40. Как в стойле

Прозвенел звонок, извещающий об окончании лабораторной работы, и из другого конца лаборатории послышался резкий голос Булановой:

— Все! Занятие окончено! Пожалуйста, срочно показывайте черновики — что у кого получилось. Через десять минут нас с Геннадием Алексеевичем в лаборатории не будет!

Студенты ринулись лавиной и к ней, и ко мне.

— А что, если мы здесь немного не доделали? — спросил меня вихрастый голубоглазый паренек.

— Ничего. При сдаче будете объяснять теоретически, — ответил я на ходу, делая отметку в журнале.

— Геннадий Алексеевич, а когда можно сдать — мы не успели сегодня? — поинтересовался высокий парень в очках.

— В пятницу на консультации, — ответил я походя, просматривая очередной черновик с результатами измерений.

— А в котором часу? — не унимался очкарик.

— Время и место проведения консультаций всех преподавателей указано в кафедральном расписании, — ответил я, ставя в своем журнале отметку о выполнении.

— Все! Прошу освободить лабораторию! Вы опоздаете на следующую пару, — вещала Буланова. — Выходите, пожалуйста!

Студенческая орда наконец-то покинула лабораторию, и в ней остались только мы с Булановой да молодая заведующая учебной лабораторией Лера Яненко, которая тут же принялась со свойственной ей аккуратностью расставлять стулья и наводить порядок на студенческих рабочих местах.

— Тоня, — обратился я к Булановой, — нам надо бы заставлять студентов оставлять после себя рабочие места в полном порядке, чтобы Лера каждый раз не возилась.

— Геннадий Алексеевич, — отозвалась улыбчивая Яненко, — все равно ничего из этого не получится. Так что лучше занимайтесь чем-нибудь другим, более результативным. А с этим я с Божьей помощью как-нибудь справлюсь.

— Получится или не получится, а нам, конечно же, в воспитательных целях нужно хотя бы призывать студентов к культуре поведения, — сказала Буланова, собирая со стола книги и бумаги. — Гена, может чайку попьем?

— С удовольствием, — ответил я, готовясь покинуть душную лабораторию.

— Ну и духота же здесь у вас! — вдруг послышался со стороны входа скрипучий голос Ампирова. Он, как всегда, появился совершенно неожиданно и незамедлительно начал деловой разговор. — Валерия Петровна, Вы бы окно открыли, что ли. Проветривать надо, а то задохнетесь тут

Лера, которая несла к мусорной урне ящик лабораторного стола, улыбнулась ему в ответ:

— Не успела еще, Валентин Аркадьевич. Вот уберу, — она указала на содержимое ящика, — и непременно проветрю.

— А это, Валерия Петровна, нужно было сделать до лабораторной работы. Студенты возьмут, да и откроют ящик, а там — гора скорлупок от семечек. Позор, Лера! Позор!

Лера снова улыбнулась:

— Было чисто. За время лабораторки успели намусорить.

— Безобразие, — возмутился Ампиров.

Он немного помолчал и уже посмотрел, было, на дверь, намереваясь уйти, но тут его осенила деловая мысль, и он снова обратился к Яненко.

— Скажите честно, Лера, когда Вы в последний раз заглядывали в этот ящик?

— Сегодня утром. Как раз перед началом лабораторной работы, когда проводники по рабочим местам раскладывала. После ухода студентов решила проверить, все ли на месте. И вот — нашла. — Она опять мягко улыбнулась.

— Точно? А кто проводил сейчас занятие?

— Мы с Геннадием Алексеевичем. А что? — всполошилась Буланова.

— Тоня, Вы помните, какие именно студенты работали там, где остался этот мусор? — сурово спросил Ампиров, глядя на нее поверх очков.

— Конечно, помню. Очень даже неплохие студенты.

