В цирке
15 января 2017, 11:121
Доктор Луховицын, считавшийся постоянным врачом при цирке, велелАрбузову раздеться. Несмотря на свой горб, а может быть, именно вследствиеэтого недостатка, доктор питал к цирковым зрелищам острую и несколькосмешную для человека его возраста любовь. Правда, к его медицинской помощиприбегали в пирке очень редко, потому что в этом мире лечат ушибы, выводятиз обморочного состояния и вправляют вывихи своими собственнымисредствами, передающимися неизменно из поколения в поколение, вероятно, современ Олимпийских игр. Это, однако, не мешало ему не пропускать ни одноговечернего представления, знать близко всех выдающихся наездников,акробатов и жонглеров и щеголять в разговорах словечками, выхваченными излексикона цирковой арены и конюшни. Но из всех людей, причастных цирку, атлеты и профессиональные борцывызывали у доктора Луховицына особенное восхищение, достигавшее размеровнастоящей страсти. Поэтому, когда Арбузов, освободившись от крахмаленойсорочки и сняв вязаную фуфайку, которую обязательно носят все цирковые,остался голым до пояса, маленький доктор от удовольствия даже потер ладоньо ладонь, обходя атлета со всех сторон и любуясь его огромным, выхоленным,блестящим, бледно-розовым телом с резко выступающими буграми твердых, какдерево, мускулов. - И черт же вас возьми, какая силища! - говорил он, тиская изо всех силсвоими тонкими, цепкими пальцами попеременно то одно, то другое плечоАрбузова. - Это уж что-то даже не человеческое, а лошадиное, ей-богу. Навашем теле хоть сейчас лекцию по анатомии читай - и атласа никакого ненужно. Ну-ка, дружок, согните-ка руку в локте. Атлет вздохнул и, сонно покосившись на свою левую руку, согнул ее,отчего выше сгиба под тонкой кожей, надувая и растягивая ее, вырос ипрокатился к плечу большой и упругий шар, величиной с детскую голову. В тоже время все обнаженное тело Арбузова от прикосновения холодных пальцевдоктора вдруг покрылось мелкими и жесткими пупырышками. - Да, батенька, уж подлинно наделил вас господь, - продолжалвосторгаться доктор. - Видите эти вот шары? Они у нас в анатомииназываются бицепсами, то есть двухглавыми. А это - так называемыесупинаторы и пронаторы. Поверните кулак, как будто вы отворяете ключомзамок. Так, так, прекрасно. Видите, как они ходят? А это - слышите, янащупываю на плече? Это - дельтовидные мышцы. Они у вас точно полковничьиэполеты. Ах, и сильный же вы человечина! Что, если вы кого-нибудь этак...нечаянно? А? Или, если с вами этак... в темном месте встретиться? А? Ядумаю, не приведи бог! Хе-хе-хе! Ну-с, итак, значит, мы жалуемся на плохойсон и на легкую общую слабость? Атлет все время улыбался застенчиво и снисходительно. Хотя он уже давнопривык показываться полуобнаженным перед одетыми людьми, но в присутствиитщедушного доктора ему было неловко, почти стыдно, за свое большое,мускулистое, сильное тело. - Боюсь, доктор, не простудился ли, - сказал он тонким, слабым инемного сиплым голосом, совсем не идущим к его массивной фигуре. - Главноедело - уборные у нас безобразные, везде дует. Во время номера, самизнаете, вспотеешь, а переодеваться приходится на сквозняке. Так ипрохватывает. - Голова не болит? Не кашляете ли? - Нет, кашлять не кашляю, а голова, - Арбузов потер ладонью низкоостриженный затылок, - голова правда что-то не в порядке. Не болит, атак... будто тяжесть какая-то... И вот еще сплю плохо. Особенно сначала.Знаете, засыпаю-засыпаю, и вдруг меня точно что-то подбросит на кровати;точно, понимаете, я чего-то испугался. Даже сердце заколотится от испуга.И этак раза три-четыре: все просыпаюсь. А утром голова и вообще... кислокак-то себя чувствую. - Кровь носом не идет ли? - Бывает иногда, доктор. - Мн-да-с. Так-с... - значительно протянул Луховицын и, подняв брови,тотчас же опустил их. - Должно быть, много упражняетесь последнее время?