Пятая глава

С каждым часом день становился всё длиннее.

После заседания Совета и разговора с Ксандером, во мне будто что-то переменилось — место тревоги заняло неясное беспокойство.

Я вновь почувствовала себя пленницей, только не из-за стен, а из-за безделья.

Я пыталась вышивать, но нить всё время путалась, потом пыталась писать, но слова не складывались. Сдавшись, решила почитать одну из книг, что перевезла с собой из библиотеки Этерии, но когда осознала, что уже в третий раз перечитываю один и тот же абзац, в попытке вникнуть в смысл слов — громко захлопнула книгу. Мысли упорно возвращались к вчерашним событиям: к теням, вставшим между мной и Советом, к словам Ксандера, к странному ощущению, что стою на пороге чего-то важного.

В конце концов я просто села у окна и уставилась на Ноксалию. Внизу шевелится жизнь: дым из труб, движения людей, звон колокола где-то вдалеке. С высоты Дворца Ноксалия выглядит идеально: ровные улицы, чистые площади, аккуратные крыши.

Смогу ли я когда-нибудь назвать это место истинным домом или моё сердце всегда будет принадлежать Этерии?

Стены покоев стали давить на меня с неистовой силой, создав ощущение, что вот-вот колыхнутся, сдвинутся и раздавят меня словно букашку.

Я вскочила на ноги с острым желанием пройтись, и практически выбежала в коридор.

На секунду в мыслях возродился образ Алека, что просил меня не бродить в одиночестве, но если прямо сейчас не выйду за пределы этих четырех стен, то ему некому будет снова раздавать указы — я свихнусь.

Глупо было надеяться, что Алек будет ежедневно меня развлекать. Поначалу мысль о своеобразной опеке мне не понравилась, но на самом деле, его присутствие оказалось куда приятнее, чем я ожидала.

Коридоры дворца тянутся один за другим, но чем дальше я иду, тем сильнее меня захватывает ощущение любопытства.Я словно нарушаю правило, переступаю черту дозволенного — и от этого даже появилось лёгкое волнение с нотками азарта.

Мысль о разгневанном страже не испугала, скорее, наоборот — подтолкнула вперед.

Прислушиваясь к звукам Дворца, я иду наугад, туда, где еще не бывала. Спускаюсь по длинной витиеватой лестнице, которой, кажется, нет конца, и до моего слуха доносится ровный перестук, словно кто-то бьет иглой по плотной ткани.

Я останавливаюсь у полуоткрытой двери.Тонкая полоска света падает на пол коридора, а за дверью слышатся тихие женские голоса и скрип ножниц.

Несколько мгновений трачу на выбор между уйти и остаться, но интерес перевешивает осторожность, и я приоткрываю дверь чуть шире.

Золотистый свет ламп мастерской ударяет мне в глаза, приходится немного сощуриться, чтобы привыкнуть к перемене освещения. Воздух здесь пахнет воском, горячим утюгом и чем-то уютным, почти домашним. Все пространство заполнено стеллажами  со сложенными отрезками ткани, а вокруг них аккуратно расставленные корзины с нитками.

За рабочими столами разместилось пять женщин, они молча и слаженно работают и, кажется, совсем не замечают моего присутствия. Лишь одна — пожилая, с серебристыми волосами, собранными в пучок, поднимает голову.

Я чувствую себя неловко, будто вторглась в чужую жизнь.

— Простите, — говорю я, — не хотела мешать. Просто... заблудилась.

Проще соврать, чем признать, что не смогла справиться со своим детским любопытством, хоть и возможно, что в моих словах есть доля правды, ведь я не знаю, смогу ли без труда вернуться в свои покои. Пройдено слишком много лестниц и длинных коридоров, чтобы быть уверенной, помню ли путь назад.

Женщина мягко улыбается и встаёт. Мой голос отвлекает от работы других портних, они поднимают на меня растерянные взгляды и мгновенно вскакивают со своих мест.

— Ваше Высочество, для нас честь видеть вас здесь.

