Глава шестая

В тот день, когда лазутчиков задержали, расследователь, высокий и полноватый мужчина, по очереди вызвал их на допрос. Первых трёх членов отряда — помощника командира, Змея и Янду — он допрашивал о вылазке, но у остальных выяснял больше об отношениях с Ларсом, о разведке и о том, не знают ли они, на кого три дня назад писал жалобу их сослуживец по прозвищу Белка.

О незаконной разведке расследователь расспрашивал с особым усердием, хотя с потерей глушителя она, казалось бы, не имела ничего общего. А также по нескольку раз задавал три похожих вопроса: какие отношения сложились у отряда с Ларсом, не нарушал ли командир законов и не превышал ли полномочия.

После допроса лазутчиков снова отвели в камеры. Камеры были одиночные, и заключение в тесном помещении наряду с неизвестностью даже у самых мужественных пробуждали липкий страх. Члены отряда знали: за потерю глушителя обычно казнят, и это знание потихоньку сводило с ума.

В темнице отвратительно воняло: сыростью, кровью, запёкшейся в неровностях пола, и ещё чем-то сладковато-мускусным, совершенно неуместным здесь. Еду лазутчикам не выдавали, а ожидание выматывало не хуже голода.

С каждым часом заснуть было всё тяжелее — от голода ли, от страха или от чего-то ещё, никто не знал.

Янда таращилась пустым взглядом в потолок, Лысый и друг Змея, чтобы отвлечься от удручающих мыслей, говорили друг с другом через решётки. Помощник командира затягивал походные песни, читал военные стихи. Когда он замолкал, начинали петь близнецы. У них, конечно, репертуар был поскромнее и голоса напоминали больше завывания, но всё же песни неплохо скрашивали часы в абсолютной тьме. Только Змей и Янда сидели молча, погружённые в размышления.

Наконец тюремную каверну осветил факел, а затем скрипнула дверь одной из камер.

— Руки назад и на выход! — раздался режущий слух голос.

«Вот и день оглашения приговоров», — подумал Змей.

Но вместо того, чтобы освободить остальных членов отряда, стражник повёл его одного и не к Совету, а к расследователю.

Тот, не в плохом настроении и не в хорошем, совершенно безразличный, сидел за столом, ковыряя палочками жареные вёшенки с луком. Змей вошёл к нему с дерзким видом, несмотря на головную боль и дрожащие от усталости руки, и с прежним намерением не рассказывать о заговоре. Если допросы продолжаются, значит, Совет ещё не принял решение, и у него есть шанс повлиять на ситуацию — по крайней мере, не усугубить её. Пыток он не боялся.

— Малиус из пятого отряда, так?

— Да.

— Как ваше самочувствие? Есть ли жалобы на здоровье?

— Нормально... — Змей растерялся.

Видя его замешательство, расследователь отложил палочки и переплёл пальцы.

— Расслабьтесь, Малиус. Для тревоги нет никаких причин. Мне самому не нравится это всё. — Он окинул взглядом помещение. — Хотел бы познакомиться с вами в другой обстановке. Я знал вашего двоюродного брата. Прекраснейший был человек! Он про вас много хорошего рассказывал. Я думал навестить вас, да случай удобный не подворачивался. А тут вот что…

Его голос звучал удивительно беспечно, почти буднично, словно он вёл не допрос, а самую обычную, рутинную беседу.

— Согласен, мой брат был искусным командиром.

Расследователь пододвинул к Змею миску с грибами.

— Угощайтесь.

До носа донёсся томительный аромат еды, и голод стал почти невыносимым. Горло сжал спазм, но Змей этого не показал.

— Большое спасибо, но это будет наглостью с моей стороны.

—  Вы не ели несколько дней, попробуйте.

Змей не двигался, сохраняя приветливое выражение лица, и молчание затягивалось. К чему этот спектакль? На ум приходило только одно объяснение: Совет решил использовать мягкие методы, чтобы получить искренние показания. Под пытками люди соглашаются с чем угодно, но руководство, видимо, нуждалось именно в правде, а не в признании.

— Что ж, — расследователь быстро улыбнулся и придвинул миску обратно к себе, — тогда давайте быстро поговорим, и я вас отпущу. Итак, что вы делали перед вылазкой? Вне рабочего времени.

— Ничего необычного: спал, ел, играл с ребёнком.

— А почему вы сказали «ничего необычного»? Вы думаете, я вас в чём-то могу подозревать?

— Нет… Просто сказал.

Расследователь, протянув неопределённое «гм», взял с края стола пергаментый кодекс и стал писать. Змей даже чуть-чуть расслабился, но тут мужчина поднял на него глаза и спросил стальным голосом:

— Вы ненавидели Ларса, да?

Змей удивлённо моргнул, не сразу сообразив, что расследователь имеет в виду, а тот в свою очередь продолжил в уже привычной лениво-дружественной манере:

— Буду предельно откровенен с вами, Малиус. Члены Совета уже приняли решение по вашему делу, а меня послали, чтобы я выяснил, не было ли крупного заговора. Но, как видите, я не за тем вас позвал, чтобы выбивать признание. Признаетесь вы, не признаетесь — мне ничего за это не будет. Я только для вас стараюсь. Ваш брат был моим другом, и ради него я готов вам помочь. Если расскажете всё по-честному, замолвлю за вас словечко, и руководство задумается о смягчении приговора. Пока не было официального оглашения, всё ещё можно изменить.

После фразы «члены Совета уже приняли решение по вашему делу» что-то внутри Змея дрогнуло, потом похолодело, однако он поспешил отогнать это чувство.

— Мне не в чем признаваться, — всё ещё уверенно, но как будто тише, чем обычно, сказал лазутчик и ругнулся про себя.

