Глава 29

В комнате, полной искусства, я бы все равно смотрела на тебя

Гармония... Как же это коварно прекрасно.Любовь... Как же это мучительно восхитительно.Вчера мне исполнилось двадцать. Двадцать лет. Даже не верится, что с того вечера — вечера моего похищения — прошёл уже год. С тех пор моя жизнь перевернулась не на триста шестьдесят, а на все тысячу градусов, разрушив до праха прежнюю Лолу и породив новую — жесткую, выносливую, научившуюся жить среди теней.Этот год выжег меня изнутри. Забрал родных. Оставил шрамы там, где раньше была наивная вера в добро. И в этой обугленной пустоте я вырастила новую себя. Сильную. Безжалостную. Справедливую.Я не знала тогда, что люди могут быть такими. Что в их душах гниют мысли, от которых стынет кровь. Я не верила в человеческую жестокость... до тех пор, пока сама не утонула в ней.Если бы я встретила ту девочку, что жила в моём теле год назад — я бы только усмехнулась. Я сказала бы ей: не бойся боли... потому что именно страдание пробуждает самое темное в нас. А темнота — это не зло. Это оружие.В каждом из нас есть жестокость. Ее надо приручить. Как и доброту. Найти баланс между ними — и стать человеком. Настоящим.Этот год отнял у меня всех, кто значил, и подарил тех, ради кого теперь бьётся моё сердце.Я встретила свою тьму. Домиано Риччи.Мужчину, который сам был сломан, изгрызен, изуродован этим миром... но, черт возьми, именно он стал моим покоем. Тем, кто сумел заглушить в моей голове вой кошмаров. Он изменился, стал холоднее, расчетливее... но в его глазах зажглось то, о чём он и мечтать не смел — любовь.И теперь, когда в моем животе ворочается его маленькая копия, я знаю — мы настоящая семья. Кровью, болью и верностью.— Домиано! — выкрикнула я, схватившись за округлившийся живот. Малыш последние недели будто с ума сошел — не давал спать, крутился, пинался, словно хотел вырваться раньше срока.Вскоре дверь распахнулась, и влетел он. Испуганный, с напряжённым лицом.— Что случилось, моя душа?Я поморщилась, поймав очередной болезненный толчок.— Скажи своей копии прекратить измываться надо мной! — процедила сквозь зубы, положив его тёплую ладонь на живот. Он удивился, когда малыш резко двинул так, что даже его пальцы отскочили.— Так, паршивец... если еще раз обидишь мою любовь — накажу в первый же день после рождения.Я хотела было что-то ответить, как вдруг живот стих. Все движения внутри оборвались, и это было настолько внезапно, что у меня перехватило дыхание.— Хабиби... успокоился... — выдохнула я, глядя в его темные глаза.Он улыбнулся, наклонился, целуя меня. Но как только его губы коснулись моих, малыш снова ударил изнутри.— Клянусь, это твой характер. Точно твоя копия — дерзкий и упрямый. — Улыбка растянулась на моих губах, хоть в груди и сжалось от беспокойства.Домиано склонился к животу, ласково поглаживая.— Благодарю судьбу, что она подарила мне тебя... Лола... обещаю, что защищу вас обоих, даже если за это придётся отдать мир.Я прижалась к нему, ощущая его силу и мрак, вплетённые в эту клятву.Домиано вскоре ушел — дела не ждали. А я спустилась к Долорес. Она, как всегда, стряпала что-то вкусное, запахи заполняли кухню, смешиваясь с ароматом базилика и жареных специй.Когда я помогла ей нарезать помидоры, она вдруг призналась:— Лола... у меня свидание.Я чуть не подавилась.— О, Всевышний! Долорес!— Тихо ты... — замахала она на меня. — Никто не должен знать.Я так обрадовалась за неё... Она заслужила. Этой женщине жизнь нанесла столько ударов, что любой другой уже сломался бы, а она — вон как расцвела. Ради тех, кто умер ради нас.Проводив её до машины, я осталась одна, обернувшись к ночи. Легкий ветер трепал шаль на голове, платье обнимало живот. В соседнем корпусе тренировались солдаты. А где-то там, среди криков и глухих ударов, был мой муж. Мой монстр. Мой король.