Я с замешательством качаю головой, заметив в одном из зеркал, как щеки покрылись румянцем.

— Не стоит, — обрываю ее я, — зовите меня просто Авророй.

Будь я дома, то подобное внимание ничуть не смутило бы меня, но здесь, вопреки уверениям Ксандера, я все еще гостья. Чужая. И такое почтение вызывает лишь растерянность.

Женщина кивает, будто принимает мою просьбу за нечто естественное. Или за приказ.

— Хорошо, Аврора, — она подает знак другим портнихам и те возвращаются к работе, — меня зовут Сесилия.

Мое внимание привлекает манекен, на котором висит платье глубокого тёмно-синего цвета. Я делаю несколько шагов внутрь, на что получаю немое согласие Сесилии — она отступает в сторону и жестом руки приглашает подойти к манекену.

Ткань струится лёгкими волнами, а широкий вырез открывает ключицы и шею. Рукава платья полупрозрачные, усыпанные вышивкой в виде тонких ветвей и звёзд. От талии вниз платье плавно расширяется, переходя в длинный шлейф, на котором переливаются серебряные узоры.

Это не просто наряд — платье выглядит так, будто сама Богиня Ночь поделилась частью своей безупречной мантии.

— Оно чудесное, — шепчу я, сдерживая порыв коснуться. — Для кого вы его шьёте?

— Для вас, — просто отвечает Сесилия, — это приказ короля. Возможно, скоро начнутся приемы.

Я моргаю, не сразу осознавая сказанное.

— Он ничего не говорил.

— Его Величество редко делится планами заранее, — спокойно отвечает женщина.

Я усмехаюсь, пытаясь скрыть лёгкое волнение. Буквально вчера мне удалось пережить стычку с Советом, а уже стоит морально настраиваться на приемы.

— Похоже, я о его планах узнаю последней.

— Быть может, он хочет сделать вам сюрприз, — замечает она с доброй улыбкой, — король иногда действует неожиданно.

Об этом я уже успела догадаться.

— Вы давно служите здесь? — спрашиваю я, подходя ближе.

Сесилия садится и возвращается к работе. Она молчит несколько бесконечных мгновений, вероятно, обдумывая, что ответить, но я терпеливо и упрямо жду.

— Больше тридцати лет, — наконец говорит она, аккуратно отрезая нить, — еще при короле Эдмунде.

Внутри поднимается дрожь от предвкушения интересной истории и возможности узнать о Ксандере чуть больше. В Этерии я не особо интересовалась родословной в стране врага, знакома лишь с некоторыми скудными фактами, но сейчас дела обстоят несколько иначе и мне необходимо расширить свои знания.

— Каким он был?

Об Эдмунде Норвейн — отце Ксандера, я знаю лишь то, что он погиб вместе со своей женой — королевой Элианой, в день заговора несколько лет назад.

— Король Эдмунд был сильным правителем, всё в Ноксалии держалось на его слове.

Я на секунду задерживаю дыхание. Не понимаю, почему не догадалась поинтересоваться всеми подробностями заранее? Уверена, отец или Совет Этерии без тени лжи раскрыли бы мне все карты.

— Значит, вы были здесь... когда...?

Швея не поднимает взгляда, продолжает расшивать золотым бисером манжеты рубашки, подобной той, что я видела на Алеке. В её движениях что-то меняется — они становятся медленнее и осторожнее.

— Всё рухнуло в один миг, — будто выдавливает из себя это признание.

Я замечаю, как пальцы Сесилии задрожали, игла выпала из рук и зазвенела о край стола.

— Было столько криков... дым, огонь, страх. Я думала, никто не выживет, — она говорит это больше себе, чем мне.

Швея уставилась вперед, глядя сквозь меня своими бледно-голубыми, почти белыми глазами. Другие портнихи притихли, хоть и продолжают делать вид усердной работы, я понимаю, что они тоже слушают.

По спине пробегает холод.

— Но Ксандер выжил, — заключаю я.