— Малиус, я вижу, вы умны, — прозвучало как будто с издёвкой, — но сейчас такие подозрения на отряде, что никто на эту ситуацию глаза не закроет, даже если вы будете всё отрицать. Ваш сосед Дзэнго рассказал, что вы часто были недовольны решениями Ларса. А ремесленники с пятого этажа, что ваш сослуживец Белка однажды пожелал командиру смерти. 

Змей сжал кулаки под столом, стараясь не показывать, как внутри разгораются досада и злость. Злость на себя, что выпивал с этой продажной тварью Дзэнго, на идиота Белку. А расследователь продолжал:

— И вот, ваш товарищ пишет жалобу, в которой сообщает о том, что Ларс планирует незаконную разведку. А потом на этой разведке погибает. Почему вы не сообщили об очевидном нарушении главе города? Потому что планировали самостоятельно разобраться с командиром.

— Ненависти не было. Я выполнял приказы. Если Белка писал жалобы, то это его дело.

— Не надо. — Мужчина поднял руку. — Правда всё равно раскроется. Не хотите смягчения приговора для себя, подумайте о родных. Если не расскажете мне, как вы напали на Ларса, их тоже будут допрашивать, будут искать подельников. Я мог бы защитить их, а потом обеспечить вашему сыну место среди лазутчиков. Это возможно. Вспомните: детей заговорщиков, которые предали вашего брата, не тронули.

Змей мог поклясться: сказанное только что было козырем. Вот эта вот мерзкая фраза: «подумайте о родных». Тот самый рычажок, запускающий механизм. Расследователь прекрасно это понимал. Знал, ему надо только подождать, может, нажать на рычажок посильнее, и шестерни сомнений обязательно начнут вращаться.

— Делайте, что хотите, но я вам ничего дельного сказать не смогу. — Змей посмотрел в глаза расследователю, тем самым просто забирая брошенную ему карту.

Тот с разочарованием скривил губы и откинулся к стене.

— Очень жаль, Малиус. Я думал, вы умнее. Стража, отведите его обратно! Дайте подумать ещё сутки. Может, голод освежит память.

Охранник повёл Змея обратно в изолятор.

По туннелю лазутчик шёл будто окружённый дымкой. Всё было мутным: и под ногами, и в голове. Ему бы думать о том, что говорить расследователю на следующей встрече, но внутренний голос шептал: всё это — лишь слабое, жалкое извивание ужа под каблуком.

В памяти крутилась фраза о том, что Совет уже принял решение. Если это действительно так, то своим молчанием Змей только подставляет семью. Расследователь был прав: скоро начнут допрашивать родственников, а с ними никто церемониться не будет. Как правильнее поступить?.. Змей старался сохранять хладнокровие, но эмоции пульсировали в висках и путали мысли.

В камере сомнения усилились. Голод поедал изнутри, как паразит, боль обручем сжимала голову, а пульс стучал где-то в горле. Лазутчик чувствовал себя словно не в своём теле: ощущал холод, но при этом потел, слышал непонятное жужжание, и даже сон не помогал избавиться от него.

В тюремной пещере стояла духота — прямо над ней протекал подземный ручей, что поил Дандзон. Ещё и этот отвратительный мускусный запах... Он присутствовал везде: в воздухе, в воде, которую приносили стражники. Говорили, у здешних узников гниют лёгкие. Змей в этом не сомневался.

Реальность рассыпалась на осколки воспоминаний из далёкого прошлого, из жизни другого человека. В те времена он ещё верил, что может на что-то повлиять, что-то изменить…

Змей всегда пытался бороться за свободу. Последней каплей стал Ларс. Командир убивал конкурентов, отправлял подчинённых на самоубийственные миссии ради личной славы, издевался над ними. Один из его любимых методов — привязать человека к колонне и приказать избивать его до потери сознания. Однако больше всего лазутчики боялись оказаться в карцере. Однажды Ларс на два месяца посадил туда одного лазутчика, в результате чего мужчина перестал говорить.

Змей собирался прекратить это. Думал, что может выбирать, как ему жить, что вопрос только в цене, которую он готов заплатить, но обстоятельства оказались сильнее. Дандзон лишился ещё одного глушителя — единственной вещи, позволяющей подземным жителям выбираться на поверхность и добывать еду, а отряд ждал суровый приговор. И этот провал далеко не первый в его жизни. Более того, Змей не мог вспомнить случая, когда у него получилось изменить что-то в лучшую сторону.

Люди не распоряжаются своей жизнью ни в общине, ни в Дандзоне. У человека нет настоящего выбора — есть только путь, продиктованный обстоятельствами, и решение свернуть с него привело Змея в тупик.

— Руки назад!

Приказ, адресованный заключённому из соседней камеры, кажется, одному из близнецов, отвлёк от размышлений. Раздалась возня, скрип двери, шаги, после чего всё стихло.

В сердце снова шевельнулась тревога. Кто-то в любом случае заговорит — из страха, из жадности, неважно. Может, стоит сознаться первым?

Вдруг Змей заметил, что не чувствует холод, а от спёртого воздуха больше не свербит в носу. Какое-то странное тепло коснулось сначала ступней — ласково, еле заметно, — потом ног, затем распространилось по всему телу. Змей открыл глаза и обомлел. Его окружала не кромешная тьма, даже не шершавый камень, а белоснежные стены светлой спальни, похожей на комнаты в домах Седьмой общины. Лиловые цветы густо усыпали лозы, что оплетали углы, стелились под ноги, свисали с арки над входом, образовывая нечто вроде завесы. Над головой находился полукруглый свод потолка, и с него застывшими водопадами спадал плющ.

Раздался приглушённый шелест листьев, и Змей опустил взгляд — отодвинув завесу, в комнату зашла Янда. Но это была незнакомая Янда. Он не увидел  шрамов на коже, глубокую морщину между бровей, грусть, плещущуюся в глазах. Лицо сияло свежестью и молодостью, а лёгкий ветерок, залетевший в дом с улицы, развивал подол бежевой туники. И тут девушка заговорила.

