Анафема

Отец  дьякон,  полно  тебе  свечи  жечь,  не  напасешься,  -  сказаладьяконица. - Время вставать.   Эта  маленькая,  худенькая,  желтолицая  женщина,  бывшая   епархиалка,обращалась со своим  мужем  чрезвычайно  строго.  Когда  она  была  еще  винституте, там господствовало мнение, что мужчины - подлецы,  обманщики  итираны, с которыми надо быть жестокими. Но протодьякон  вовсе  не  казалсятираном. Он совершенно искренно боялся своей немного  истеричной,  немногоприпадочной  дьяконицы.  Детей  у  них  не   было,   дьяконица   оказаласьбесплодной. В дьяконе же было около девяти с половиной пудов чистого веса,грудная клетка - точно корпус автомобиля, страшный голос, и  при  этом  танежная снисходительность, которая свойственна только  чрезвычайно  сильнымлюдям по отношению к слабым.   Приходилось протодьякону очень долго устраивать голос.  Это  противное,мучительно-длительное занятие, конечно, знакомо всем, кому случалось  петьпублично: смазывать горло, полоскать его раствором борной кислоты,  дышатьпаром. Еще лежа в постели, отец Олимпий пробовал голос.   -  Via...  кмм!..  Via-a-a!..  Аллилуйя,  аллилуйя...  Обаче...  кмм!..Ма-ма... Мам-ма...   "Не звучит голос", - подумал он.   - Вла-ды-ко-бла-го-сло-ви-и-и... Км...   Совершенно так же, как знаменитые певцы, он был подвержен мнительности.Известно, что актеры бледнеют и крестятся перед  выходом  на  сцепу.  ОтецОлимпий, вступая в храм, крестился по чипу и по обычаю. Но нередко,  творякрестное знамение, он также бледнел от волнения и думал: "Ах, не сорватьсябы!" Однако только один он во всем городе, а может быть, и во всей России,мог бы заставить в тоне ре-фис-ля звучать старинный, темный, с  золотом  имозаичными травками старинный собор. Он один умел наполнить  своим  мощнымзвериным голосом все закоулки старого здания и заставить дрожать и звенетьв тон хрустальные стекляшки на паникадилах.   Жеманная кислая дьяконица принесла ему жидкого чаю  с  лимоном  и,  каквсегда по воскресеньям, стакан водки. Олимпий еще раз попробовал голос:   - Ми... ми... фа... Ми-ро-но-сицы... Эй, мать, - крикнул  он  в  другуюкомнату дьяконице, - дай мне ре на фисгармонии.   Жена протянула длинную, унылую ноту.   - Км... км... колеснице-гонителю фараону... Нет, конечно,  спал  голос.Да и черт подсунул мне этого писателя, как его?   Отец Олимпий был большой любитель чтения, читал много и без разбора,  афамилиями авторов редко интересовался. Семинарское образование, основанноеглавным образом на зубрежке, на читке "устава", на необходимых цитатах  изотцов церкви, развило его память  до  необыкновенных  размеров.  Для  тогочтобы   заучить    наизусть    целую    страницу    из    таких    сложныхписателей-казуистов,   как   Блаженный   Августин,   Тертуллиан,    ОригенАдамантовый, Василий Великий и Иоанн Златоуст, ему достаточно было  толькопробежать глазами строки, чтобы их запомнить наизусть. Книгами снабжал егостудент из Вифанской академии Смирнов, и  как  раз  перед  этой  ночью  онпринес ему прелестную повесть о том, как на Кавказе жили солдаты,  казаки,чеченцы, как убивали друг  друга,  пили  вино,  женились  и  охотились  назверей.   Это чтение взбудоражило стихийную протодьяконскую душу. Три раза подрядпрочитал он повесть и часто во время чтения плакал и смеялся от  восторга,сжимал кулаки и ворочался с боку на бок  своим  огромным  телом.  Конечно,лучше бы ему было быть охотником, воином, рыболовом, пахарем, а  вовсе  недуховным лицом.   В собор он всегда приходил немного позднее, чем полагалось. Так же, какзнаменитый баритон в театр. Проходя в южные двери алтаря, он  в  последнийраз, откашливаясь, попробовал голос. "Км, км... звучит в ре, - подумал он.- А этот подлец непременно задаст в до-диез. Все равно я переведу  хор  насвой тон".   В нем проснулась настоящая  гордость  любимца  публики,  баловня  всегогорода,  на  которого  даже  мальчишки  собирались  глазеть  с  таким   жеблагоговением, с каким они смотрят в раскрытую пасть  медного  геликона  ввоенном оркестре на бульваре.   