Устаете? - Много, доктор. Ведь масленица теперь, так каждый день приходится стяжестями работать. А иногда, с утренними представлениями, и по два раза вдень. Да еще через день, кроме обыкновенного номера, приходитсябороться... Конечно, устанешь немного... - Так, так, так, - втягивая в себя воздух и тряся головой, поддакивалдоктор. - А вот мы вас сейчас послушаем. Раздвиньте руки в стороны.Прекрасно. Дышите теперь. Спокойно, спокойно. Дышите... глубже...ровней... Маленький доктор, едва доставая до груди Арбузова, приложил к нейстетоскоп и стал выслушивать. Испуганно глядя доктору в затылок, Арбузовшумно вдыхал воздух и выпускал его изо рта, сделав губы трубочкой, чтобыне дышать на ровный глянцевитый пробор докторских волос. Выслушав и выстукав пациента, доктор присел на угол письменного стола,положив ногу на ногу и обхватив руками острые колени. Его птичье,выдавшееся вперед лицо, широкое в скулах и острое к подбородку, сталосерьезным, почти строгим. Подумав с минуту, он заговорил, глядя мимо плечаАрбузова на шкап с книгами: - Опасного, дружочек, я у вас ничего не нахожу, хотя эти перебои сердцаи кровотечение из носа можно, пожалуй, считать деликатнымипредостережениями с того света. Видите ли, у вас есть некоторая склонностьк гипертрофии сердца. Гипертрофия сердца - это, как бы вам сказать, этотакая болезнь, которой подвержены все люди, занимающиеся усиленноймускульной работой: кузнецы, матросы, гимнасты и так далее. Стенки сердцау них от постоянного и чрезмерного напряжения необыкновенно расширяются, иполучается то, что мы в медицине называем "cor bovinum", то есть бычачьесердце. Такое сердце в один прекрасный день отказывается работать, с нимделается паралич, и тогда - баста, представление окончено. Вы небеспокойтесь, вам до этого неприятного момента очень далеко, но на всякийслучай посоветую: не пить кофе, крепкого чаю, спиртных напитков и прочихвозбуждающих вещей. Понимаете? - спросил Луховицын, слегка барабаняпальцами по столу и исподлобья взглядывая на Арбузова. - Понимаю, доктор. - И в остальном рекомендуется такое же воздержание. Вы, конечно,понимаете, про что я говорю? Атлет, который в это время застегивал запонки у рубашки, покраснел исмущенно улыбнулся. - Понимаю... но ведь вы знаете, доктор, что в нашей профессии и безтого приходится быть умеренным. Да, по правде, и думать-то об этомнекогда. - И прекрасно, дружочек. Затем отдохните денек-другой, а то и больше,если можете. Вы сегодня, кажется, с Ребером боретесь? Постарайтесьотложить борьбу на другой раз. Нельзя? Ну, скажите, что нездоровится, ивсе тут. А я вам прямо запрещаю, слышите? Покажите-ка язык. Ну вот, и языкскверный. Ведь слабо себя чувствуете, дружочек? Э! Да говорите прямо. Явас все равно никому не выдам, так какого же черта вы мнетесь! Попы идоктора за то и деньги берут, чтобы хранить чужие секреты. Ведь совсемплохо? Да? Арбузов признался, что и в самом деле чувствует себя нехорошо.Временами находит слабость и точно лень какая-то, аппетита нет, по вечерамзнобит. Вот если бы доктор прописал каких-нибудь капель? - Нет, дружочек, как хотите, а бороться вам нельзя, - решительно сказалдоктор, соскакивая со стола. - Я в этом деле, как вам известно, неновичок, и всем борцам, которых мне приходилось знать, я всегда говорилодно: перед состязанием соблюдайте четыре правила: первое - накануне нужнохорошо выспаться, второе - днем вкусно и питательно пообедать, но при этом- третье - выступать на борьбу с пустым желудком, и, наконец, четвертое -это уже психология - ни на минуту не терять уверенности в победе.