— Эй, поднимай жопу и выходи, пока я не выволок тебя за шкирку, — прозвучал грубый мужской голос.

Змей моргнул, и вот — он снова в камере, а перед ним — стражник с факелом. Свет вонзился в глаза, словно лезвие. Инстинктивно отвернувшись и прикрыв рукой лицо, лазутчик медленно поднялся. Опять на допрос…

Расследователь, злой и раздражённый, мерил шагами залу. Стоило стражам втолкнуть Змея внутрь, как он поднял на него горящий нетерпением взгляд и, приказав охране удалиться, бросил пренебрежительное:

— Ну что, память прояснилась?

Такое «приветствие» разбудило уже притупленные чувства: презрение, отвращение, гордость. Из-за сильного головокружения Змей с трудом стоял на ногах, помещение расплывалось, а свет казался невыносимо ярким, настолько, что слезились глаза, однако на язвительный смешок сил хватило.

— Непроходимый тупица. Выкладывай, как всё было на самом деле, иначе я с удовольствием познакомлюсь с тобой в другом месте — в камере пыток. И не только с тобой. Мне очень интересно, как будет кричать твоя жена, когда я прикажу избить её. — Расследователь говорил с холодом палача, делал паузы, наблюдая за переплетающимися эмоциями на чужом лице.

Он подошел ближе и развернул пергамент. Буквы прыгали, двоились, но Змей узнал почерк жены. Она писала, что её и детей схватили, посадили в тюремные камеры. Рассказывала, как в них холодно и сыро, а также умоляла Змея объяснить, что происходит.    

— Продолжай молчать, и завтра ты услышишь её крик.

Страх внутри скрутился в тугой узел. Любая травма для больной жены могла обернуться фатально. «Это всё ложь, запугивание», — лихорадочно думал лазутчик. Он стоял перед выбором, но выбор этот был ненастоящий, ведь один из вариантов вёл к катастрофе, другой — к меньшему, но всё равно негативному исходу. Сдать себя и товарищей или молчать до конца? Что из этого являлось наименьшим злом? Мысли окончательно перемешались. Надо признаться, чтобы спасти хотя бы родных.

— Дандзон… Дандзон называют городом свободы, — пробормотал мужчина дрожащим голосом. — Интересно, хоть кто-то верит в эту чушь?.. Рабочие умирают от голода и изнеможения, порядок поддерживают бандитские группировки, а лазутчики вынуждены подчиняться этому… психопату. Что бы делали вы, если бы оказались в отряде с таким командиром? Нет. Вы не сможете мне ответить, так как никогда не были ни рабочим, ни лазутчиком. Вы не потеряли всех своих друзей на вылазках, вам не приходилось выталкивать юнца из укрытия просто из-за того, что в нём не хватает места!

Змей замолчал всего на миг, переводя дух, а потом вновь открыл рот, чтобы самым искренним тоном, на какой только способен, рассказать про нападение, но заговорить ему не дали, ударили со всей силы по рёбрам, да так, что он, не удержав равновесия, упал на колени.

— Так ты признаёшь, что предал Ларса?! — ещё один удар, на этот раз ногой, в солнечное сплетение. — Какой у тебя был план?

Змей зашёлся судорожным кашлем, и в этот самый момент в голову пришла одна яркая мысль, которая сразу же затмила остальные: если он сейчас сдастся, то окончательно потеряет себя.

— Нет! — выплюнул он. — Я ничего не знаю.

Узкие губы, почти белые сейчас, искривились в усмешке. Однако продержалась она недолго — расследователь схватил Змея за волосы и швырнул лицом в стол.

— Все так говорят, а потом ломаются.

А Малиус вдруг захохотал, истерически, громко.

— Ты ничего не добьёшься! — просипел лазутчик, хватаясь за горло. — Ничего! Ты не можешь залезть ко мне в голову!

— Упрямая дрянь. Неважно, у меня есть время. Я буду допрашивать тебя до тех пор, пока ты не сойдёшь с ума от галлюцинаций и не расскажёшь всё. А потом я внесу в обвинения ещё и оскорбление власти.

После нескольких безуспешных попыток расследователя добиться признания, Змея опять бросили в камеру. Он снова сидел на холодном полу,  смотрел в сторону, не видя стены, но представляя, что за ней сидят  жена и сын. Змей верил, они сильные, ничего не знают ни о заговоре, ни о Ларсе, поэтому, когда расследователь поймёт это, отпустит их — им нечего скрывать, а ему — превышение полномочий и выбивание ложных признаний.

Змей чувствовал себя измученным, но осознание, пробудившееся в нём, настолько его вдохновило, что, несмотря на усталость и страх за семью, он был уверен в своём решении.

Неожиданно вспомнилась Седьмая община, которую он увидел после того, как у него появилось желание сдаться, — там никто не принимал самостоятельных решений. У селян попросту отсутствовала возможность действовать по собственному усмотрению. Змей тоже не мог распоряжаться своей судьбой. Но он всё ещё считал себя представителем вольного народа, потому что даже в самых безвыходных ситуациях оставался способным делать независимый выбор, пусть варианты и были один хуже другого.

Сначала Змей считал, свобода — в борьбе. После второго допроса он отчаялся — начал думать, что её вовсе нет. И только сейчас он понял: свобода не в сопротивлении, как учили дандзоновцев. Она — в собственной воле.

На допросе Змей не знал, что хуже — молчать или сдаться, поэтому принял решение, опираясь не на обстоятельства, а на желание остаться собой. И как раз в этом заключается его свобода. С такими мыслями Змей заснул.

На следующий день снова раздались шаги, показались стражники с факелами, но что удивило Змея — пришёл целый конвой. Когда из камеры выпустили всех членов отряда, изумление только возросло. Это не было похоже на очередной поход к расследователю. Лазутчиков куда-то повели, и вскоре стало ясно: они идут к огромной пещере на верхнем уровне, где собирается руководство.

