3

Клерфэ увидел в окно санки и лошадей, которые испугались машины. Они подъехали к входу. Овчарка, лежавшая в холле, бросилась через открытую дверь к мужчине в меховой шапке и прыгнула ему на грудь.— Кто это? — спросил Клерфэ.— Женщина?— Нет, мужчина.— Русский. Борис Волков.— Советский?— Нет, белоэмигрант. В. виде исключения, этот не бедный и не из бывших великих князей. Его отец своевременно, до того как его расстреляли, открыл текущий счет в Лондоне; мать явилась сюда с горстью изумрудов, каждый величиной с вишневую косточку, она их не то проглотила, не то зашила в корсет. В то время еще носили корсеты.Клерфэ улыбнулся.— Откуда ты это знаешь?— Здесь быстро узнаешь все друг о друге, стоит только побыть подольше, — ответил Хольман с легкой горечью. — Через две недели, когда кончится спортивный сезон, мы опять до конца года окажемся всего-навсего в маленькой деревушке.Несколько человек невысокого роста, одетые в черное, прошли почти вплотную к Клерфэ и Хольману. Протискиваясь к своему столику, они оживленно разговаривали по-испански.— Для маленькой деревушки вы тут слишком интернациональны, — заметил Клерфэ.— Это правда. Смерть все еще не стала шовинисткой.— В этом я не так уж уверен.Клерфэ смотрел, как женщина выходила из санок. Потом взглянул на Хольмана.— Что с тобой? — спросил он. — Мировая скорбь?Хольман покачал головой.— Нет, ничего. Но иногда вдруг кажется, что это заведение — просто большая тюрьма. Пусть солнечная и комфортабельная, но все же тюрьма.Клерфэ ничего не ответил. Он знал другие тюрьмы. Но он знал также, почему Хольман об этом подумал. Все дело было в машине. Его взволновал «Джузеппе». Клерфэ вновь посмотрел в окно. Солнце стояло очень низко, окрашивая снег в мрачный красноватый цвет. Русский и женщина, переговариваясь, стояли у входа. — Это его жена? — спросил Клерфэ.— Нет.— Так я и думал. Она больна?— Да. И он тоже.— По ним этого не скажешь.— Так оно всегда бывает. При этой болезни некоторое время выглядишь цветущим, как сама жизнь. И чувствуешь себя соответственно. До тех пор, пока вдруг перестаешь так выглядеть; но тогда на тебя уже почти никто не глядит.Те двое вошли. Клерфэ показалось, что они в ссоре. Они остановились; русский что-то тихо и настойчиво говорил женщине. Постояв немного, она покачала головой и быстро пошла к лифту. Ее спутник сделал движение, словно хотел последовать за ней, а затем снова вышел на улицу и сел в санки.— Он живет не здесь? — спросил Клерфэ.— Нет. У него тут поблизости дом.Допив свой стакан, Клерфэ встал.— Поеду в гостиницу, хочу умыться. Где бы нам поесть вместе?— Здесь. Мне можно будет посидеть с тобой — у меня уже целую неделю нормальная температура. Запрещено выходить только после захода солнца. Кормят у нас неплохо. На больничную еду не похоже. Гостям дают даже легкое вино.— Ладно. А когда?— Когда захочешь. В девять мы ложимся. Совсем как дети. Правда?— Нет, как солдаты. Отбой — и крышка! Перед серьезной гонкой ведь тоже ложишься рано.Лицо Хольмана просветлело.— Конечно, это можно рассматривать и так.