Я любовалась его стойкостью, его холодной жестокостью, которую он обуздал. Он и Лаки Андреа — две противоположности. Пламя и лёд. И именно эта пара держала в страхе весь чертов мир.А потом... я услышала шорох.Легкий, почти невесомый, но мне хватило. Я напряглась, стиснула зубы, глаза метнулись в сторону кустов. Движение.Через мгновение появились охранники. Их лица остались опущенными. Ни один не посмел встретиться со мной взглядом.— Выходи немедленно, или будем стрелять на поражение! — рявкнул один из них.Листья зашевелились. Я почувствовала, как сердце опускается куда-то в живот.И когда из кустов показались худые старческие руки... я похолодела.Передо мной стоял он.Отец.Щёки впали, под глазами — фиолетовые синяки, кожа сероватая, губы сухие. Он больше напоминал старый пергамент, чем когда-то могущественного короля.— Моя хабибти... — его голос прозвучал глухо, словно ржавый клинок, режущий мне душу. — Позволь мне поговорить с тобой... в последний раз.— Иди за мной, старик! — грубо бросил один из солдат. Почему-то именно эти слова полоснули меня по сердцу. Я почувствовала, как ярость вскипает в груди, хотя не должна была.— Оставьте нас. Я приказываю. Это мой отец. — его попытались было возразить, но я метнула на охрану взгляд, острый, как кинжал. — Это приказ. Выполняйте.Тишина разлилась по саду, словно густой яд. Один за другим солдаты отступили, и вот уже никто не нарушал покоя, кроме звука наших прерывистых дыханий.Отец шагнул ко мне, но я резко отступила, подняв ладонь:— Нет... Стой там.Его лицо, измученное временем, будто погасло. В уголках глаз затаилась бесконечная печаль.— Моя девочка... Я знаю, ты ненавидишь меня. И имеешь на это полное право. Мне нет оправдания. Я — правитель, прежде чем отец. Так было всегда. Я должен был думать о народе, а не о себе, не о вас...Его дыхание стало тяжелым. Он опустился на холодную, влажную траву, и сердце мое болезненно сжалось.— Дон был угрозой для арабского мира, доченька... Я не знал, как его остановить. До твоего рождения... С каждым годом ты расцветала, превращаясь в женщину с глазами, в которых тонет любой. Я видел это. И я понял, что даже самый опасный зверь дрогнет перед тобой. Я надеялся, что ты найдешь его слабость... страх, тайну... — он закашлялся, и мои глаза залились колкими, солеными слезами. — Но ты стала этой слабостью, Лола... Ты сама.Каждое его слово било по мне тяжелым камнем. Я с трудом дышала.— Я хотел спасти страну. Спасти всех вас от него. Но в итоге разрушил всё. Я... любил вас. И люблю. Всевышний мне свидетель.— Нет... ты использовал нас, папа. — мой голос дрожал, словно надломленная струна.— Я не достоин ни прощения, ни твоих слёз. Но клянусь... любовь моя к вам — единственное, что в этом мире было во мне по-настоящему живым. — он покачал головой, а я стиснула зубы, чтобы не закричать.— Как ты мог так поступить?! Мы ведь любили тебя, папа...— У правителя нет права на любовь, дочка... — он снова закашлялся, сгорбившись. — И всё это время я болел.Мои глаза распахнулись. Я медленно, напряжённо посмотрела на него.— Что ты сказал?— У меня рак желудка. Диагностировали несколько лет назад. Лучшие врачи мира пытались оттянуть встречу со Всевышним. Но в последние месяцы я больше не мог с ними связаться. Я... я умираю, Лола. — он закрыл лицо ладонью, и сердце моё разрывалось от этой безысходности. — Как может отец уйти, не попросив прощения у дочери?Я села на траву, содрогаясь от рыданий. Окружающий мир расплывался перед глазами — небо стало серым, листья дрожали на ветру, будто разделяя мою боль.— Я завещал поместья Наиде и Аиде. Казну разделил между ними. А трон — твоему первенцу. Тот ребёнок будет великим. В его венах будет течь кровь сильнейших.