Запустили их по очереди, выстроив в шеренгу перед Советом. Змей глянул на сослуживцев. Те выглядели измождёнными, но, несмотря на это, держались с достоинством: как можно туже затянули пояса, одёрнули рубахи и пригладили волосы, поплевав на ладони.

Когда все встали на места, повисла пауза. Тишина звенела в ушах, подчёркивая любой шорох, любое движение. По спине пробежал ледяной пот, несмотря на то, что в помещении было душно.

— Уважаемые участники Совета! — начал председатель. — Сегодня мы собрались для того, чтобы подвести итог разбирательству по делу, которое затрагивает не только отдельных людей, но и будущее Дандзона. Пятый отряд обвиняется в потере аппарата Горски. Учитывая катастрофические последствия этой провинности, Совет выносит приговор: лазутчики признаны виновными, лишены всех должностей и привилегий и приговорены к пожизненным работам в шахтах. Они переселятся на восьмой уровень, а их имущество в связи с потерей статуса будет изъято; перемещение между уровнями запрещено.

Лазутчики переглянулись, ещё не до конца осознав, что останутся живы. На лицах смешались эмоции: непонимание, удивление, восторг, растерянность. Змей же в первую очередь подумал: «Никто из товарищей не проговорился».

***

Жители Дандзона считали часы, дни до возвращения пятого отряда с вылазки. Затаив дыхание, думали, что вот-вот услышат речь Ларса, что лазутчики скоро будут получать подарки и поздравления на торжестве в честь успешного набега, но увидели лишь, как те по очереди выходят из штаба под надзором конвоя. Каждый, кто узнавал хмурые лица спускающихся по лестнице центральной шахты, считал своим долгом тут же это обсудить, и потому то из одного туннеля, то из другого доносились шепотки. Змей не обращал на них внимания — он вспоминал приговор.

Ему показалось странным, что председатель не сказал ни слова про заговор. Однако больше всего его волновало другое: что с родными? Где они? Сердце мучила тревога, а сзади раздавались шаги двух стражников, которым приказали сопроводить осуждённых к дуплам, чтобы те собрали самое необходимое перед выселением. Змей механически переставлял ноги, стараясь не думать о будущем.

Чтобы немного собраться, он посмотрел в сторону. На дне шахты кипела жизнь. Из туннелей седьмого и восьмого уровней постоянно кто-то выходил, бегал по лестнице. Там, впереди — внизу, если точнее, — мастерские, дупла простых рабочих и преступников. Змею становилось плохо, когда он представлял, как будет объяснять домочадцам, что надо переселиться в какое-то захолустье, где нет солнца и разбой, а потом привыкать к жизни без вылазок — это похоже на восстановление после переломов, нет, хуже — на попытки заново научиться ходить.

На этом мысль оборвалась: он подошёл к своему туннелю. Стражники остановились.

— У тебя есть время, пока не придут приставы, — бросил один из них.

И Змей, кивнув, шагнул в проход. Дойдя до родного дупла, он дёрнул вентиль входного люка. Заблокировано. Задержав дыхание, бывший лазутчик постучался. В ответ — тишина. Змей постучался ещё раз, не теряя надежду, что в дупле кто-то есть. Надежда таяла с каждой секундой. Но через некоторое время между люком и стеной появилась узкая щель, и в ней показался испуганный глаз. Мужчина выдохнул.

В следующее мгновение чужой взгляд вспыхнул безудержной радостью. Деревянный люк скрипнул, и к Змею дёрнулась худенькая, до прозрачности бледная женщина, но сразу, на эмоциях не сумев сделать и шагу, упала на колени. Так и замерла. Одна рука — возле дрожащих губ, другая — на груди, там, где сердце находится.

— Малиус… — зашептала, содрогаясь всем телом. — Малиус…

— Тише, тише. — Он помог ей встать, а женщина тут же стиснула его в объятиях.

— Ты… Ты… Где ты был?..

— Ну что ты разревелась, Аими… Уже всё хорошо, — приговаривал он, гладя её по спине. — Скажи лучше, что с тобой делали в тюремной камере?

— В какой ещё камере? Где ты был, идиот?!

Она подняла покрасневшие глаза и оттолкнула его, ударив в плечо.

— После того, как ты ушёл на вылазку, я не спала, переживала, даже присесть не могла. И знаешь, что?! Тебя всё нет и не… — на этой фразе женщина судорожно закашлялась, прикрыв рот, и на ладонь брызнула кровь.

— Так то письмо…

— Не перебивай!

Лицо Аими стало похоже на морду ощерившегося волка.

— Тебя не было. Я побежала к соседям — никакой информации. Я побежала к Совету. Я уже к шайкам с шестого уровня пошла, но даже они мне ничего не сказали! Ты чем думаешь, чудовище? Я спрашиваю, чем ты думаешь?! Я ненавижу тебя! Вот умру, и будешь шляться, где захочешь! Умру, а ты даже не вспомнишь обо мне! — выпалила Аими на одном дыхании, после чего не выдержала и разрыдалась в голос.

— Не говори так. Я не смогу сразу объяснить всё, что произошло, но я точно не хотел, чтобы ты волновалась. Просто так получилось.

Змей подошёл к жене, легонько обнял её за плечи. Всхлипнув, Аими уткнулась в его грудь.

— Ты мой самый страшный кошмар, — продолжила, но уже тише. — У всего есть предел. И у меня тоже. Больше не пущу на вылазку.

— О, вот с этим проблем точно не будет.

Аими затихла — не хотела его отпускать. Но спустя несколько секунд всё же отстранилась, посмотрела на него не то чтобы хмуро — подозрительно.

— Чем ты странным таким пахнешь? Мне кажется это… белена. Запах уже выветрился, но я узнаю его. Ужас… Что же с тобой делали?

Брови Змея сами собой поползли вверх.

— Аими, просто послушай меня, — как можно спокойнее сказал он, хотя сам был шокирован. — Ты должна успокоиться. Я тебе всё расскажу.

