Глава 26

Джейден

В квартиру Виолы на четырнадцатом этаже я захожу уже минут через десять. Открываю дверь собственными ключами и бросаю на тумбочку в холле початую бутылку джина, которую прихватил из бара по пути сюда. Осталось там всего ничего, но куколке хватит и этого. Кому, как не мне знать, что она сейчас чувствует? И алкоголем эти ощущения не зальешь, сколько ни пей.

Но мысли о сгоревших дотла Отбросах вылетают из головы, стоит пройти в гостиную. Виола сидит на диване, закутавшись в одно только банное полотенце, и дрожащими руками подносит к губам стакан с водой – не пьет, только смотрит на водную гладь как на путь к спасению, не иначе. Взгляд у нее пустой, словно она давно уже потеряла связь с реальностью и держится лишь на ослином упорстве.

– Виола? – окликаю я тихо, остановившись в паре шагов от дивана.

Она поднимает на меня удивленный взгляд и несколько раз моргает.

– Поставь стакан, пока вода в нем не закипела.

Еще несколько мгновений, и та пойдет мелкими пузырями, изойдется паром, и рано или поздно стакан лопнет прямо в руках Виолы. Сейчас куколка едва ли в состоянии контролировать собственные силы. Чего уж там, она и за собой-то не следит – волосы все еще мокрые после душа, измазанная чем-то черным одежда разбросана по полу прямо в гостиной.

Пеплом. Одежда наверняка перемазана пеплом – тем, что еще осталось от людей Моралеса.

– Да, прости, – отвечает Виола рассеянно и пытается поставить стакан на кофейный столик у дивана.

Ничего не выходит. Тот валится на пол и катится в сторону, оставляя за собой блестящий в свете потолочных ламп мокрый след.

Несколько раз куколка моргает, глядя на стакан, губы ее подрагивают и изгибаются, а на глазах выступают слезы. Секунда, еще одна – и она бросается вперед, обхватывает меня поперек торса, пальцами комкает рубашку на спине, царапает ногтями даже сквозь ткань и дрожит всем телом. Кажется, ее не волнует ни сползающее вниз полотенце, ни откровенно непрезентабельный вид – Виола не боится быть собой.

Слабой, но все-таки способной продержаться несколько лет в самом дрянном районе города девушкой. Простушкой, для которой только пару месяцев назад главной проблемой было решить, какой магазин обчистить, чтобы купить еды и пару новых толстовок, куда влезут инструменты и несколько отмычек.

Иногда жизнь меняется слишком уж стремительно.

– Я не хотела, – бормочет она неразборчиво, захлебываясь слезами, и крепче стискивает руками ткань.

Еще немного, и воротник рубашки натянется так сильно, что вопьется мне в шею. Однако я не говорю ни слова поперек, только привлекаю Виолу к себе поближе и запускаю пальцы во влажные волосы. Куколке нужно успокоиться. Хотя бы немного.

– Мне так хотелось, чтобы они отвалили, что... что... Так не должно быть! Как контролировать эту гребаную херню?!

Вспыхивает она как спичка, отскакивает в сторону, неосторожным движением поправляет полотенце и смотрит на меня полными ужаса глазами. Куколка еще не поняла, что ее эмоции и есть ключ ко всему, и если она продолжит размахивать руками и устраивать истерики, то квартира превратится в такое же пепелище, как дом ее родителей три года назад.Пусть и по другой причине.

– Успокойся, Виола.

– Успокойся?! – она переходит на крик, с каждым мгновением говорит все громче. – Из-за меня два человека в пыль превратились, а ты мне, блядь, успокоиться говоришь?! А если я сейчас то же самое с тобой сделаю?

Засмеяться будет слишком уж грубо, и я лишь вскидываю брови и криво усмехаюсь. Стоило прихватить джин из коридора и первым делом сунуть ей в руки выпивку вместо воды, тогда сейчас было бы попроще. Голубые глаза сверкают в ярком свете ламп, а ноздри раздуваются от гнева. Она злится, но еще сильнее – боится, и это видно по тому, как дрожат острые коленки, как раскраснелись щеки.