Спрашивается, как же вы будете состязаться, если вы с утра обретаетесь втакой мехлюзии? Вы извините меня за нескромный вопрос... я ведь человексвой... у вас борьба не того?.. Не фиктивная? То есть заранее неусловлено, кто кого и в какое состязание положит? - О нет, доктор, что вы... Мы с Ребером уже давно гонялись по всейЕвропе друг за другом. Даже и залог настоящий, а не для приманки. И он и явнесли по сто рублей в третьи руки. - Все-таки я не вижу резона, почему нельзя отложить состязание набудущее время. - Наоборот, доктор, очень важные резоны. Да вы посудите сами. У насборьба состоит из трех состязаний. Положим, первое взял Ребер, второе - я,третье, значит, остается решающим. Но уж мы настолько хорошо узнали другдруга, что можно безошибочно сказать, за кем будет третья борьба, и тогда- если я не уверен в своих силах - что мне мешает заболеть или захромать итак далее и взять свои деньги обратно? Тогда выходит, для чего же Реберборолся первые два раза? Для своего удовольствия? Вот на этот случай,доктор, мы и заключаем между собой условие, по которому тот, кто в деньрешительной борьбы окажется больным, считается все равно проигравшим, иденьги его пропадают. - Да-с, это дело скверное, - сказал доктор и опять значительно поднял иопустил брови. - Ну, что же, дружочек, черт с ними, с этими ста рублями? - С двумястами, доктор, - поправил Арбузов, - по контракту с дирекциейя плачу неустойку в сто рублей, если откажусь в самый день представления,хотя бы по болезни, от работы. - Ну, черт... ну, двести! - рассердился доктор. - Я бы на вашем местевсе равно отказался... Черт с ними, пускай пропадают, свое здоровьедороже. Да наконец, дружочек, вы и так рискуете потерять ваш залог, еслибудете больной бороться с таким опасным противником, как этот американец. Арбузов самоуверенно мотнул головой, и его крупные губы сложились впрезрительную усмешку. - Э, пустяки, - уронил он пренебрежительно, - в Ребере всего шестьпудов весу, и он едва достает мне под подбородок. Увидите, что я его черезтри минуты положу на обе лопатки. Я бы его бросил и во второй борьбе, еслибы он не прижал меня к барьеру. Собственно говоря, со стороны жюри былосвинством засчитать такую подлую борьбу. Даже публика и та протестовала. Доктор улыбнулся чуть заметной лукавой улыбкой. Постоянно сталкиваясь сцирковой жизнью, он уже давно изучил эту непоколебимую и хвастливуюсамоуверенность всех профессиональных борцов, атлетов и боксеров и ихнаклонность сваливать свое поражение на какие-нибудь случайные причины.Отпуская Арбузова, он прописал ему бром, который велел принять за час досостязания, и, дружески похлопав атлета по широкой спине, пожелал емупобеды.
2
Арбузов вышел на улицу. Был последний день масленой недели, которая вэтом году пришлась поздно. Холода еще не сдали, но в воздухе уже слышалсянеопределенный, тонкий, радостно щекочущий грудь запах весны. Понаезженному грязному снегу бесшумно неслись в противоположных направленияхдве вереницы саней и карет, и окрики кучеров раздавались с особенно яснойи мягкой звучностью. На перекрестках продавали моченые яблоки в белыхновых ушатах, халву, похожую цветом на уличный снег, и воздушные шары. Этишары были видны издалека. Разноцветными блестящими гроздьями ониподымались и плавали над головами прохожих, запрудивших черным кипящимпотоком тротуары, и в их движениях - то стремительных, то ленивых - былочто-то весеннее и детски радостное. У доктора Арбузов чувствовал себя почти здоровым, но на свежем воздухеим опять овладели томительные ощущения болезни. Голова казалась большой,отяжелевшей и точно пустой, и каждый шаг отзывался в ней неприятным гулом.В пересохшем рту опять слышался вкус гари, в глазах была тупая боль, какбудто кто-то надавливал на них снаружи пальцами, а когда Арбузов переводилглаза с предмета на предмет, то вместе с этим по снегу, по домам и по небудвигались два большие желтые пятна. У перекрестка на круглом столбе Арбузову кинулась в глаза егособственная фамилия, напечатанная крупными буквами. Машинально он подошелк столбу. Среди пестрых афиш, объявлявших о праздничных развлечениях, подобычной красной цирковой афишей был приклеен отдельный зеленый аншлаг, иАрбузов равнодушно, точно во сне, прочитал его с начала до конца:
ЦИРК БР.ДЮВЕРНУА. СЕГОДНЯ СОСТОИТСЯ 3-я РЕШИТЕЛЬНАЯ БОРЬБА ПО РИМСКО-ФРАНЦУЗСКИМ ПРАВИЛАМ МЕЖДУ ИЗВЕСТНЫМ АМЕРИКАНСКИМ ЧЕМПИОНОМ г.ДЖОНОМ РЕБЕРОМ И ЗНАМЕНИТЫМ РУССКИМ БОРЦОМ И ГЕРКУЛЕСОМ г.АРБУЗОВЫМ НА ПРИЗ В 100 РУБ. ПОДРОБНОСТИ В АФИШАХ.
