.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. А Ваш муж был в партии?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Первый — нет. Его отец был репрессирован, а он от отца никогда бы не отказался. Да и погиб-то он в первые дни войны двадцати пяти лет от роду. Его, как хирурга, сразу на передовую отправили. А вот второй рассуждал точно так же, как вы. Говорил, что вступил туда только для того, чтобы облегчить себе жизнь.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Понятно. А сын Ваш партийный?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Нет. И вступать отказывается. Успел проникнуться антипартийным духом.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. А Ваша невестка?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Тоже нет. Ее интересует только семья. Особенно дети. Она великолепная мать и жена. Хотя с нею у меня иногда бывают стычки. Но у кого их не бывает?

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Конечно. А вот мой зять такой матерый коммунист, что готов на любом перекрестке вести партийно-идеологическую пропаганду. И стычки у меня с ним из-за этого постоянно. Нет-нет, да и не выдержу — выскажусь в его присутствии. Так он вспыхивает, как серная спичка, орать на меня пытается. Только дочь может его поставить на место. Тяжело мне в его присутствии.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Я бы тоже не смогла жить с таким под одной крышей. Все время чувствовать себя скованной, следить за своими высказываниями — как на работе!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Вот именно. Поэтому я и не хотел к ним переезжать. Но выхода не было — жизнь вынудила.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. На веку, как на долгой ниве. Всего повидать можно. Что-то меня ждет? Боюсь немощной старости, Антон Прокофьевич. Ох, как боюсь!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Кто же ее не боится? А как Вы со вторым мужем жили, нормально? Мне вот кажется, что после моей Галины Куприяновны я бы ни с кем не ужился. Не смог бы ни к кому притереться.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. С моим вторым мужем? Тут однозначно не ответишь. Человек он был сложный, противоречивый. Самым тяжелым его качеством была патологическая скупость. Каждую копейку, каждый кусок считал. Все делил и на всем сорвать хотел!

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. С мужиками это бывает на старости лет. Кем он был по профессии?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Кадровым военным. Я его знала только отставным полковником. Очень он гордился своим званием, наградами и заслугами. И в то же время смеялся над патриотизмом, верноподданичеством, идейностью.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. У полковников скупость в девяноста девяти процентах случаев развивается. У профессоров тоже. А об академиках и генералах и говорить нечего! На старости лет становятся ужасными скупердяями. Просто плюшкины!

МАРИНА СТЕПАНОВНА. А мой сын говорит, что Плюшкин, по сравнению с моим покойным Савелием Палычем, — добряк и расточитель.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. (Смеется.) Как же Вы с ним жили?

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Вы знаете, и неплохо. Он был замечательным собеседником, имел тонкое чувство юмора, искренне обо мне заботился. Короче, когда он умер, мне стало гораздо хуже, чем когда он был жив. Даже когда лежал на смертном одре.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Значит, Вы его все-таки любили.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Я Вам только-что сказала насчет любви в этом возрасте.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Но жизнь показывает, что прав все-таки я. Вспомните: (Поет.)

Любви все возрасты покорны.

Ее порывы благотворны...

(Входит Виктор. Увидев сидящих на скамейке, пытается сделать вид, что их не заметил, и проскочить в подъезд.)

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Витенька! Что же ты мимо проходишь?

ВИКТОР. (Подходит) Да так — не хотел мешать Вашей беседе.

МАРИНА СТЕПАНОВНА. Антон Прокофьевич, это мой младшенький внучок Витя. Ваш сосед, Антон Прокофьевич.

АНТОН ПРОКОФЬЕВИЧ. Очень рад, молодой человек. Будем знакомы.

Занавес.