В сознании промелькнули обрывочные воспоминания: галлюцинации, головная боль, мускусный запах. Теперь всё сложилось в одну картину. Змей почувствовал одновременно и облегчение от того, что семья в порядке, и злость на расследователя.

Когда Аими немного пришла в себя, он осторожно подался вперёд и, перешагнув порог, зашёл в дупло. Жилище было темнее туннеля: узкий коридорчик, заканчивающийся расширением с двумя комнатами по бокам, освещала только одна лампа. Аими скользнула в одну из комнат, прикрытую завесой. Змей же, увидев сына, неподвижно стоящего в конце коридора, не стал дальше проходить.

Юноша здороваться не спешил, проговорил только:

— Мама из-за тебя чуть с ума не сошла, — и, развернувшись, скрылся во второй комнате.

Змей провожал сына холодным взглядом. Он не хотел выяснять отношения или вдаваться в объяснения — Кай умел вывести из себя, а сейчас было не до этого. Бывший лазутчик подошёл к завесе, за которой скрылась Аими, и отодвинул её, чтобы рассказать жене о приговоре.

Та сидела на полу в полутьме и почти неслышно всхлипывала. Змей сжал кулаки.

— Аими… — замолчал — слова не лезли; он чертыхнулся про себя. — Аими, пожалуйста… принеси что-нибудь поесть.

Она ничего не ответила, только склонила голову, спрятав лицо за волосами, а Змей вернулся в коридор, который одновременно служил кладовой, чтобы самостоятельно собрать пожитки. В котомку отправилось только самое необходимое: посуда, минимум одежды и сухая еда на первое время.

Во время сборов только одна мысль утешала: недавно Змей продал какой-то группировке детали энергоружья. Он собирал их по приказу Ларса, несмотря на то, что подобное надлежало отдавать Совету. Потом Ларс передумал, а детали остались лежать в комнате Змея. Промедли он хоть на день, у стражников, которые должны были прийти с минуты на минуту, появилось бы много вопросов.

Быстро набив котомку, бывший лазутчик присел на каменный блок, всего на пару секунд, дабы немного унять головокружение, и вдруг краем глаза заметил, что из комнаты выглядывает маленькая голова.

— Папа? — неуверенно спросила девочка, но через секунду воскликнула: — Папа, ты вернулся!

И с оглушающим визгом прыгнула Змею на шею, обняв его так сильно, насколько могла. А сил у неё было предостаточно, несмотря на семилетний возраст.

— Я тоже очень соскучился, — прокряхтел Змей с улыбкой. — Ну что ты, задушишь папу.

Дочка, наконец, отпустила его и, смешно наклонив голову, заговорщически спросила:

— Что там было? Там, наверху. Расскажи про приключения!

Приключения… Перед глазами у Змея пронеслось всё, что случилось той ночью.

— Да так. Ягоды собирали. И всё.

Возникла короткая заминка, после которой дочка вновь затараторила. Она начала говорить о том, как провела последние пять дней, как играла с друзьями, а Змей молча смотрел на неё и думал, что детские беззаботные глаза скоро потемнеют, покроются дымкой или вовсе выцветут, как у матери, и не будет она уже вот так сидеть и весело лепетать о чём-то бессмысленном. Девочка поймёт, что за приключения пережил отец, на собственном опыте всё поймёт. И Малиусу захотелось, всего на миг, чтобы дочь и в двадцать оставалась такой же беспечной, как сейчас. Но он поспешил прогнать странные мысли и, осторожно отстранив дочь, сказал:

— Иди, поиграй пока. Я с мамой поговорить должен.

Девочка надула губки, но послушно убежала в комнату, бормоча что-то о несправедливости взрослых. Змей поднялся и прошёл к Аими. Она всё ещё сидела на полу, но уже не плакала.

— Мне нужно тебе сказать... — тихо начал он, садясь рядом. — В общем, скоро всё изменится.

Жена подняла голову, в опухших глазах мелькнула тревога. Змей сглотнул ком в горле. Он не привык к таким разговорам — считал себя человеком действия, а не слов. Однако сейчас выбора не было.

— Вылазка не удалась. Мы вернулись без глушителя. Нас держали под стражей, а потом вынесли приговор: пожизненные работы на восьмом уровне. Я больше не лазутчик, и это дупло с сегодняшнего дня мне не принадлежит. Вещи, которые разрешили взять, я уже собрал.

Аими замерла, её лицо побелело ещё больше.

— Подожди… Приговор?.. А мы куда? Я, дети?.. Как… Как это понимать?

— Не знаю. — Змей опустил голову. — Но ничего не изменить. Зато мирная жизнь, как ты хотела...

На этот раз слёзы из глаз Аими потекли сами собой. Он знал: это хуже, чем истерика. Жена беззвучно приоткрыла губы и покачнулась, но Змей успел её поддержать. Прикрыв рот, она отвернулась, сжалась, пытаясь справиться с накатившими эмоциями. «Конец… конец…» — еле разобрал лазутчик.

И тут раздался скрип вентиля. Время вышло — за ними пришли.

— Вы кто такие? — донёсся из коридора голос Кая.

— Нам пора. Прости… — прошептал Змей и поспешно поднялся.

Выйдя из комнаты, он увидел сына, стоящего посреди коридора, а напротив него — четыре человека с огромными пустыми мешками в руках и два стражника. Старший протянул Каю свиток с приказом.

— Это жилище было выдано по службе. Владелец потерял статус, в связи с этим все жильцы обязаны покинуть дупло.

— Это… Это ошибка, — выдохнул юноша.

Стражи, не собираясь с ним церемониться, двинулись вглубь жилища.

— Кай, не вмешивайся. — Змей хотел взять сына за руку и оттащить в сторону, но юноша вывернулся и вскочил на пути стражей.

— Стойте!

Кай попытался закрыть собой проход, и в следующую секунду, получив толчок в плечо, ударился спиной о стену.