— Отец... — выдохнула я, когда он пополз ко мне, заключая в ледяные объятия. Его худые, костлявые руки, казалось, разрывали мне душу. Этот человек предал меня, но всё равно остался моим отцом.Я зарыдала, уткнувшись в его плечо. Столько лет я любила, верила, и всё рухнуло в один миг... но сейчас — как бы ни хотелось — я не могла его ненавидеть.Он дал мне ту Лолу, что встретила Домиано. Он наполнил мою душу добром, научил любить этот жестокий мир. И, быть может, именно эта доброта и невинность вела меня по жизни к тому самому мужчине.— Мы поможем тебе, папа... — прошептала я, сгорая от его прощальной улыбки и потухающих, но всё ещё тёплых глаз.— Мое время пришло, хабибти. Я чувствую, как ангел Азраиль уже здесь.— Не говори так, папочка... Не уходи.За спиной послышались шаги. Чьи-то сильные руки подняли меня, отрывая от отца.— Ангел, что он тебе сказал? — раздался грубый, глухой голос Домиано. Его лицо было мрачным, словно вырезанным из камня. Я взглянула в его глаза — там бушевала буря.— Домиано, прошу тебя... Не убивай его... — всхлипнула я, цепляясь за мужа, словно за последнюю опору.Он напрягся, поправляя мою сползшую шейлу.— Уведите его в отдельную комнату. Позовите Диего. — отдал он приказ холодным, стальным тоном, и солдаты немедленно подчинились.Остались только мы с ним. Два обожжённых душой человека посреди этого мёртвого сада.— Ты же помнишь, что он сделал с тобой? — настороженно спросил Домиано.— Помню. Но он — мой отец. Я не могу объяснить это чувство. Он сделал много ужасного, но и дал мне жизнь. Всевышний прощает нас каждый день... Как я могу не простить один его грех? Да, я злюсь. Бешусь. Но всё, что произошло, было волей Небес. Если бы он не был таким, встретила бы я тебя?Мои слова повисли в воздухе, заставив его напрячься.— Ты не жалеешь, что встретила меня? Не жалеешь обо всём, что пришлось пережить из-за меня? — его голос стал почти хриплым.— Не жалею. Ты — моя судьба. Ты — тот, кто разбудил во мне настоящего человека. Тот, ради кого я готова пройти десять кругов ада и пасть в пламя. Я люблю тебя, Домиано, всей душой. Ты — моя часть. Моё успокоение. Моя награда за все страдания. Я — твоя Лола бинт Асад. А ты — мой Домиано Риччи. Мужчина, подаренный мне Всевышним.Домиано содрогнулся, будто эти слова обожгли его изнутри. Он сделал шаг назад, сглотнул, осмысливая. А потом — рывком схватил меня за щеки, вглядываясь в мои глаза с таким отчаянием, будто искал в них спасение.Мы смотрели друг на друга, и между нами повисло тяжёлое, необъяснимое чувство. Я видела в его взгляде всё: боль, любовь, ярость, страх потерять. И я знала — дальше будет только темнее. Только страшнее. Но с ним. Всегда с ним.— Ну почему ты такая? — прошипел он сквозь зубы, сильнее сжав мои щеки, словно хотел впиться пальцами в самую душу. — Почему такая идеальная, моя душа?Его горячие губы влажными поцелуями скользнули по моему лицу. Они задержались на моих припухших от его ладоней губах, и в этих поцелуях не было ни привычной страсти, ни грубости. Домиано будто пытался передать то, что не мог выразить словами. И это было невыносимо... невыносимо тепло. Каждый его поцелуй разрывал меня на части, забирая страхи, тревоги, оставляя лишь сладкое, тихое безумие. Я таяла, готовая утонуть в его руках, будто вся жизнь до этого не имела смысла.Но всё разбилось в один миг.Я вздрогнула. По внутренней стороне бедра скатилась капля... потом ещё... липкая, предательская. Замерла, не веря, что почувствовала.— Домиано... — выдохнула я, опуская взгляд вниз.Его глаза метнулись туда же. И стоило ему увидеть, как ткань моего платья темнеет от влаги, как он со злостью выругался.— Чёрт... Что мне делать, Лола? — растерянно спросил он, подхватывая меня на руки, будто я весила не больше лепестка.