— Почти чудом, — мгновенно отзывается Сесилия, — был тяжело ранен, многие думали, что не доживёт до утра, но его спас лорд Себастьян.

Я нахмуриваюсь, впервые слышу это имя.

— О нём почти не говорят. Он был советником?

— В первую очередь, Себастьян Норвейн был любящим дедушкой, а лишь потом советником, — Сесилия встряхивает головой, ловко находит иглу и снова принимается за работу. — Тихий, умный человек. Добровольно отказался от трона в пользу своего сына.

— И он спас Ксандера?

Я поражена, что за столько лет ни разу не слышала о лорде Себастьяне: ни от отца, ни от Совета, хотя у многих его членов «язык без костей», ни от жителей Этерии. Ни одна душа никогда не упоминала дедушку Ксандера, и даже он сам.

— Вынес его из горящего крыла, — голос Сесилии захрипел, так, будто горло сжал невидимый дым, — сам был в ожогах, но не отпускал, пока не убедился, что мальчик жив. А через несколько дней умер.

— От ран? — вопрошает одна из портних, более не скрывая, что безстыдно подслушивает.

— Нет, — качает головой старшая, — сердце. Словно жизнь отдал взамен.

Я молчу, глядя на её руки — морщинистые и тонкие, но сильные и увереные. Руки человека, который многое пережил.

— После этого Ксандер остался один? — разочарование стремительно поглощает меня. Я чувствую, как внутри пылает сожаление.

— Остался, — подтверждает она, — тогда почти весь Совет погиб или сбежал. Назначили новых лордов — те объявили, что будут править от имени молодого короля, пока он не оправится, ему тогда едва исполнилось шестнадцать.

Я невольно представляю страшную картину: юный Ксандер, бледный, раненый, одинокий, окружённый чужими людьми, которые пытаются управлять им и страной. Всем.

— А потом? — спрашивает та же портниха, но наконец осекается и бросает на меня испуганный взгляд.

Мне приходится улыбнуться в ответ, чтобы доказать, что ее пытливость ничуть меня не злит. Улыбка выходит кривой и натянутой, потому что внутри бушуют лишь самые отвратные и грустные чувства.

— Потом молодой король перестал им подчиняться, — все с тем же спокойствием продолжает Сесилия, — в один из дней за его спиной вспыхнули тени и он просто взял власть. Никто не посмел перечить.

Я опускаю взгляд, чувствуя, как что-то сжимается внутри:

— Один против всех.

— Так и рождаются короли, — отвечает она.

Мы замолкаем. Где-то за окном воет ветер, заполняя комнату тихим свистом и движением воздуха, что колышет пламя свечей.

— А Ксандер всегда скрывал себя? — спрашиваю я после недолго паузы.

Сесилия обращает на меня вопросительный взгляд. Я не сразу понимаю причину такого взора, лишь через несколько секунд осознаю— никто не обращается к королю по имени. Вероятно, оно не слетало с их губ уже несколько лет.

Женщина качает головой.

— После того, как лорд Себастьян отнес мальчика лекарю, король ни разу более не показался без капюшона. Сначала судачили, что лицо покрыто шрамами и ожогами, потом привыкли и больше об этом не думали. Теперь, наверное, никто и не помнит, как он выглядит. Прошло почти десять лет.

Я провожу пальцем по ткани своего рукава. А вдруг это правда, и в том, что Ксандер скрывает себя — нет никакой мистики и тайны? Просто нежелание раскрывать свои шрамы.

Но мне все равно интересно, каким он был в детстве? Как выглядел до того, как огонь изменил его? В памяти невольно всплывают картины Дворца, но есть ли среди них хоть один старый портрет Ксандера?

Страх пронизывает меня, когда твердая мысль звучит в голове как гром среди ясного неба — я хочу увидеть его настоящего, хотя бы на мгновение, и понять, кто скрывается за капюшоном.

Швея хмыкает, вырывая меня из мыслей.