— Вы не имеете права! — только и смог выкрикнуть он.

Люди с мешками, не обращая на него внимания, прошли в конец коридора и принялись осматривать кастрюли, одежду, древние книги, найденные в заброшенных городах, думая, что забрать первым, а один из стражей направился в комнату Аими.

Кай, тяжело дыша, посмотрел на Змея:

— Отец, скажи им! Это наша пещера, её не могут забрать. Скажи им!

— Послушай меня! — гаркнул Змей, чтобы перекричать сына. — Мы переселяемся на восьмой уровень. Мне вынесли такой приговор.

Юноша замер, осознавая происходящее. Постепенно его лицо исказилось гримасой горечи. Ворвавшиеся, тем временем, развернули кули и стали запихивать в них всё, что нашли на полках. Всё нажитое за года совместной жизни, украденное у селян, принесённое из древних городов отправлялось туда.

— Вот, значит, к чему привели твои вылазки… — выдохнул Кай, сверкая глазами, наполненными страхом, отчаянием и злостью.

— Помолчи.

— Я знал, что всё этим закончится. Но как же мы… Мы с мамой что, должны уйти в никуда?

Тут терпение Змея лопнуло.

— Ещё одно слово, и останешься вообще без жилья!

В этот момент страж вывел в коридор Аими и дочь и начал их обыскивать, не прихватили ли они чего ценного. Змей с трудом перевёл на них взгляд. Девочка дрожала. Она была настолько напугана, что даже не могла плакать, а Аими безучастно смотрела в пустоту, словно окаменела.

— У вас есть выбор, — сказал второй стражник. — Либо ищете пристанище у родственников, либо следуете за осуждённым на восьмой уровень. Вы будете жить как свободные рабочие, но при каторжниках.

— Выбор… — тихо повторила жена. — У нас его нет.

— Мам, не надо на восьмой…

Аими молчала, смотря в одну точку.

— Значит, на восьмой, — заключил страж. — На выход.

— Аими, вещи. — Змей кивнул на собранные пожитки.

Жена, будто очнувшись от оцепенения, схватила котомку и, дрожащими руками открыв её, продемонстрировала стражам, что не берет ничего, кроме жизненно необходимого. Получив молчаливое согласие, она крепко прижала котомку к себе, и семья вышла из дупла.

В туннеле их ждал уже другой наряд. И бывший лазутчик под надзором конвоя пошёл к центральной лестнице, чтобы навсегда спустится с третьего уровня на самый нижний, с территории привилегированного класса  в настоящий Дандзон. Жена и дети поплелись за ним: идти им было больше некуда.

Потолки становились ниже, проходы — уже. Из-за близости грунтовых вод тяжелел воздух, а на стенах всё чаще расцветали узоры плесени. Наконец, восьмой уровень. Здесь чередовались туннели для рабочих, надзирателей, одиночных преступников и преступников с семьями. Стражники отодвинули каменный диск, закрывающий туннель для последних.

Первое, что бросилось в глаза бывшему лазутчику, — не множество ходов, пронизывающих жилые пещеры, как на верхних уровнях, а прямой коридор, по обеим сторонам которого тянулись казармы — ниши, прикрытые истлевшими тряпьём. Не спрятаться, не сбежать. Стены были испещрены именами и датами, нанесёнными на неровную поверхность сажей. Змей прищурился, думая, что плохо их рассмотрел, но нет — дата освобождения почти везде отсутствовала.

Когда страж, подойдя к одному из дупел, поднял завесу, бывшего лазутчика чуть не сшибла вонь. Из жилища несло потом, кровью, гнилыми объедками, жиром и запахами человеческой жизнедеятельности.

Сморщившись, Змей заглянул внутрь, осмотрелся, пытаясь понять, куда его привели. Новое жильё выглядело «многообещающе»: пещерка, забитая грязными людьми. Пол был выстлан травой и опилками, но они давно пропитались влагой и грязью, превратившись в липкую подстилку. Сожители сидели чуть ли не друг на друге. Кто-то спал, кто-то кашлял, и лишь двое крепких мужиков посмотрели на Змея. Посмотрели недовольно, даже злобно, будто одним взглядом сообщая: «Только попробуй войти». В вырезанном в стене квадрате горел единственный жирник.

Змей вздохнул, стараясь унять дрожь в руках, и направился вглубь пещеры. В полутьме обо что-то споткнулся, посмотрел вниз и скривил губы: он наступил на чужую ногу, искривлённую — закрытый перелом — и с загноившейся раной под коленом. Женщина, которой та принадлежала, глянула на него, молча, без всякого выражения на лице. Не ойкнула, не застонала, просто уставилась. На многих здесь виднелись следы побоев — синяки и ссадины от хлыста, — однако её увечье — скорее всего, последствие обвала.

Дойдя до свободного куска пола возле одной из каменных перегородок, Змей опустился на брезент. Следовало собраться с мыслями, оценить обстановку. Но он даже не знал, куда смотреть. На людей, которые косились на него? На стены, украшенные копотью? Или на Аими? В её сторону глядеть хотелось меньше всего. Супруга присела рядом, укутав дочь в одеяло и начала что-то шептать — то ли девочке, то ли себе под нос, непонятно. Змей почувствовал, как под ним хрустят камешки и мусор.

— Эй, новенький, — прохрипел один из мужиков, — как звать? За что сюда отправили?

— Змей.

— О, лазутчик. Давненько вас не было. Только ты уже никакой не Змей, раз здесь оказался.

Мужичок противно усмехнулся. Змей дёрнул краем рта.

— Малиус.

Он давно отвык произносить настоящее имя, ровно с того дня, когда на торжественном посвящении в лазутчики ему дали прозвище, как боевой единице, готовой погибнуть за Дандзон в любой момент. Прозвище — это причина для гордости и признак высокого положения в обществе. Его носят, как плащ из шкуры, мечтают о нём, как жители общины — о работе в башне.