Виола будто сама не понимает, чего хочет больше – расплакаться или продолжить кричать – и старается делать все сразу. В одно мгновение сидит с отсутствующим видом, роняя слезы, а в следующее уже бродит по комнате и кричит, словно это хоть немного облегчит ее страдания.

– Вряд ли у тебя получится, куколка, – хмыкаю я и опускаюсь на диван.

Как ни в чем не бывало раскидываю руки по невысокой спинке и всем видом показываю, что совсем ее не боюсь. Да и с чего бы?

– Но ты можешь попробовать. Это не так-то просто, если не хотеть по-настоящему. Как думаешь, сильно тебе хочется меня сжечь? Неужели в прошлый раз тебе так не понравилось?

Она могла бы разозлиться по-настоящему, но я изучил Виолу достаточно хорошо, чтобы понять: злость – последняя эмоция, которую она испытает. И правда, несколько мгновений куколка смотрит на меня из-под нахмуренных бровей, а затем поджимает губы и отворачивается, словно смутившись. От короткой вспышки ярости не остается и следа, лишь пепел. Точно как от парней, посланных Моралесом в южный офис сегодня вечером.

– А теперь, раз уж ты немного остыла, садись, – я похлопываю по спинке дивана, приглашая Виолу занять место рядом. – И мы нормально поговорим. Истерикой делу не поможешь.

На ее лице отражается весь спектр эмоций: от легкого возмущения до боли, что разъедает душу изнутри. До чего же подвижная у куколки мимика, диву даешься, как у нее получается в один момент корчить недовольную гримасу, а в следующий уже хлопать огромными голубыми глазами в попытках не расплакаться в очередной раз. Воистину женщины – удивительные создания, и Виола среди них самая необычная.Или, быть может, просто дорога мне сильнее прочих. Бред сумасшедшего, черт побери, я давно уже не привязываюсь к людям, особенно к девчонкам, которым по ошибке досталась часть моей метки. Все остальное – так, приятные дополнения.

Как ее притягательные острые ключицы, припухшие от укусов губы и длинные ноги. Я шумно выдыхаю и на мгновение прикрываю глаза, качая головой. Я давно уже не подросток, чтобы не суметь сдержать паршивое желание, когда это нужно.

– Ведешь себя как урод, – говорит Виола гнусаво и хватает с кофейного столика упаковку бумажных салфеток.

Достает одну из них и шумно, некрасиво высмаркивается. Но сегодня ей явно не до попыток держаться передо мной сильной и красивой. Впрочем, никогда у нее и не получалось.

– Мог бы сказать что-то ободряющее, а не... Не такое дерьмо.

– Вряд ли Отбросы воскресли бы от пары моих слов. Я, знаешь ли, не всемогущий.

И я прекрасно знаю, как глубоко могут ранить слова. Судя по побледневшим щекам куколки, я попал в точку.

– А если бы ты хотела просто выплакаться, то позвонила бы кому угодно, но не мне, Виола.

– А кому мне, твою мать, звонить?! – вновь вскипает она, словно и не остыла пару мгновений назад.

К ее чести, с дивана не вскакивает и не кроет меня трехэтажным матом – выражается даже прилично, учитывая обстоятельства.

– Набрать лучшую подружку и сказать, что я случайно спалила пару мудаков? Да ты реально конченый.

Виола с силой бьет меня кулаком по плечу, однако на этом весь запал иссякает, и она обмякает на диване, неловко уткнувшись лбом мне в грудь. Правильно, куколка, тебе нужно было выговориться и дать волю всей той дряни, что засела внутри после убийства. Избавиться от кого-то, пусть даже от натуральных отбросов, совсем не то же самое, что обчистить мелкий офис.