— Срочно собираем заседание кафедры! Геннадий Алексеевич, обеспечьте присутствие преподавателей. А Вы, Антонина Саввична, приведите сюда, пожалуйста, этих самых «очень даже неплохих студентов». Только не говорите им заранее, по какому поводу их приглашают. И напишите мне, пожалуйста, их пофамильный списочек, — произнес Ампиров решительным тоном.

— Так не будет же и половины преподавателей. Одних еще нет, другие на занятиях, — попытался я возразить. — Мы кворума не обеспечим.

— Так. Без кворума, Гена. Пригласите тех, кто есть. У кого лабораторная, пусть придет один из ведущих. Другой пока поработает в одиночку, — Ампиров посмотрел на часы. — Пятнадцать минут Вам на сборы, как говорят в наших доблестных вооруженных силах.

— В какой комнате, Валентин Аркадьевич? — спросила Буланова.

— Желательно здесь же. Лера, на этой паре занятий тут нет, я надеюсь?

— Нет, Валентин Аркадьевич. До конца дня ничего нет, — ответила Лера, водворяя ящик на его законное место.

Через пятнадцать минут все, кому было сообщено, сидели в лаборатории в ожидании шефа. Трое студентов недоуменно переглядывались, не понимая, зачем их сняли с занятий и пригласили на нашу кафедру.

— А в чем дело? Что за срочность? — кипятилась Шорина. — Тут дел невпроворот, а он — заседание. Мы же заседали на этой неделе! Чего это ему вдруг снова неймется?

— Шеф, видимо, не в духе. Решил на кого-то разрядиться. Или какую-то «профилактику» устроить, — предположила Краус, не отрывая взгляда от своей тетради с формулами, схемами и графиками.

«Все же Аня — проницательная женщина. Так близка к истине», — отметил я про себя.

— Тогда студенты здесь зачем? — недоумевала Шорина. — Нет, это не иначе, как какой-нибудь приказ о поощрении или наказании студентов. Эти студенты — из группы, где я руководитель. А мы здесь для пущей важности. Увидите.

— Да что Вы гадаете? Сейчас придет шеф и сам все скажет, — блеснув очками, буркнул Исаков.

Вошел Ампиров и сразу же, усевшись за стол, обратился к присутствующим со сверхсерьезной физиономией:

— Здравствуйте. Я собрал вас в срочном порядке, чтобы по горячему следу рассмотреть возмутительное поведение у нас в лаборатории радиоцепей и сигналов кое-кого из здесь присутствующих. Антонина Саввична, Вы мне список приготовили?

Буланова, бойко отстучав каблучками вдоль лаборатории, протянула ему листок бумаги. Ампиров пробежал его глазами и назвал первую фамилию:

— Так. Челпанов. Кто это? Вы, молодой человек? Встаньте. Расскажите, нам, пожалуйста, почему Вы у нас в лаборатории ведете себя, как в стойле?

— В каком еще стойле? Что я такого сделал? — искренне возмутился студент.

— Давайте вести себя, как воспитанные люди. Я Вам вопрос — вы мне ответ. А то я Вам вопрос, а Вы мне — встречный вопрос. Некрасиво так, тем более — со старшими. Итак, слушаем Вас, товарищ Челпанов, — осадил его шеф.

— А я не как в стойле! Я...

— Не как в стойле, говорите?! — шеф ударил авторучкой о стол. — Что такое стойло, Вы знаете?

— Знаю.

— Тогда скажите нам, что такое стойло, продолжил Ампиров исключительно миролюбивым тоном. — Может быть, не все присутствующие это знают. Так что это такое?

— Ну, в хлеву, где скотина стоит, — подавленно пробубнил студент после небольшой паузы.

— И что она там, по-вашему, делает? — наседал Ампиров.

— Ну, ест, пьет, спит.

— А еще что? — не унимался шеф.

— Ну, все, как будто.

— Нет, не все. Подумайте, что еще?

Студент молчал, переминаясь с ноги на ногу.