— Многие боятся Его Величество, но он не злой человек. Строгий, да, но справедливый. Мы уважаем его. После той ночи он вернул дворцу жизнь.

— Вы были здесь всё это время?

— Да, — отвечает Сесилия, — из старых слуг осталась только я. Остальные... кто-то погиб той ночью, кого-то отпустил сам король. Он сказал, что никого не держит.

— И вы остались.

— Кто-то должен был, и теперь шью для вас, Аврора. Возможно, – ее голос перешел на шепот, — теперь здесь начнется что-то новое.

Я улыбаюсь ей с лёгкой грустью и прощаюсь.

Когда выхожу из мастерской, свет в коридоре кажется холоднее, чем прежде. Шаги гулко отдаются эхом, и я не спешу.

Перед глазами зарождается образ мальчика, вытащенного из огня — измученного, израненного, но живого. Мальчика, который однажды встал с постели, закрыл лицо и больше никогда не позволил никому увидеть его.

Сколько в нём осталось от того ребёнка? Я так хочу понять.

Понять человека, который скрывается, но почему-то позволяет мне стоять рядом.

Ноги сами безошибочно несут меня в покои, пока я думаю о старой швее и о том, как дрожали ее руки, когда она рассказывала о той ночи. О мальчике, которого спасли, и мужчине, который вырос из пепла.

Уже у самой двери замедляю шаг, вдруг наваливается усталость. Хочется просто лечь, закрыть глаза и ни о чем не думать, не взирая на то, что именно этим я и занималась целый день. Но как только я открываю дверь в свою комнату — носом упираюсь в Алека.

Он стоит в проходе, сложив руки на груди, и смотрит на меня ровным внимательным взглядом. Фирменная смесь раздражения и интереса делает его одновременно невыносимым и притягательным.

— Ну что за прогулки в одиночестве, Аврора? — говорит он спокойно, но голос звучит так, будто одно неверное движение с моей стороны вызовет бурю.

Я  не желаю уступать ему в упрямстве, поэтому тоже скрещиваю руки на груди и выжидающе смотрю на него, жалея, что приходится смотреть на стража немного снизу вверх из-за разницы в нашем росте.

— Не думала, что это преступление.

— Я ведь просил не выходить без сопровождения, — цокает он и отступает в сторону, — это небезопасно. Некоторые, вроде тебя, могут потеряться или наткнуться на неприятности.

— Вроде меня? Это какие?! — приподнимаю бровь, чувствуя, как моя настойчивость заставлять вздернуть голову еще выше.

— Упрямые, — не моргнув, отвечает Алек, — те, кто уверены, что правила придуманы для всех, кроме них.

Голос стража пропитан едкой насмешкой. Я замечаю, как пальцы Алека едва заметно постукивают по рукаву — нервная привычка, которую он, наверное, считает незаметной, но не учел, что я не только излишне любопытная, но и весьма наблюдательная.

— Приятно осознавать, что ты всё обо мне знаешь, — бросаю я, проходя мимо него и намеренно задевая плечом. — Может, расскажешь, что я собираюсь сделать завтра?

— Снова сбежать, — подбрасывает он неплохую идею, — но на этот раз, надеюсь, хотя бы в правильном направлении.

Я оборачиваюсь. Его лицо спокойно, но глаза блестят от скрытого удовольствия. Кажется, он наслаждается тем, как легко выводит меня из равновесия.

— Ты начинаешь понимать меня пугающе хорошо, — недовольно говорю я, — отличная черта для того, кто отвечает за безопасность дворца.

Уступать в словесной перепалке я не намерена, за целый день — это первое и настоящее развлечение. К тому же, приятно говорить с тем, кто не рассыпается в словах почтения и уважения каждую минуту. В Этерии так было всегда, да и здесь, в Ноксалии, правила не меняются.

За годы жизни в звании принцессы, я, конечно, свыклась с таким положением дел, но всегда хотелось большего — не поклонов, не благовония, а простого разговора. С кем-то, кто будет рядом не потому, что должен, а потому что хочет.