Удивительно, но бумаги меня сегодня практически не волнуют – достаточно и того, что они все-таки у нас. А стоит потребовать от Виолы показать их здесь и сейчас, как тонкие стены, что еще сдерживают ее горе, наконец прохудятся, и весь Коконат-Гроув пропросту утонет.Или сгорит, если не повезет.

– У тебя тоже так было? – Она проводит пальцами по едва выступающей из-под рукава метке. – Или ты родился таким холодным уродом и контролировал себя с детства?

Тебе, куколка, лучше не знать ничего о моем детстве. А мне лучше не вспоминать, потому что иначе район точно не выдержит – не понадобится никакая война группировок, не потребуется подлянка от Моралеса и его верных псов. Нет, я в состоянии сам развалить все, что так долго строил. К счастью, сейчас я действительно холодный урод и давно спрятал все воспоминания о малышке Эмилии так глубоко, что едва ли найду сам.А ведь несколько дней назад все-таки нашел.

– Следи за языком, куколка, – произношу я с кривой усмешкой и тянусь за сигаретами.

Виола останавливает меня коротким движением руки и кривит губы так, будто я собирался достать из кармана по меньшей мере горстку пепла.

– Дымить у себя будешь, босс.

– Серьезно? Снова босс? – Улыбка проступает на губах сама по себе, однако я быстро сгоняю ее с лица.

Приподнимаю руки в примирительном жесте и глушу назойливое желание покурить. Во рту уже чувствуется знакомая сухость и горьковатый привкус табака – чертово предвкушение. Жаль все-таки, что джин остался в коридоре.

– Ладно, твоя взяла. Холодным уродом я был не всегда, и когда пара ублюдков из тогда еще совсем зеленых Отбросов перешла мне дорогу, я вспылил не на шутку.

Здесь стоит поставить точку. Незачем куколке знать обо всей моей жизни – не хватало еще, чтобы разболтала той девчонке из Овертауна или, того хуже, раскололась на допросе, если попадется. Но на душе отчего-то скребут кошки, а слова срываются с языка одно за другим.

– Весь мир будто потонул в одной яркой вспышке, тело сковало болью, а уже в следующее мгновение вокруг были только вопли и вонь горелой плоти. То еще удовольствие, когда тебе семнадцать. Тебе повезло, что ты к этому моменту нашла хоть какое-то место под солнцем, Виола, я-то был совсем пацаном. И, поверь, сначала мне совсем не понравилось. Не понравилось – мягко сказано, но уже тогда я смекнул, что это гораздо лучше ворованной пушки, и уж точно не идет ни в какое сравнение с потугами Отбросов сражаться. Будучи семнадцатилетним идиотом, я казался себе чуть ли не всемогущим, но, может, это и помогло мне стать тем, кто я есть сейчас. Моралес уже ничего не стоит за пределами Либерти-Сити, а меня знает каждая собака в Майами. Это ко мне приходят за помощью, это мне люди один за другим закладывают собственные дома, машины и даже души, – пусть и не буквально – и это моим именем пугают мелкие группировки.Потому что в какой-то момент я отчетливо понял: стоит показательно уничтожить пару зарвавшихся тварей, как все остальные вдруг начинают думать, прежде чем сунуться к тебе. Не говоря уже обо всем остальном.

Но Виола моего былого воодушевления явно не разделяет. На ее бледном лице отражаются отвращение пополам со страхом. Она не отодвигается ни на дюйм, лишь крепче хватается за кожаные ремни портупеи и смотрит так пристально, словно надеется увидеть на дне моих глаз ответ на главный вопрос вселенной.Сорок два, куколка. Но вслух я об этом не говорю.

– А потом? – спрашивает Виола, и в голосе ее слышится нетерпение, а во взгляде легко читается осуждение.

Черт, да как ты дожила до своих лет с таким отношением?