— Во, другое дело. Значит так, слушай внимательно. Работа у нас по сменам. Возвращаются одни, уходят другие. Смена заключённых происходит по крику надзирателя. Это сигнал, что время выходить на сборный пункт. В конце туннеля есть распределительная зала. Именно там дважды в день собираются бригады. Нас вызывают по именам, отмечают, выдают паёк и инструменты. Потом строем ведут к месту работ. Если кого-то нет — идти за ним не будут. Накажут семью, а при обнаружении изобьют до полусмерти и лишат пайка на неделю. Еда скудная и зарабатывается трудом: ты должен выполнить норму. Сливные колодцы за третьим поворотом. На помывку ведут раз в неделю, и то, если дождь в баки накапал. Кто последний — тому не хватит воды. Усёк?

— Да.

— Так за что приговорили-то?

— Тебя это не касается. — Диалог начал вызывать раздражение.

— Ты гордость-то поубавь, лазутчик. Здесь такие долго не живут.

Змей отвернулся от незнакомца, не желая продолжать ставший бессмысленным разговор. По правде, ему до сих пор не верилось, что всё происходит наяву, всерьёз, что на восьмом уровне он навсегда. Мужчина относился к заключению скорее как к вылазке, только не в Седьмую общину, а в низы Дандзона.

Слева от него что-то бормотала дочка, растерянно хлопая глазами, а Кай отвечал ей: «Это наши соседи… Нет, мы не вернёмся… Не бойся, мы рядом». Наконец, почувствовав на себе взгляд отца, он обернулся.

— Послушайте, — взгляд сына, полный недоверия, напрягал Змея не меньше, чем молчание, но эта повисшая в воздухе недосказанность уже осточертела, — отсюда можно выбраться. Не мне, но вам по силам. Я не хочу, чтобы вы отвечали за мои ошибки и гнили здесь. Кай… Заново получить дупло на верхних уровнях сложно. Но если ты станешь лазутчиком…

— Ты опять об этом… Нет, — спокойно, но твёрдо ответил юноша, после чего принялся рыться в мешке с пожитками.

— Что значит «нет»? У тебя нет выбора. Это самый быстрый способ. Матери нельзя долго находиться на восьмом уровне.

— Чем обернулся для тебя этот способ? А твои друзья?.. Они давно мертвы.

— Есть же ещё какой-нибудь выход… — попыталась вмешаться Аими.

— Сходишь на несколько вылазок в общину, а потом сможешь просто охотиться в лесу, — убеждал Кая Змей. — Может, у тебя даже появится шанс войти в круг Совета. Мой отец был лазутчиком, двоюродный брат, даже его вдова, селянка, пошла служить. А ты? Ради матери. Ради будущего своих детей! Стань, наконец, мужчиной.

— Нет. Я знаю, что это такое. Я всё сказал.

В казарме было тускло, фитиль жирника почти потух, но Змей увидел, как горят в полутьме глаза сына. И огонь этот — не гнев, не страх перед вылазками, даже не юношеский бунт, что-то другое. Но что?

— Душно здесь, — с наигранной лёгкостью сказал юноша и встал. — Пойду, подышу свежим воздухом.

— Наш разговор ещё не закончен! Как ты ведёшь себя с отцом? — крикнул Змей, а Кай, тем временем, ловко обойдя спящих сожителей, вышел в коридор.

Усталость накатывала волной, тяжёлой, накрывающей с головой, мешающей всплыть на поверхность и сделать спасительный вдох. Сколько он уже сражается?

— Вы выберетесь отсюда, и это произойдёт скоро. Обещаю, — вдруг громко, обращаясь уже не столько к Аими, сколько к самому себе, сказал Змей.

Супруга впервые после разговора в комнате подняла на него взгляд.

— Я так не думаю, — прошептала она, но ни в выражении лица, ни в голосе не было осуждения.

Змей пододвинулся к Аими, чтобы приобнять за плечи, а та прильнула к нему первой, и, когда он, спустя несколько секунд отдалившись, поднял её голову за подбородок, — опустила веки. Мужчина ощутил запахи, запутавшиеся в чёрных с проступающей сединой волосах, — родные такие, домашние: каменной пыли, грибов эноки, жареных каштанов и дыма — и захотел поцеловать супругу в лоб, но не решился, отстранился совсем, нахмурившись.

Молчание между ними затянулось; вокруг раздавались кашель и хрипы сожителей. Бывшему лазутчику начало казаться, что стены давят на него, сближаются. В конце концов, он не выдержал и вышел из казармы, захватив с собой краюху.

Облокотившись на оголовок колодца, расположенного на дне одной из вентиляционных шахт, Змей запрокинул голову. В конце вертикального туннеля виднелась небесная синева, и оттуда, сверху, спускались потоки свежего воздуха, вызывая гул по всему коридору. Вдруг в небе мелькнула чёрная точка. Мужчина слегка улыбнулся.

«Вот птица — один взмах — и свобода. Зараза, повезло ей».

И откусил кусок от краюхи. Однако насладиться первым за несколько дней приёмом пищи не вышло: после первого же глотка желудок скрутило от боли. Змей скривился, но продолжил потихоньку есть.

Тут из ближайшего закоулка раздался галдёж. Как понял Змей по сдержанным — компашка опасалась привлечь внимание надзирателей, которые, к слову, не особо-то и желали патрулировать уровень, — восклицаниям, заключённые весело проводили время, играя в напёрстки на украденный паёк.

— Ты бы лучше поспал перед сменой, — послышался грубоватый женский голос.

Змей голову не повернул: итак знал, кому тот принадлежит. Янда села рядом, откинулась на оголовок колодца, и мужчина, наконец, посмотрел на неё.

— Тоже бред мучил? Там, в камере. — Она указала на его глаза.

Бывший лазутчик мог только предполагать, что под ними страшные мешки.