— Акушерку... позови акушерку, Домиано, — голос дрожал, в животе нарастала тянущая, слабая боль.— Я не вынесу... если увижу, как ты страдаешь, — с хриплым отчаянием в голосе выдохнул он, крепче прижимая меня к себе. Его пальцы вонзались в мою спину, будто пытаясь удержать меня здесь, в жизни.— Не заходи... останься за дверью, — я скривилась, чувствуя новую волну боли.Мы ворвались в дом, по лестнице вверх. Каждый шаг отзывался внизу живота предательским толчком. На пути нам встретился Адриано, и Домиано прорычал ему:— Немедленно вези акушерку. На дом!Тот кивнул и исчез.— Ты хочешь родить его здесь, в нашей комнате? — Домиано сглотнул, осторожно укладывая меня на кровать.— Здесь... здесь мне легче, — я едва справлялась с нарастающим страхом. В горле стоял ком, пальцы дрожали.— Прости, ангел. Что мне сделать? Скажи.Я судорожно выдохнула:— Массаж... спину... пожалуйста.Он молча опустил ладони к моей пояснице и начал растирать, сильными движениями, стараясь облегчить боль. Я прикрыла глаза, на секунду забывшись в этом прикосновении.— Где ты этому научился? — удивлённо спросила я, вглядываясь в его напряжённые, тёмные глаза.— Когда говорил, что ночью работаю... на самом деле, смотрел уроки по совместным родам, — признался он смущённо, и я, несмотря на боль, рассмеялась. На миг.В дверь вошла акушерка — невысокая женщина с добрыми глазами, натруженными руками. Она быстро осмотрела меня и произнесла:— Совсем скоро.А время будто сгустилось. Часы стали пыткой. Боль нарастала, разрывая меня изнутри. Я умоляла Домиано выйти, не желая, чтобы он видел, как я бьюсь в мучениях. Но его упрямый характер не позволял уйти далеко — он остался за дверью, слушая мои истошные крики, когда схватки превратились в ад.Наступила ночь. А в четыре утра... мир изменился.Я услышала первый крик. Пронзительный, звонкий. Он пробил мои уши, сердце, мозг. Мир замер. Эта секунда останется со мной навсегда. Я открыла глаза — и всё вокруг будто окрасилось в тёплый свет. Любовь... незнакомая, необъяснимая, другая любовь — без условий, без границ. Любовь матери.Акушерка завернула мою кроху в плед, и дверь отворилась. На пороге стоял Домиано. Его глаза... эти холодные, жестокие чёрные глаза впервые запотели от слёз. Он встретился со мной взглядом, и всё, что он чувствовал, он сказал без слов. Я почувствовала, как мир рушится и воссоздаётся заново.Он бросился ко мне, заключил в объятия.— Чёрт возьми, ангел... как же ты меня осчастливила... — прошептал, осипшим от эмоций голосом, прижимая меня к себе.Потом он обернулся к акушерке.Я замерла, наблюдая, как мой Домиано Риччи, самый страшный и жестокий дон, трясущимися руками берёт на руки крохотное тело.— Кто? — едва слышно.— Поздравляю... девочка, — улыбнулась акушерка.Он расплылся в неожиданной улыбке.— Леонора... моя Леонор... — шепнул, откидывая край пледа с её крошечного личика.Он аккуратно поднёс девочку ко мне, вложив её в мои руки.Я заплакала. Мое сердце разорвалось от этой красоты. Мои пальцы дрожали, когда я осторожно погладила крохотные копны тёмных волос.— Прямо Рапунцель... — выдохнула я с улыбкой сквозь слёзы. Но тут взгляд зацепился за прядь. Белую, как снег. Левый висок.— Почему... здесь белые, а всё остальное тёмное? — испугалась я.Акушерка мягко улыбнулась.— Нехватка меланина, милая. Вы родили раньше срока... но это не опасно.Домиано всё ещё держал руку на её щеке.— Леонор... — его голос стал чуть хриплым, и я знала — он готов на всё ради этой девочки.И в этот миг я благодарила Всевышнего. За всё. За каждый ужас, за каждую слезу. Этот день стал началом новой жизни. Сегодня на свет появилась наследница арабского трона. И вместе с ней родилась та, ради которой её отец, если потребуется, сотрёт весь мир в прах.И разве всё, что мы пережили... не стоило этого мгновения?———————————————————