– Потом тебе понравилось, что ли? Жечь людей – полная фигня, я сама однажды чуть не сгорела. Да и у тебя на роже вон сколько пятен. Скажешь, тоже понравилось? Ради удовольствия к горящей стене приложился?

Не стоило об этом вспоминать. Хочется схватить куколку за горло, прижать к дивану и прошипеть ей на ухо, что к чертовой горящей стене я приложился только из-за нее. Из-за того, что полез в горящий дом Скоттов, чтобы вытащить оттуда еле живую девчонку – старую подружку моей сестры, а потом отправить ее в Овертаун, под крыло старого Гарольда, который мог присмотреть за ней куда лучше меня.

Что бы делала воспитанная вдали от криминальных разборок Виола, попади она ко мне в руки? Превратилась бы в изнеженную принцессу, в ее голове никогда и не зародилась бы мысль о мести Моралесу. Да и какой из меня наставник? Я еле привел в порядок самого себя, куда еще и с малолетками возиться. Однако сейчас я смотрю на Виолу, сверкая серыми глазами, и нетерпеливо облизываю губы.Рано. Слишком рано, но держаться – выше моих сил.

– Знаешь, откуда эти пятна, muñequita? – шепчу я вкрадчиво, сам не замечая, как все-таки нависаю над Виолой и прижимаю ее к дивану.

Черт.

– Прямиком из того дня, когда ты чуть не сгорела. Как насчет вспомнить, кто тебя оттуда вытащил, сложить два и два и больше не задавать идиотских вопросов?

Несколько долгих мгновений мы проводим в тишине. В темной гостиной слышится лишь наше тяжелое дыхание и далекий звук воды – наверняка куколка не закрыла кран, когда была в душе. В ее состоянии это не удивительно. Но сейчас меня в последнюю очередь волнует вода. Я смотрю только на Виолу и никак не могу отделаться от мысли, что сам себя закапываю, но делаю это с удовольствием.

Мы с куколкой зашли слишком далеко, чтобы отступать. И какая разница, узнает она сейчас или потом? Какая разница, что подумает? В конце концов, можно просто не дать ей задуматься ни на мгновение.

Я целую Виолу, едва она приоткрывает рот, чтобы ответить. Целую горячо и глубоко, перехватывая тонкие запястья одной рукой. И в первые несколько мгновений она отвечает – так же пылко и яростно, как если бы это был наш последний поцелуй. Как знать, при таком раскладе уже завтра чья-то жизнь может оборваться, и кто сказал, что не моя? Или ее? Я ухмыляюсь сквозь поцелуй, расслабляюсь всего на секунду, и с опозданием понимаю, что ошибся.

Она прижимается ко мне всем телом, будто бы податливо выгибается навстречу, но до того больно прихватывает нижнюю губу зубами, что поцелуй приходится разорвать. Кровь забивается в рот и капает на грудь, на белое махровое полотенце, даже на диван.Не так-то просто тебя отвлечь, да, куколка?

– Какого, мать твою, хрена? – сквозь зубы шипит она, а в глазах ее пополам с легким возбуждением плещется ярость.

На нее, такую яркую и уверенную, можно смотреть часами, и я смотрел бы с удовольствием, не будь так зол на самого себя. Ты ни к кому не привязываешься, помнишь? Ни к кому.

– Ты все знал. Все это время знал, это ты вытащил меня тогда из дома. Ты сказал это идиотское «вставай, Виола», которое отложилось у меня в голове и не выветривается оттуда уже несколько лет. Ты!

Вскочив с дивана, она бродит по гостиной туда-сюда и смотрит на меня волком, будто я в один момент оказался виноват во всех ее бедах. В каких же, интересно? Виола оказалась бы в руках Моралеса, не вмешайся я в тот день. Работала бы сейчас в борделе, а то и занималась бы чем-нибудь похуже. Очень может быть, что никакой Виолы Скотт бы к этому моменту не существовало.