— Уверена, что за углом нас сейчас никто не подслушивает?

Он кивнул в сторону, откуда доносились ругательства и улюлюканье.

— У них сейчас дела поважнее. К тому же, как они поймут, о чём мы, если не вдаваться в подробности?

Змей хмыкнул, после чего всё-таки рассказал и о белене, и о подставной письме, и о многом другом, осторожно, подменяя понятия. Янда приняла информацию спокойно, без удивления и злости, как данность. А потом сказала задумчиво:

— У Лысого есть знакомые, которые, как я поняла, общаются с приближёнными Совета. Он успел перекинуться с ними парой слов. И те подтвердили, наш приговор действительно был готов ещё после первых допросов. Члены Совета вообще к Ларсу всегда с недоверием относились.

— Значит, они нас не подозревали.

— Расследователю поручили проверить нас, но всё, что он устраивал после, было его личным желанием. А ещё те знакомые сказали, что приговорили к пожизненным работам нас только потому, что на восьмом уровне сейчас нехватка добровольных рабочих. Иначе бы казнили.

— А если бы кто-то проговорился... — шёпотом, почти про себя произнёс Змей, не то боясь слежки, не то самого себя стыдясь, своего глупого порыва сдаться, чуть было не погубившего весь отряд. Тогда это решение казалось спасением, сейчас — самой нелепой идеей, когда-либо приходившей ему в голову.

— Я сказала расследователю: думаете, вы сможете чем-то напугать женщину, которая потеряла единственного ребёнка? И больше он ничего от меня не добился.

Змей поджал губы. Фраза Янды словно вырвала клешнями то, что пряталось в глубинах сознания с первого допроса, а может, ещё раньше, с того самого момента, когда он впервые задумался о нападении на Ларса. Заботы, страхи, необходимость быстро принимать много решений — всё это заглушало ту мысль, но она сидела в нём и точила изнутри.

— Расследователь несколько раз упоминал моего брата…

Змей сделал паузу, собираясь с духом.

— Я столько ночей проклинал тех, кто его предал, представлял, как я вскрою им глотки и отомщу за него и за Мэттью. Но в итоге... Уподобился им. Я тоже предал своего командира. Так чем я от них отличаюсь?..

— Нет, — сказала Янда спустя некоторое время. — Ты не похож на них. Ты никогда бы не использовал чужих детей и уж тем более не подвергал их жизни опасности ради того, чтобы занять чьё-то место.

Он поморщился. Никак не получалось избавиться от противного навязчивого чувства. Змей даже не мог сформулировать, от какого именно. Казалось, будто он предал не одного Ларса...

— Когда я встретила Ричарда, мне было неприятно видеть, как он себя ведёт. Настолько испугаться какой-то женщины... У меня тогда возникла сумасшедшая идея: забрать его в Дандзон. Просто в тот момент он стал для меня единственной опорой. Я зацепилась за мысль увести Ричарда из общины, чтобы не сойти с ума, чтобы думать о том, как его вытащить, а не о смерти Мэттью.

Змей помнил, как Янда подбежала к нему с перекошенным от ужаса лицом, начала сбивчиво объяснять, что произошло с мальчиком, заикаясь и перескакивая с темы на тему, а потом вдруг ни с того ни с сего стала упрашивать его спасти какого-то Ричарда. Понятное дело, она думала не о Ричарде. Даже когда Янда кричала сослуживцам бежать за Ларсом, её взгляд выглядел совершенно потерянным, как будто мыслями она находилась глубоко в себе.

— Но потом, в камере, подумала: он проживает лучшую жизнь, не знает что такое опасность, постоянный страх и чувство полной безысходности. Возможно, я даже немного завидую ему… — Янда горько усмехнулась. — А ещё я подумала, может быть, не так уж и плохо, что Мэттью оказался в общине. Видела здесь женщину, у которой только что умер сын. Он выглядел страшно. Ноги и руки искривлённые, рёбра торчат так, что, кажется, на них нет даже кожи. Если бы Мэттью остался со мной, нет никакой вероятности, что сейчас он был бы жив. И он никогда бы не увидел свет.

— Что ты такое говоришь?!

Змей почувствовал, как при упоминании общины начало жечь грудь. А Янда улыбнулась, ласково, беззаботно, будто бы ничего сейчас и не говорила.

— Не бери в голову. Это я так, наверное, ещё от белены не отошла.

Замолчала, а потом вдруг добавила:

— Не вини себя. Все мы с грехом. Это же я виновата в провале миссии.

— Ты не знала, что так получится. И самое главное, ты искала Мэттью. Это всё оправдывает. Прости меня... Я с самого начала не верил, что Мэттью выжил. Я соврал тогда, что его можно найти, что бинтованные точно не тронут маленького ребёнка. Всё для того, чтобы ты не наложила на себя руки.

— Забудь. Ты дал мне смысл жизни: искать его. Что я буду делать, если найду, я и сама не знала. Главное было искать. Теперь же… Теперь я хочу помочь твоим детям. У меня больше нет смысла жизни, но пусть он будет у тебя и у них.

Даже сейчас от Янды веет чем-то, напоминающим мышление селян: там — не бери в голову, тут — забудь. О таких серьёзных и ужасных вещах, как потеря смысла жизни, она говорила с такой простотой… Змея это одновременно и раздражало, и очаровывало. Несмотря на преграды, лишения, без преувеличения разрушенную судьбу, Янда продолжала оставаться верной своим принципам и нести свет в мрачные туннели Дандзона. Она по-прежнему думала в первую очередь о других, как её учили в Седьмой общине. И вот этот стержень внутри неё, внутри селянки, вызывал восхищение.

Они продолжили сидеть в тишине. Гомон за углом стих, весёлая компания куда-то ушла, а Змей понял, что ничего не чувствует. Совсем. Раздражение, страх, злость — эти эмоции сопровождали его на протяжении последних дней, но сейчас осталась только опустошённость.