Вошел архиепископ и торжественно был водворен на свое  место.  Митра  унего была надета немного на левый бок. Два иподиакона стояли  по  бокам  скадилами и в такт бряцали ими.  Священство  в  светлых  праздничных  ризахокружало архиерейское  место.  Два  священника  вынесли  из  алтаря  иконыспасителя и богородицы и положили их на аналой.   Собор был на южный образец, и в нем,  наподобие  католических  церквей,была устроена дубовая  резная  кафедра,  прилепившаяся  в  углу  храма,  свинтовым ходом вверх.   Медленно, ощупывая ступеньку за  ступенькой  и  бережно  трогая  рукамидубовые поручни - он всегда боялся,  как  бы  не  сломать  чего-нибудь  понечаянности, - поднялся протодьякон на  кафедру,  откашлялся,  потянул  износа в рот, плюнул через барьер, ущипнул камертон, перешел от до  к  ре  иначал:   - Благослови, преосвященнейший владыко.   "Нет, подлец регент, -  подумал  он,  -  ты  при  владыке  не  посмеешьперевести мне тон". С удовольствием он в эту минуту почувствовал, что  егоголос звучит гораздо лучше, чем обыкновенно, переходит свободно из тона  втон и сотрясает мягкими глубокими вздохами весь воздух собора.   Шел чин православия в первую неделю великого поста. Пока  отцу  Олимпиюбыло немного работы. Чтец бубнил неразборчиво псалмы, гнусавил  дьякон  изакадемиков - будущий профессор гомилетики.   Протодьякон время от времени рычал:  "Воимем"...  "Господу  помолимся".Стоял он на своем возвышении огромный, в  золотом,  парчовом,  негнувшемсястихаре, с черными с сединой волосами, похожими на львиную гриву, и  времяот времени постоянно пробовал голос. Церковь  была  вся  набита  какими-тослезливыми старушонками и седобородыми толстопузыми  старичками,  похожимине то на рыбных торговцев, не то на ростовщиков.   "Странно, - вдруг подумал Олимпий, - отчего это  у  всех  женщин  лица,если глядеть в профиль, похожи  либо  на  рыбью  морду,  либо  на  куринуюголову... Вот и дьяконица тоже..."   Однако профессиональная привычка заставляла его все  время  следить  заслужбой по требнику XVII столетия. Псаломщик  кончил  молитву:  "Всевышнийбоже, владыко и создателю всея твари". Наконец - аминь.   Началось утверждение православия.   "Кто бог великий, яко бог наш; ты еси бог, творяй чудеса един".   Распев был крюковой, не особенно ясный. Вообще  последование  в  неделюправославия и чин анафематствования можно  видоизменять  как  угодно.  Ужетого достаточно, что святая церковь знает анафематствования, написанные поспециальным поводам: проклятие Ивашке Мазепе,  Стеньке  Разину,  еретикам:Арию, иконоборцам, протопопу Аввакуму и так далее и так далее.   Но с протодьяконом случилось сегодня что-то странное, чего  с  ним  ещеникогда не бывало. Правда, его немного развезло от той водки, которую  емуутром поднесла жена.   Почему-то его мысли никак не могли отвязаться от той  повести,  которуюон читал в прошедшую ночь, и постоянно в его уме, с необычайной  яркостью,всплывали простые,  прелестные  и  бесконечно  увлекательные  образы.  Но,безошибочно следуя привычке, он уже окончил символ веры, сказал "аминь"  ипо древнему ключевому распеву возгласил: "Сия вера апостольская, сия  вераотеческая, сия вера православная, сия вера вселенную утверди".   Архиепископ был большой формалист, педант и капризник.  Он  никогда  непозволял пропускать ни одного текста ни из  канона  преблаженного  отца  ипастыря Андрея Критского, ни из чина погребения, ни  из  других  служб.  Иотец Олимпий, равнодушно сотрясая своим львиным ревом  собор  и  заставляятонким  дребезжащим  звуком  звенеть  стеклышки   на   люстрах,   проклял,анафемствовал и отлучил от церкви:  иконоборцев,  всех  древних  еретиков,начиная  с  Ария,   всех   держащихся   учения   Итала,   немонаха   Нила,Константина-Булгариса и Ириника, Варлаама и Акиндина,  Геронтия  и  ИсаакаАргира, проклял обидящих  церковь,  магометан,  богомолов,  жидовствующих,проклял хулящих  праздник  благовещения,  корчемников,  обижающих  вдов  исирот, русских раскольников, бунтовщиков и изменников:  Гришку  Отрепьева,Тимошку Акундинова, Стеньку Разина, Ивашку  Мазепу,  Емельку  Пугачева,  атакже всех принимающих учение, противное православной вере.   