Дома у меня никогда не было друзей. Детство прошло среди учителей, советников и наставников, каждый из которых был слишком занят тем, чтобы сделать из меня «достойную наследницу», чтобы просто поговорить. Их уроки заполняли всё моё время — от рассвета до заката.

Сначала я скучала. Потом перестала. Научилась занимать себя сама — читать, писать, наблюдать за людьми издалека. Одиночество со временем перестало быть тюрьмой и стало чем-то привычным.

И, наверное, именно поэтому мне сейчас так странно и, признаться, приятно спорить с Алеком.

— Аврора, — устало выдыхает он, но в голубых глазах пляшут чертики, — Дворец — это не игровая площадка.

— Игровая площадка? Подразумевает веселье, — парирую я, продолжая играть на его нервах.

Алек делает шаг ближе, и я чувствую его запах — древесный и чуть холодный, будто от леса после дождя.

На нём простая серая рубашка, плотно сидящая на плечах и груди. Рукава закатаны, а под тканью играют мышцы, когда он двигается. На боку — меч в потёртых ножнах, простой, но ухоженный.

— Значит, ты скучаешь по веселью?

Я усмехаюсь и заставляю себя отвернуться.

— Это не тюрьма, — продолжает он и делает еще один шаг навстречу.

Алек задерживает на мне взгляд. Чувствую, как он изучает меня точно так же, как и я его несколькими секундами ранее. Его глаза скользят по моему телу, от чего-то задерживаются в районе ключицы, и не спеша поднимаются к лицу.

— Да уж, ты точно не из большинства, — говорит он чему-то внутри себя, но смотрит мне прямо в глаза.

Я пытаюсь разглядеть в нем что-то вроде оценки, и одновременно боюсь, что действительно с ней столкнусь. Какой он видит меня?

Принцессой, что привыкла к почестям, или девушкой, которая забрела слишком далеко от дома? Действительно ли он считает меня избалованной и слишком самоуверенной?

— Я вообще редкий экземпляр, — отвечаю, сожалея, что слова прозвучали не так убедительно, как мне хотелось бы.

— О, с этим не поспоришь, — усмехается Алек.

На миг в комнате становится странно тихо. Только лёгкий треск огня в камине нарушает тишину. Его свет отбрасывает на стену наши длинные тени.

Я делаю шаг назад и стараюсь вернуть себе самообладание.

— И где же ты в итоге была, принцесса? — Алек обходит меня и удобно усаживается в кресле.

«Принцесса» звучит с его уст как оскорбление, хотя мне все же хочется верить, что он имеет ввиду мой нынешний статус.

— Побывала у портних в гостях, — пожимаю плечами я, когда лицо Алека вытягиваемся от удивления.

— Впечатляет. Обычно туда не добираются даже новые слуги без сопровождения.

— Я не новая слуга, — сухо отвечаю, — и прекрасно обошлась без твоих инструкций.

— Да уж, вижу, — смеется страж и снова вплотную подходит ко мне.

Он протягивает руку, что-то вытаскивает из моих волос и демонстративно крутит паутиной у моего носа. Я с трудом сдерживаю свой порыв завопить и попросить его обыскать меня всю на наличие пауков.

Поглощенная собственным интересом, напрочь вытолкнула свой страх членистоногих. Дрожь по коже от одной только мысли, с каким количеством пауков и всякой другой мерзости я столкнулась, пока бродила по темным коридорам.

К сожалению, по-настоящему скрыть испуг от Алека у меня не получается. На его губах расцветает самодовольная ухмылка, я уже готовлюсь к очередной колкой фразе и продумываю ответ, но он поджимает губы и давит смешок в себе.

Безмолвная благодарность в моих глазах говорит сама за себя.

— И что, если не секрет, тебе там понадобилось?

Алек разворачивает меня к себе спиной и аккуратно снимает с волос оставшейся мусор. Я повинуюсь и стою смирно, молясь, чтобы в моей прическе на запутался паук.