— Не помните? Или стесняетесь сказать? Тогда я напомню: справляет естественные надобности. Так?

— Ну, так. Справляет, конечно.

— Тогда ответьте, пожалуйста, на поставленный Вам вопрос: почему Вы у нас в учебной лаборатории ведете себя, как в стойле?

— Я не веду себя, как в стойле...

Ампиров сорвался на крик:

— А мусор в стол складываете?! Семечки туда плюете?! Хозяева, мол, есть — пусть убирают. А я буду здесь справлять все свои потребности. Так?

— Нет...

— Как это нет? Как это нет!

— Я не справляю.

— А мусор в ящике лабораторного стола, повторяю, оставляете? Наши преподаватели, а вместе с ними я и заведующая лабораторией сегодня видели, что творилось на Вашем рабочем месте после занятия! Где еще так себя ведут, как не в стойле?

— Это не я.

— А кто? Скажите тогда, кто гадит на Вашем рабочем месте во время занятия, если не Вы?

— Откуда я знаю?

— Как! До занятий там все было чисто! Так, Валерия Петровна?

— Так, — смущенно подтвердила Яненко.

— Вот! Да вы еще и лжете! — вскричал Ампиров.

— Да не лгу я! Я просто не знаю, кто это насорил.

— Вы — бессовестный человек! Садитесь. Так. Следующий у нас кто? Ланской. Поднимитесь, пожалуйста, Ланской.

Встал высокий аккуратно подстриженный стройный парень, поправляя очки в тонкой золоченой оправе. Одетый в безукоризненно выглаженный костюм, ослепительной белизны рубашку и модный коричневый галстук, он стоял, смущенно опустив глаза.

— Как вас зовут, Ланской? — сурово глядя на него из-под очков, спросил Ампиров.

— Денис, — тихо ответил парень.

— А папу вашего? — поинтересовался Ампиров.

— Артем Кузьмич.

— Так вот, уважаемый Денис Артемович Ланской, расскажите нам, пожалуйста, почему Вы ведете себя у нас в лаборатории радиоцепей и сигналов, как в стойле. Давайте. Слушаем Вас.

Ампирову явно понравилось выражение «как в стойле», и он, очевидно, решил в этот раз эксплуатировать его на всю катушку, до полного износа.

— Я не веду себя, как в стойле... — тихо ответил парень.

— И Вам напоминаю, что только там и едят, и пьют, и спят, и все нужды справляют. Рассказывайте, Вас ждут все преподаватели нашей кафедры, которые из-за Вас вынуждены были оставить свою работу. Слушаем Вас.

— Не знаю — это не я.

— А кто?

— Не знаю.

— И Вы тоже лжете! Позор! При Вас это делалось, если это действительно не Вы. Так Вы нам скажете? Ответите на мой вопрос?

— Что же я могу сказать, если я не знаю? — еще больше смущаясь, ответил Ланской.

— Послушайте, уважаемый Денис Артемович Ланской, — продолжал изгаляться Ампиров, — у Вас такая благородная княжеская фамилия, да и вид у Вас молодого растущего ученого. Как минимум — кандидата наук.

Студенты прыснули со смеху, а Шорина, Исаков и Буланова последовали их примеру.

— И Вы так бессовестно лжете, — продолжил шеф. — Стыдно, Денис Артемович! Молчите? Ну что ж, садитесь. Послушаем третьего. Прудин. Как Ваше имя-отчество, товарищ Прудин?

— Алексей Андреевич, — подавленно пробурчал студент.

— Ну, может Вы, Алексей Андреевич, расскажете нам, почему Вы у нас в лаборатории радиоцепей и сигналов ведете себя, как в стойле?

— Мне нечего сказать. Никаких нужд я не справляю.

— Вы насорили, как в хлеву! Думаю, что в следующий раз и это сделаете. Ну, так как? Мы ждем объяснений.