У столба остановились двое мастеровых, судя по запачканным копотьюлицам, слесарей, и один из них стал читать объявление о борьбе вслух,коверкая слова. Арбузов услышал свою фамилию, и она прозвучала для негобледным, оборванным, чуждым, потерявшим всякий смысл звуком, как этобывает иногда, если долго повторяешь подряд одно и то же слово. Мастеровыеузнали атлета. Один из них толкнул товарища локтем и почтительнопосторонился. Арбузов сердито отвернулся и, засунув руки в карманы пальто,пошел дальше. В цирке уже отошло дневное представление. Так как свет проникал наарену только через стеклянное, заваленное снегом окно в куполе, то вполумраке цирк казался огромным, пустым и холодным сараем. Войдя с улицы, Арбузов с трудом различал стулья первого ряда, бархат набарьерах и на канатах, отделяющих проходы, позолоту на боках лож и белыестолбы с прибитыми к ним щитами, изображающими лошадиные морды, клоунскиемаски и какие-то вензеля. Амфитеатр и галерея тонули в темноте. Вверху,под куполом, подтянутые на блоках, холодно поблескивали сталью и никелемгимнастические машины: лестницы, кольца, турники и трапеции. На арене, припав к полу, барахтались два человека. Арбузов долговсматривался в них, щуря глаза, пока не узнал своего противника,американского борца, который, как и всегда по утрам, тренировался в борьбес одним из своих помощников, тоже американцем, Гарваном. На жаргонепрофессиональных атлетов таких помощников называют "волками" или"собачками". Разъезжая по всем странам и городам вместе с знаменитымборцом, они помогают ему в ежедневной тренировке, заботятся об егогардеробе, если ему не сопутствует в поездке жена, растирают, послеобычной утренней ванны и холодного душа, жесткими рукавицами его мускулы ивообще оказывают ему множество мелких услуг, относящихся непосредственно кего профессии. Так как в "волки" идут или молодые, неуверенные в себеатлеты, еще не овладевшие разными секретами и не выработавшие приемов, илистарые, но посредственные борцы, то они редко одерживают победы всостязаниях на призы. Но перед матчем с серьезным борцом профессорнепременно сначала выпустит на него своих "собачек", чтобы, следя заборьбой, уловить слабые стороны и привычные промахи своего будущегопротивника и оценить его преимущества, которых следует остерегаться. Реберуже спускал на Арбузова одного из своих помощников - англичанина Симпсона,второстепенного борца, сырого и неповоротливого, но известного средиатлетов чудовищной силой грифа, то есть кистей и пальцев рук. Борьбавелась без приза, по просьбе дирекции, и Арбузов два раза бросалангличанина, почти шутя, редкими и эффектными трюками, которые он нерискнул бы употребить в состязании с мало-мальски опасным борцом. Реберуже тогда отметил про себя главные недостатки и преимущества Арбузова:тяжелый вес и большой рост при страшной мускульной силе рук и ног,смелость и решительность в приемах, а также пластическую красоту движений,всегда подкупающую симпатии публики, но в то же время сравнительно слабыекисти рук и шею, короткое дыхание и чрезмерную горячность. И он тогда жерешил, что с таким противником надо держаться системы обороны, обессиливаяи разгорячая его до тех пор, пока он не выдохнется; избегать охватовспереди и сзади, от которых трудно будет защищаться, и главное - суметьвыдержать первые натиски, в которых этот русский дикарь проявляетдействительно чудовищную силу и энергию. Такой системы Ребер и держался впервых двух состязаниях, из которых одно осталось за Арбузовым, а другоеза ним. Привыкнув к полусвету, Арбузов явственно различил обоих атлетов. Онибыли в серых фуфайках, оставлявших руки голыми, в широких кожаных поясах ив панталонах, прихваченных у щиколоток ремнями. Ребер находился в одном изсамых трудных и важных для борьбы положений, которое называется "мостом".