Потом  пошли  проклятия   категорические:   не   приемлющим   благодатиискупления, отмещущим все таинства святые, отвергающим соборы святых отцови их предания.   "Помышляющим, яко православнии государи возводятся на  престолы  не  поособливому от них божию благоволению, и при  помазаний  дарования  святагодуха к прохождению великого сего  звания  в  них  не  изливаются,  и  такодерзающим противу их на бунт и измену. Ругающим и хулящим святые иконы". Ина  каждый  его  возглас  хор  уныло  отвечал  ему   нежными,   стонущими,ангельскими голосами: "Анафема".   Давно в толпе истерически всхлипывали женщины.   Протодьякон подходил уже к концу,  как  к  нему  на  кафедру  взобралсяпсаломщик  с  краткой  запиской  от  отца  протоиерея:   по   распоряжениюпреосвященнейшего владыки  анафемствовать  болярина  Льва  Толстого.  "См.требник, гл. л.", - было приписано в записке.   От долгого чтения у отца Олимпия уже болело горло. Однако он откашлялсяи опять  начал:  "Благослови,  преосвященнейший  владыко".  Скорее  он  нерасслышал, а угадал слабое бормотание старенького архиерея:   "Протодиаконство твое да благословит господь  бог  наш,  анафемствоватибогохульника и отступника  от  веры  Христовой,  блядословно  отвергающегосвятые тайны господни болярина Льва Толстого.  Во  имя  отца,  и  сына,  исвятаго духа".   И вдруг Олимпий почувствовал, что волосы у него на голове топорщатся  вразные стороны и стали тяжелыми и жесткими, точно из стальной проволоки. Ив тот  же  момент  с  необыкновенной  ясностью  всплыли  прекрасные  словавчерашней повести:   "...Очнувшись, Ерошка поднял голову и начал пристально всматриваться  вночных бабочек, которые вились над колыхавшимся огнем свечи и  попадали  внего.   - Дура, дура!  -  заговорил  он.  -  Куда  летишь?  Дура!  Дура!  -  Онприподнялся и своими толстыми пальцами стал отгонять бабочек.   - Сгоришь, дурочка, вот сюда  лети,  места  много,  -  приговаривал  оннежным голосом, стараясь своими толстыми пальцами  учтиво  поймать  ее  закрылышки и выпустить. - Сама себя губишь, а я тебя жалею".   "Боже мой, кого это я проклинаю? - думал в ужасе дьякон. - Неужели его?Ведь я же всю ночь проплакал от радости, от умиления, от нежности".   Но, покорный тысячелетней привычке, он ронял ужасные, потрясающие словапроклятия, и они падали в толпу, точно удары огромного медного колокола...   ...Бывший поп Никита и чернцы Сергий, Савватий да Савватий же,  Дорофейи Гавриил... святые церковные таинства хулят,  а  покаяться  и  покоритьсяистинной церкви не  хощут;  все  за  такое  богопротивное  дело  да  будутпрокляти...   Он подождал немного, пока в воздухе не устоится его  голос.  Теперь  онбыл красен и весь в поту. По обеим сторонам горла у него вздулись артерии,каждая в палец толщиной.   "А то раз сидел на воде, смотрю - зыбка  сверху  плывет.  Вовсе  целая,только край отломан. То-то мысли пришли. Чьи такая зыбка?  Должно,  думаю,ваши черти солдаты в аул пришли, чеченок побрали, ребеночка убил  какой-точерт: взял за ножки да об угол! Разве не делают так-то?  Эх,  души  нет  влюдях! И такие мысли пришли, жалко стало.  Думаю:  зыбку  бросили  и  бабуугнали, дом сожгли, а джигит взял ружье, на нашу сторону пошел грабить".   ...Хотя искусити дух господень по Симону волхву и по Ананию и  Сапфире,яко пес возвращаяся на свои блевотины, да будут дни  его  мали  и  зли,  имолитва его да будет в грех, и диавол да станет в десных его и  да  изыдетосужден, в роде едином да погибнет имя  его,  и  да  истребится  от  землипамять его... И да  приидет  проклятство  и  анафема  не  точию  сугубо  итрегубо,  но  многогубо...  Да  будут  ему  каиново   трясение,   гиезиевопрокажение, иудино удавление, Симона волхва погибель, ариево  тресновение,Анании  и  Сапфири  внезапное   издохновение...   да   будет   отлучен   ианафемствован и по смерти не прощен, и тело его да не рассыплется и  земляего да не приимет, и да будет часть его в геенне  вечной,  и  мучен  будетдень и нощь...   