Моралес не уважает своих людей, особенно тех, кто переходит ему дорогу. И судьба моей матери – прямое тому доказательство. Она ведь вернула твари деньги, пресмыкалась перед ним и готова была на все, лишь бы ее пощадили. Пощадили тебя, мам? Или на дне океана не говорят о милосердии и пощаде? Я фыркаю и все-таки достаю из кармана сигареты.На этот раз куколка и не думает возражать.

– И тогда, на парковке! – кричит она вдруг, остановившись.

Взмахивает руками и упирает их в боки, еще и дышит, как маленький разъяренный котенок. Точно. Маленький бездомный котенок, которого я по доброте душевной забрал домой и решил, будто теперь обязан о ней заботиться.

Черт, самому себе-то ты зачем врешь? Когда-то куколка напоминала тебе о погибшей сестре, а потом ты просто к ней привязался. Ты не против, чтобы болтовня парней в клубе в один момент пересеклась с реальностью – чтобы эта маленькая своенравная выскочка и впрямь стала твоей подружкой, не так ли? Потому что ты ее хочешь. Потому что она тебе нравится.

– На парковке у магазина тоже стоял ты. Ты следил за мной еще тогда, когда я жила в Овертауне! – оглушительно громкий голос Виолы доносится словно издалека.

Я затягиваюсь и с удовольствием выпускаю изо рта облако густого дыма.

– И ни слова не сказал, когда Терри притащил меня в клуб! И даже когда...

Она запинается, бросается обратно в сторону ванной комнаты и возвращается спустя несколько секунд с мобильным телефоном. Остервенело щелкает пальцами по экрану, разве что язык от усердия изо рта не высунув, а потом пихает телефон буквально мне под нос.

– А названивал мне тоже ты?

Mierda. Откуда в ее голове берутся такие мысли? Еще не хватало звонить ей, чтобы таинственно молчать в трубку.

– Куколка, это я распорядился, чтобы у тебя вообще была возможность жить в Овертауне, – выдыхаю я устало, свободной рукой отмахнувшись от светящегося перед носом экрана. – Думаешь, Гарольд взял бы к себе девочку, которую к семнадцати годам даже выживать на улицах не научили? Марк и Сара считали, что тебя нужно вырастить в относительно адекватных условиях, а потом отправить в город. Такой был уговор.

– Какой еще уговор? – Виола хватает меня за воротник, но выглядит это просто смешно – она на полтора фута ниже, волосы все еще мокрые после душа, да и полотенце того и гляди свалится вниз.

И рядом со мной куколка просто крошка. Как же хотелось, чтобы до этого никогда не дошло, но никто не тянул меня за язык. Я прикрываю глаза на несколько секунд, затягиваюсь в последний раз и тушу сигарету прямо о метку на запястье – прямо как в юности, когда держать себя в руках было особенно сложно. Виола наблюдает за мной с легким удивлением, быть может, даже страхом и отступает на несколько шагов.

Этот вечер мы должны были провести иначе. Выпить проклятый джин, потрахаться, хотя бы просто поговорить по душам – о той паре ублюдков, которых куколка уничтожила. Но теперь в ее голубых глазах не осталось и тени былой грусти, только мрачная решимость. Да она набросится на меня, если я ничего не расскажу, даже если сама понимает – в худшем случае у меня на лице появится пара царапин.

– Твои родители, Виола, работали на меня. Год или два, не больше – всего лишь торговали информацией по Либерти-Сити, чтобы рано или поздно скинуть Моралеса с трона, на котором его задница подзадержалась. Но ты сама знаешь, что он терпеть не может, когда деньги утекают из его кармана. А информация это всегда большие деньги.

Пауза. Громкими начинают казаться и грохот машин с улицы, и собственное дыхание, и даже отзвуки редких капель воды, срывающиеся с крана в ванной. Ничего удивительного. Если и существует что-то, что я ненавижу по настоящему, так это болтовню о прошлом.