— Мне нечего Вам объяснять. Не я это.

— Если не Вы, то кто это сделал? Кто?

— Не знаю. Больше мне нечего Вам сказать.

— А делать было что?! Вот Ваша сознательность! Вас здесь учат за государственный счет, оборудуют лабораторию, тщательно готовят рабочие мета, чтобы создать Вам условия учиться, а Вы пакостите в ответ! У вашего папы дома есть письменный стол?

— Нет. А причем здесь это?

Этот вопрос Ампиров оставил без внимания.

— У папы стола нет. Допустим. А комод у мамы есть?

— Комод есть. Недавно купили, ну и что?

— Скажите, пожалуйста, а в мамин комод Вы плюете семечки? — спросил Ампиров без намека на улыбку.

Помолчав, студент спокойно ответил:

— Нет, конечно.

— Так что, в мамин комод плевать нельзя, а в лабораторный стол кафедры основ радиотехники можно? Так получается?

— Нет. Я никуда не плевал.

— Тогда, значит, видели, как Ваш сосед плевал! Интересно, если бы Вы увидели, как тот же самый сосед плюет семечки в комод Вашей мамы, Вы бы тоже к этому проявили равнодушие? Думаю, что нет. Что же это выходит? Никто из Вас в лабораторный стол семечки не плевал и не видел, кто это делал? Тогда откуда они там взялись, по-вашему? Каким-то чудесным образом из космоса материализовались, что ли? Такого, простите, не бывает. Не верим мы в чудеса! — Раскрасневшийся от возмущения Ампиров стукнул кулаком по столу так, что на нем подпрыгнули его авторучка и блокнот. — Через два-три года Вы станете командиром производственного, а того и гляди, научно-исследовательского подразделения. И при Вашей-то морали! Вот Вы бы лично признавали авторитет начальника — непорядочного человека? Скажите. Только не молчите, пожалуйста!

— Нет, конечно, — студент посмотрел в глаза Ампирову.

— Верно. На этот раз Вы сказали правду. А Вы думаете, что Ваши будущие подчиненные не узнают о Вашей непорядочности? Ошибаетесь! И о нынешнем инциденте тоже со временем узнают! Поэтому нужно беречь честь смолоду! Так как, Вы скажете нам честно, кто наплевал в ящик лабораторного стола на Вашем рабочем месте?

— Я не знаю, — ответил студент, дерзко глядя на Ампирова.

— Тогда скажите, кто у вас руководитель группы?!

— Шорина.

— «Элеонора Спиридоновна» — положено отвечать воспитанному человеку! Впрочем, чего от вас еще можно ожидать, если вы где работаете, там и нужды справляете. О какой тут воспитанности может идти речь в принципе? Элеонора Спиридоновна, — обратился Ампиров к Шориной, — подготовьте, пожалуйста, письма родителям всех троих. При этом пошлите, пожалуйста, и домой, и на работу. Отдельно и папе, и маме каждого. Пусть их коллеги и начальство узнают, какого сыночка воспитал их сотрудник. Или сотрудница. Пусть узнают, как ведет себя их гениальный сынок — самый-самый! Так, наверное, говорят о вас родители родственникам, знакомым и соседям? Такой, мол, умный у нас сыночек — как же! На радиофакультете учится! Гордятся вами, небось. Сядьте! У кого-нибудь вопросы к нарушителям есть?

— Да какие там вопросы, Валентин Аркадьевич! — подзадорила его Шорина. — Не признаются — не надо. Пусть с ними родители разбираются, если они еще не повзрослели в свои девятнадцать или двадцать лет. Я сейчас же напишу письма и сегодня же их отправлю. За свой счет пошлю заказными, не буду ждать оформления через канцелярию!

— Так что, ни у кого нет вопросов? — поинтересовался Ампиров. — Нет? Ну, тогда студенты свободны, а к преподавателям у меня еще кое-какие дела есть.