— Любопытство, — честно признаюсь я, — хотела хоть чем-то заняться, пока ты делаешь вид, что я хрустальная статуэтка, которую нужно все время оберегать.

— Ты не похожа на статуэтку, — отвечает он, и я не успеваю понять — это шутка или комплимент.

— А на кого тогда?

— На бурю в платье, — хмыкает страж за моей спиной, — но маленькую и непредсказуемую.

Сдержать смех мне не удается.

— Прекрасно! Теперь я официально метеорологическая угроза дворцу.

Я резко оборачиваюсь, когда позади слышу низкий смех Алека.

— Вполне заслуженно, — он чуть подается вперёд, — и всё же я рад, что ты вернулась без происшествий.

— Это ты так изящно признаёшь, что волновался?

Он не сразу отвечает. Я замечаю, как мышцы на его челюсти напряглись, будто он борется с очередных желанием усмехнуться.

— Я отвечаю за твою безопасность. Это входит в обязанности.

— То есть волнуешься только потому, что это часть должностной инструкции?

— Именно, — говорит он и чуть тише добавляет: — но некоторые обязанности я исполняю лучше, чем следовало бы.

Я замираю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Это сейчас было признание или угроза?

Он делает полшага ко мне.

— А ты выбери, что тебе ближе, — и все же, хищная улыбка тронула его губы и оголила белые зубы.

Я закатываю глаза, стараясь скрыть нарастающее волнение.

— Ладно, сдалась, — поднимаю руки, — больше никаких прогулок в одиночестве.

— Обещаешь? — с искренним удивлением спрашивает он.

— В ближайшие пару часов.

Настала моя очередь наслаждаться триумфом.

Алек недовольно качает головой и отходит к окну.

— Это, пожалуй, максимум, чего я мог добиться.

Он становится боком к свету, и я смотрю, как мягкий отблеск ложится на его скулу, подчёркивая ее резкость.

Заметив моё наблюдение, Алек полностью поворачивается к окну. Он стоит ровно, уверенно и твердо, словно выточен из камня. В нем есть та же особенность, что и в Ксандере — сила, которую оба сдерживают, но если король кажется холодным и неприступным, то в Алеке, не смотря на его броню из сарказма и колкостей, чувствуется тепло. Пусть и осторожное, спрятанное глубоко, но настоящее.

Я невольно продолжаю сравнивать их. Оба держатся уверенно и не говорят лишнего.

Интересно, почему именно его Ксандер приставил ко мне? Как самого надежного стража или Алек должен не только оберегать меня от неприятностей, но следить, наблюдать и докладывать? Мысль неприятная, но слишком уж логичная.

Я отвожу взгляд. Всё равно пока не пойму — кто он на самом деле: охрана, собеседник или возможный друг.

— Что тебе рассказывала Сесилия? — неожиданно громко спрашивает Алек. — Старушка славится болтливостью.

Что ж, она действительно рассказала мне не мало подробностей о роде Норвейнов, но ничего запредельно тайного узнать не удалось, да и я бы никогда в жизни не призналась в этом Алеку.

— А что, если я не хочу об этом говорить? Женские секреты и все такое, — отмахиваюсь я, пока в мыслях лихорадочно пытаюсь составить план убедительной лжи.

Алек поворачивается и испытующе глядит на меня потемневшими глазами. От этого взгляда хочется спрятаться подальше.

Я не успеваю об этом подумать, как чувствую, что кто-то дергает за ниточку, на которой держится мой разум: в висках начинает стучать, границы предметов расплываются, а земля уходит из-под ног. Алек не просто смотрит, он трогает что-то внутри меня.

Совладать с собой почти не получается, туман перед глазами стелится плотными ковром.

— У всех есть тайны, — пожимает плечами Алек и я улавливаю, как приходит равновесие: головная боль притупляется и писк в ушах приглушается.

Я делаю несколько шагов к окну, где воздух кажется чище. Каменный подоконник холодный, и это помогает вернуть ясность.