Я давно приучил себя жить настоящим.Виола осторожно опускается на диван буквально в дюйме от меня, стискивает изящными ладонями тонкие коленки, но ничего не говорит. Правильно, куколка, иногда лучше просто молчать. Очень может быть, что сегодня ночью мы с тобой возненавидим друг друга.

– Не знаю, может, если бы у меня было чуть больше ресурсов, они остались бы живы. Мне всегда нравилось, с какой легкостью Марк относился к жизни – мне этой легкости ой как не хватает. Но все случилось три года назад, не вижу смысла лить слезы сейчас. Я сделал достаточно, чтобы искупить вину и перед Марком, и перед Сарой. И даже перед тобой, muñequita. Потому что если бы я когда-то не обратил на тебя внимание, мы с твоими родителями никогда не пересеклись бы. Я бы забыл о Либерти-Сити, и рано или поздно этот гадюшник сгорел бы ко всем чертям. Мне хотелось сжечь его еще десять лет назад.

Я чувствую ее горячую руку у себя на плече, однако не поворачиваюсь. В горле стоит неприятный ком, а во рту – горький привкус табака. Такой же горький, как чертовы воспоминания о тогда еще наивном и полном злости Джейдене Хосслере. Вчерашнем школьнике, готовом спалить все вокруг к чертям собачьим.За глупую мать. За маленькую Эмилию. За ее подружку, которая почему-то запала мне в душу.

– Почему? – спрашивает Виола хриплым шепотом, стискивая пальцами мое плечо, и я спорить готов – по ее щекам катятся слезы. – Почему именно мной?

– Потому что я видел тебя еще ребенком, Виола. Ты была маленькой подружкой моей сестры, слишком наивной для этого города и не в меру радостной. Ничего не изменилось, правда?

И я оборачиваюсь, чтобы смахнуть слезы с ее лица, ласково коснуться кожи губами и стиснуть в объятиях. Крепких и горячих, совсем не таких, как минут пятнадцать назад. От пылающей внутри страсти пополам со злостью остались лишь тлеющие угли.

– Сколько же тебе было лет? – усмехается она с горьким смешком и пытается извернуться в объятиях, только ничего не выходит.

Сегодня ты никуда не уйдешь, куколка. Сегодня ты моя, даже если решишь отказаться.

– Семнадцать.

– Твою мать, даже представлять не хочу, каким ты был в семнадцать, Джейден. – Виола почти смеется, и ее хриплый смех звучит лучше любой музыки, однако быстро стихает. – А твоя сестра?..

Об Эмилии в «Садах» не рассказал бы куколке никто, даже болтун Кейн. Людей, знающих о ней, можно пересчитать по пальцам одной руки – в отличие от Моралеса, я не привык болтать о себе направо и налево. Не привык любоваться собой и строить из себя черт знает кого.

И все-таки еще одно напоминание о сестре заставляет стиснуть пальцы так крепко, что Виола вскрикивает от боли и поднимает на меня испуганный взгляд. Испуганный, но до невозможности понимающий.

Змей ни к кому не привязывается. Забудешь об этом хоть на минуту – и потеряешь все, что у тебя есть: и Виолу, и Кейна, и даже собственное место в жизни. Все, что у тебя есть, ты получил лишь благодаря тому, что научился отстраняться. Научился держать себя в руках.

– Мертва.

Мертва будет и Виола, если я не успокоюсь. Стоит дать Моралесу хоть один рычаг давления, и он попытается подмять под себя весь Майами. В прошлом я мог бы сжечь город, чтобы поставить зарвавшегося ублюдка на место, а сейчас мне хочется только одного: низвергнуть того в ад, желательно как можно глубже. Но ни Виола, ни город не должны пострадать.