Студенты поднялись с мест и с мрачным видом вышли из лаборатории. Когда за последним закрылась дверь, Ампиров обратился к присутствующим:

— Сейчас мы с вами протерли этих юнцов, что называется, с перцем. Но я хочу обратить ваше внимание на то, что это преподаватели, проводившие здесь занятие, допустили, что нашу лабораторию превратили в хлев, а рабочие места — в самые настоящие стойла! Геннадий Алексеевич и Антонина Саввична совершенно забыли о том, что они обязаны не только проводить занятие, но и следить за порядком, чтобы исключить подобные инциденты. Вы и только вы виновны в том, что у вас на занятиях студенты плюют в столы семечки, качаются на стульях, ломают приборы, расписывают и разрисовывают столы!

— Валентин Аркадьевич! — темпераментно возмутилась Буланова. — Это уже называется «с больной головы на здоровую»! Мы здесь как проклятые вкалываем — бегаем от стола к столу, принимаем работы, отвечаем на вопросы! Так Вы нам еще и вменяете в обязанности следить, кто там семечки лузгает, а кто еще что-то делает! Это если бы мы в процессе работы случайно заметили, что студент плюет скорлупки в ящик, и никак не прореагировали, тогда действительно с нас следовало бы спросить. Нельзя же...

— Антонина Саввична! — перебил ее Ампиров. — Не занимайтесь демагогией. Никто не говорит, что Вы обязаны рыскать по лаборатории в поисках нарушений. Но поглядывать за дисциплиной крайне необходимо!

В дверь постучали.

— Лера, спросите, кто там и чего ему нужно, — сказал Ампиров.

Яненко тихо открыла дверь и вышла в коридор. Через несколько секунд она вернулась и все тем же спокойным и мягким голосом обратилась к Ампирову:

— Валентин Аркадьевич, там студенты просят разрешения войти и обратиться к Вам.

— Какие студенты? — с недоумением спросил он.

— Наши, которых только что разбирали.

— А, эти красавцы? Пусть, пусть войдут. Что там у них?

Вошли Ланской и Челпанов.

— Валентин Аркадьевич, можно сказать? — спросил Челпанов.

— Вы уже, собственно, отговорили свое. Ну ладно, что там у вас случилось? С чем вы еще к нам пожаловали? — возмутился шеф.

— Мы... Я хочу сказать, что это я принес на лабу семечки. И в ящик скорлупки клал. Извините меня, пожалуйста. Вот! — закончил Челпанов.

— А я... вместе с ним тоже извиниться хочу... — добавил Ланской.

— Что еще за «лабу»! Такого слова я не знаю. У вас совесть заговорила, так? — перебил его Ампиров. — Вот скажите нам теперь, пожалуйста, как вам не стыдно было сознательно плевать в стол семечки? Вы не думали о том, что после вас кому-то придется убирать, тратить рабочее или личное время? Как это можно назвать, по-вашему, а? По-моему — свинство.

— Называйте как хотите, Валентин Аркадьевич. Хотите — верьте, хотите — нет, а мы намеревались убрать это после занятия, но не управились с лабораторкой, заторопились и забыли. Потом было стыдно, смалодушничали, отказались, а теперь вот, решили сказать все, как есть. Вы можете меня как угодно наказать, но за свои действия отвечаю только я. А Прудин здесь ни в чем не виноват. Его, пожалуйста, не наказывайте. И не пишите, пожалуйста, писем нашим родителям. Лично я хочу ответить за себя сам. Я взрослый человек и уже совершеннолетний. С меня и спрос, — закончил Челпанов.

— Я, Валентин Аркадьевич, с той же просьбой. А Прудин — он наоборот, возмущался тем, что мы делаем, — смущенно добавил Ланской.

— Что ж, за признание — полнаказания, — резюмировал Ампиров, не скрывая удовлетворения. — Вот видите, а что стоило сказать об этом сразу? Сколько бы мы сэкономили времени и нервов! И почему вы только ко мне обращаетесь? Что скажет кафедра?