Но четкая память все дальше и дальше подсказывала ему прекрасные слова:   "Все бог сделал на радость человеку. Ни в чем греха нет. Хоть  с  зверяпример возьми. Он и в татарском камыше живет и в нашем живет. Куда придет,там и дом. Что бог дал, то и лопает. А наши  говорят,  что  за  это  будемсковороды лизать. Я так думаю, что все одна фальшь".   Протодьякон вдруг остановился и с треском  захлопнул  древний  требник.Там дальше шли еще более  ужасные  слова  проклятий,  те  слова,  которые,наряду с чином исповедания мирских человек, мог выдумать только  узкий  уминоков первых веков христианства.   Лицо его стало синим, почти  черным,  пальцы  судорожно  схватились  заперила кафедры. На один момент ему казалось, что он упадет в  обморок.  Ноон справился. И, напрягая всю мощь  своего  громадного  голоса,  он  началторжественно:   - Земной нашей  радости,  украшению  и  цвету  жизни,  воистину  Христасоратнику и слуге, болярину Льву...   Он замолчал на секунду. А в переполненной народом церкви в это время нераздавалось ни кашля, ни шепота, ни шарканья ног. Был тот  ужасный  моменттишины,  когда  многосотенная  толпа  молчит,   подчиняясь   одной   воле,охваченная одним чувством. И вот глаза протодьякона наполнились слезами  исразу покраснели, и лицо его на момент  сделалось  столь  прекрасным,  какпрекрасным может быть человеческое лицо в экстазе вдохновения. Он еще  разоткашлянулся, попробовал мысленно переход в два полутона и вдруг, наполнивсвоим сверхъестественным голосом громадный собор, заревел:   - ...Многая ле-е-е-та-а-а-а.   И вместо того чтобы по обряду анафемствования опустить свечу  вниз,  онвысоко поднял ее вверх.   Теперь  напрасно  регент  шипел  на  своих  мальчуганов,   колотил   ихкамертоном по головам, зажимал им рты. Радостно,  точно  серебряные  звукиархангельских труб, они кричали на всю церковь:  "Многая,  многая,  многаялета".   На кафедру  к  отцу  Олимпию  уже  взобрались:  отец  настоятель,  отецблагочинный, консисторский чиновник, псаломщик и встревоженная дьяконица.   - Оставьте меня... Оставьте в покое,  -  сказал  отец  Олимпий  гневнымсвистящим шепотом и пренебрежительно отстранил рукой отца благочинного.  -Я сорвал себе голос, но это во славу божию и его... Отойдите!   Он снял в алтаре свои парчовые одежды, с умилением поцеловал, прощаясь,орарь, перекрестился на запрестольный  образ  и  сошел  в  храм.  Он  шел,возвышаясь целой головой над народом, большой, величественный и печальный,и люди невольно, со странной  боязнью,  расступались  перед  ним,  образуяширокую дорогу. Точно каменный, прошел он мимо архиерейского  места,  дажене покосившись туда взглядом, и вышел на паперть.   Только в церковном сквере догнала его маленькая дьяконица  и,  плача  идергая его за рукав рясы, залепетала:   - Что же ты это наделал, дурак окаянный!..  Наглотался  с  утра  водки,нечестивый пьяница. Ведь еще счастье будет, если тебя только  в  монастырьупекут, нужники чистить, бугай ты черкасский. Сколько  мне  порогов  обитьтеперь из-за тебя, ирода, придется. Убоище глупое! Заел мою жизнь!   - Все равно, -  прошипел,  глядя  в  землю,  дьякон.  -  Пойду  кирпичигрузить, в стрелочники пойду, в катали, в дворники, а сан все равно  сложус себя. Завтра же. Не  хочу  больше.  Не  желаю.  Душа  не  терпит.  Веруюистинно, по символу веры, во Христа и в апостольскую церковь. Но злобы  неприемлю. "Все бог  сделал  на  радость  человеку",  -  вдруг  произнес  онзнакомые прекрасные слова.   - Дурак ты! Верзило! - закричала дьяконица. - Скажите - на  радость!  Ятебя в сумасшедший дом засажу, порадуешься там!.. Я пойду  к  губернатору,до самого царя дойду... Допился до белой горячки, бревно дубовое.   Тогда отец Олимпий остановился, повернулся к ней  и,  расширяя  большиеволовьи гневные глаза, произнес тяжело и сурово:   - Ну?!   И дьяконица впервые  робко  замолкла,  отошла  от  мужа,  закрыла  лицоносовым платком и заплакала.   А он пошел дальше, необъятно огромный,  черный  и  величественный,  какмонумент.

   1913