Несколько долгих секунд мы молчим. Я чувствую, как часто бьется сердце Виолы совсем рядом с моим. Чувствую ее горячее дыхание и слезы, вновь скатывающиеся по щекам. Как просто вывести куколку из равновесия, достаточно просто быть с ней откровенным – грубым и колючим или мягким и полным горького разочарования.

Черт. И ей тоже не стоит ко мне привязываться.

– Прости, – хрипит она после затянувшейся паузы и обнимает меня так крепко, как только может, но ее хватка – все равно что прикосновение мягкого облака. – Я не... Со словами утешения у меня так себе, Джейден. Прости.

– Брось, куколка. Тринадцать лет прошло, думаешь, я до сих пор не в себе?

– Конечно нет. Просто... Я всегда думала, что ты холодная глыба. Весь себе на уме, только и знаешь, как под себя подгребать – людей, город и все, что только понравится. Тот же клуб и эти дома, все же в курсе, что они твои. А потом оказывается, что ты не просто спас какую-то девчонку из горящего дома, но еще и жизнь ей устроил, потому что... Почему, Джей?

Потому что ты запала мне в душу, куколка. И сидишь там, как чертова заноза – вытащить бы, но ты давно вросла в мясо и я могу разве что вырезать тебя вместе с куском самого себя. Огромным таким куском. Но говорить об этом вовсе не обязательно.

Достаточно на сегодня мягкости и сентиментальности.

– Мне было интересно, что из тебя вырастет, Виола. Получилось вполне неплохо, – я криво ухмыляюсь и опускаю взгляд на ее обтянутую полотенцем небольшую грудь. – Не считаешь?

Как быстро она хмурится и отворачивается, просто чудесно. Наверняка, не сжимай я ее в объятиях так крепко, попыталась бы залепить мне пощечину или дать подзатыльник. Никто, кроме куколки Виолы не рискнул бы так вести себя со мной. Она же способна на все и даже больше.И это медленно сводит меня с ума.

– Боже.

Она демонстративно закатывает глаза и все-таки высвобождает руки, чтобы небрежным движением вытереть слезы и поправить полотенце.

Однако так и не отодвигается ни на дюйм, только тянется к уродливым шрамам на правой стороне моего лица. Проводит по ним пальцами от виска до линии челюсти. Раньше я никому не позволял к ним прикасаться – даже тем женщинам, что задерживались в моей жизни дольше пары недель.

– А я была уверена, что ты не можешь обжечься. Думала, это старые следы, – говорит она совсем другим тоном, почти шепотом, глядя мне в глаза.

– Может, с тех времен, когда у тебя и метки-то никакой не было.

– Меня не может обжечь собственное пламя, muñequita. Но Моралес очень старался меня прикончить. Жаль, никто не рассказал ему, что одного старания недостаточно.

Виола этих слов будто и не слышит. Смотрит и смотрит, как завороженная, поглаживая один шрам за другим. На щеке, на скуле, на шее, у самого глаза. Я сам не замечаю, как подаюсь навстречу ее коротким ласковым прикосновениям.

– И вот это вот все, – шепчет она еще тише, касаясь шрамов губами, – из-за меня.

На этот раз Виола целует меня сама – аккуратно, медленно, словно я весь состою из сплошных шрамов. Словно они до сих пор причиняют мне боль. Но я, не выдержав и секунды, утягиваю ее в поцелуй куда менее целомудренный. Сминаю мягкие губы своими, усаживаю Виолу к себе на колени и скольжу ладонями по обнаженным ногам, забираясь пальцами под еще сырое полотенце.

Да, это все из-за нее. Из-за нее, хотя три года назад я и подумать не мог, что все так обернется.

– А ведь без этих шрамов ты наверняка выглядел бы обалденно, – с нервным смешком выдыхает она между поцелуями.

Черт, кто бы научил ее иногда держать язык за зубами.

– Только не говори, muñequita, что тебе не нравится, – выдыхаю я, прижимая ее к себе, и на мгновение прихватываю ее нижнюю губу зубами. – Потому что я не поверю.