Ампиров окинул взглядом всех присутствующих. Руку поднял Исаков.

— Пожалуйста, Алексей Артемович. Что Вы предлагаете? — спросил Ампиров, протирая очки.

— Я предлагаю никаких писем не писать. В них при такой ситуации уже нет необходимости. А наказать их, конечно, нужно. Но никак не родителей. Причем здесь родители? Я считаю, что им надо поручить какую-нибудь работу, полезную для кафедры, — предложил Исаков.

— Что ж, предложение, по-моему, дельное. Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы поддержать? — спросил шеф и поднял руку.

Проголосовали единогласно.

— Предложение принято, — заключил Ампиров. — Валерия Петровна, дайте, пожалуйста, им всем троим работу — ну, там, помыть полы, окна или перенести что-нибудь. У Вас на хозяйстве работы, слава Богу, хоть отбавляй.

— Это верно — работы, как говорится, вагон, — мягко сказала Валерия.

— Но почему всем троим, Валентин Аркадьевич? — спросил я. — Ведь Прудин, как они сами только что сказали, ничего плохого не сделал. За компанию, что ли?

— Как это ничего плохого не сделал? А лгать — это, по-вашему, хорошо, что ли? Нет уж, пусть перед ним эти двое сами оправдываются.

— Он просто товарищей не хотел выдавать, — попытался я восстановить справедливость.

— Нет! — возмутился шеф. — Он лгал, что ничего не знает! Он мог просто молчать, а он бессовестно лгал! Все, инцидент исчерпан! Валерия Петровна, пойдите, договоритесь с ними, пожалуйста, насчет работы. Только ради Бога, не во время занятий. На всякий случай по расписанию проверьте. А то это, как видите, такая публика.

Яненко вышла со студентами, а Ампиров продолжил:

— Вот видите, мы попали в цель. Своего добились. Они теперь десятому закажут. И слушок пройдет.

— Валентин Аркадьевич, мы все же зря обидели Прудина, — вступилась Шорина. — Может, помилуем, а?

— Нет, Элла. Он тоже должен быть наказан. Пусть этим двоим будет стыдно вдвойне. И давайте впредь действовать слаженно. Выявляйте нарушителей, приглашайте на заседание кафедры. Будем разбирать — протирать, так сказать, с песочком.

— Да плевать они хотели на наши разбирательства и протирки, Валентин Аркадьевич, — едко возразила Шорина. — Этих накажем, а другие завтра сделают то же самое. Вот увидите. И эти тоже будут над нами смеяться в общежитии. Пострахали, покричали на заседании кафедры и ничего им фактически не сделали. Только время потеряли.

— Нет уж, извините, Элла! Людей без нервной системы не существует. Пока еще не вывели. Гитлер пытался — не вышло. Баста! Заседание окончено. Анна Рольфовна, занесите, пожалуйста, все в протокол. Я потом подпишу.

Ампиров встал и вышел из лаборатории.

— Ну и шеф, — с восхищением сказала Шорина, — все же добился своего!

— Да что тут было добиваться? Тоже мне еще — подвиг, — презрительно бросила Буланова.

— И с этим стойлом, — поддержала ее Краус. — Позорище, да и только. Придумал какую-то несуразность и думает, что это остроумно. Любуется собой, как Нарцисс.

— Святая истина, — сказал Мотыльков. — Было бы хоть нарушение серьезное, а то так, ребячья шалость, за которую только и можно, что пожурить.

— Элла, мне также было стыдно перед студентами за это самое стойло, — добавил я.

— Да? А ты бы смог так? — въедливо спросила Шорина.

Но я счел ее вопрос риторическим и молча направился в преподавательскую.

Юлий Гарбузов.

11 июля 2005 года, суббота.

Харьков, Украина.