Помутнение проходит, но осадок остается. Это пугает меня, еще бы мгновение — и я бы рухнула прямо на пол. Но еще больше тревожит не сам приступ, а ощущение, что он не случайный, что к этому неким образом причастен Алек. Не знаю, как он это сделал, и зачем, но я почти наверняка в этом уверена.

— Потрясающе, — говорю, не оборачиваясь, — еще немного потренируйся, и в следующий раз обязательно прочтешь мои мысли.

Его взгляд уперся мне в лопатки.

— А если уже? — спокойно отвечает страж.

То, что он не отрицает — устрашает еще больше. Если это так, то зачем позволил мне это понять?

Я вздыхаю и всё же поворачиваюсь, Алек глядит на меня с нескрываемой насмешкой.

— Тогда тебе стоит знать, что мне это не понравилось!

— Я и не спрашивал, — уголки его губ вздергиваются вверх, пока я задыхаюсь от негодования.

В голове одна за другой всплывает вся брань, которую я когда-либо слышала в своей жизни, подбираю самую гадкую и противную, чтобы одарить этим званием своего стража.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Он, как обычно, спокоен и собран, а я киплю от злости. Алек будто проверяет, насколько далеко я готова зайти в этом разговоре, но я не собираюсь играть по его правилам.

Он мягко улыбается, будто в знак извинения, и весь мой гнев волшебным образом улетучивается.

— Совет долго обсуждал встречу с тобой, — меняет он тему разговора, точно зная, что это меня заинтересует.

— И как сильно они недовольны мной?

Вопрос, ответ на который известен заранее, но внутри меня живет крохотная надежда, что они простили мне мою смелость.

— Недовольны?! — хохотнул Алек и надежда разбилась на миллион осколков. — Мягко сказано. Они считают, что ты вмешиваешься туда, где тебе не место, что тебе стоит сидеть тихо, пока тебя не спросят.

Не знаю, благодарить стража за такую искренность или попросить в следующий раз соврать.

— Всего несколько слов — и уже враги, — отвечаю я с горечью.

Я и недели не провела в Ноксалии, а уже нашла недоброжелателей, да еще и в лице Совета. Хоть Ксандер и похвалил мою идею, но сейчас я жалею, что вообще посмела открыть рот. Стоило сидеть и не высовываться.

— Они не ожидали, что чужая королевская кровь посмеет противостоять им, — слышится в его голосе искреннее одобрение.

Алек за два шага сокращает расстояние между нами до пары сантиметров. Его ладони ложатся на мои плечи и под их тяжестью мне становится спокойнее.

— Аврора, — говорит он ровно, — никто не посмеет причинить тебе вред. Ни Совет, ни кто-либо ещё. Ни я, ни Ксандер не позволим.

От его голоса всё будто выравнивается — шум мыслей, страхи и даже внезапная усталость, но вместе с этим появляется ощущение, что всё происходящее гораздо серьёзнее, чем я хотела признавать.

Алек говорит без вызова, просто как человек, который видел систему изнутри и понял, где у неё слабые места.

— Я не служу Совету, — добавляет он после короткой паузы, — и не собираюсь.

Я ловлю его спокойный взгляд без тени сомнения.

— Они всё равно будут искать способ избавиться от меня, — произношу я.

— Будут, — соглашается он, — но ничего не выйдет.

— Почему ты так уверен?

Алек чуть улыбается и сжимает мои плечи.

— Потому что у тебя уже есть особое место, даже если ты пока этого не понимаешь.

Не знаю, что он имеет в виду, но его уверенность сбивает. Я отвожу взгляд, стараясь скрыть нарастающее стеснение.

— Ты говоришь так, будто уже знаешь, чем всё закончится, — говорю я.

— Я просто умею видеть дальше, чем большинство.

— И что ты видишь сейчас?

Сердце забилось быстрее, словно за мгновение оно решило догнать мысли.

Алек смотрит на меня своими глазами цвета глубин океана, а повисшее между нами молчание отзывается дрожью во всем теле.

— Девушку, которая ещё не поняла, насколько важна.