Лежа на земле лицом вверх и касаясь ее затылком с одной стороны, а пятками- с другой, круто выгнув спину и поддерживая равновесие руками, которыеглубоко ушли в тырсу [смесь песка и деревянных опилок, которой посыпаетсяарена цирка], он изображал таким образом из своего тела живую упругуюарку, между тем как Гарван, навалившись сверху на выпяченный живот и грудьпрофессора, напрягал все силы, чтобы выпрямить эту выгнувшуюся массумускулов, опрокинуть ее, прижать к земле. Каждый раз, когда Гарван делал новый толчок, оба борца с напряжениемкряхтели и с усилием, огромными вздохами, переводили дыхание. Большие,тяжелые, со страшными, выпученными мускулами голых рук и точно застывшиена полу арены в причудливых позах, они напоминали при неверном полусвете,разлитом в пустом цирке, двух чудовищных крабов, оплетших друг другаклешнями. Так как между атлетами существует своеобразная этика, в силу которойсчитается предосудительным глядеть на упражнения своего противника, тоАрбузов, огибая барьер и делая вид, что не замечает борцов, прошел квыходу, ведущему в уборные. В то время, когда он отодвигал массивнуюкрасную занавесь, отделяющую манеж от коридоров, кто-то отодвинул ее сдругой стороны, и Арбузов увидел перед собой, под блестящим сдвинутымнабок цилиндром, черные усы и смеющиеся черные глаза своего большогоприятеля, акробата Антонио Батисто. - Buon giorno, mon cher monsieur Arbousoffff! [Добрый день, мой дорогойгосподин Арбузов! (ит; фр.)] - воскликнул нараспев акробат, сверкаябелыми, прекрасными зубами и широко разводя руки, точно желая обнятьАрбузова. - Я только чичас окончил мой repetition [репетицию (фр.)].Allons done prendre quelque chose. Пойдем что-нибудь себе немножко взять?Один рюмок коньяк? О-о, только не сломай мне руку. Пойдем на буфет. Этого акробата любили в цирке все, начиная с директора и кончаяконюхами. Артист он был исключительный и всесторонний: одинаково хорошожонглировал, работал на трапеции и на турнике, подготовлял лошадей высшейшколы, ставил пантомимы и, главное, был неистощим в изобретении новых"номеров", что особенно ценится в цирковом мире, где искусство, по самымсвоих свойствам, почти не двигается вперед, оставаясь и теперь чуть ли нев таком же виде, в каком оно было при римских цезарях. Все в нем нравилось Арбузову: веселый характер, щедрость, утонченнаяделикатность, выдающаяся даже в среде цирковых артистов, которые внеманежа - допускающего, по традиции, некоторую жестокость в обращении -отличаются обыкновенно джентльменской вежливостью. Несмотря на своюмолодость, он успел объехать все большие города Европы и во всех труппахсчитался наиболее желательным и популярным товарищем. Он владел одинаковоплохо всеми европейскими языками и в разговоре постоянно перемешивал их,коверкая слова, может быть, несколько умышленно, потому что в каждомакробате всегда сидит немного клоуна. - Не знаете ли, где директор? - спросил Арбузов. - Il est a l'ecurie. Он ходил на конюшен, смотрел один больной лошадь.Mats aliens done. Пойдем немножка. Я очень имею рад вас видеть. Мойголюбушка? - вдруг вопросительно сказал Антонио, смеясь сам над своимпроизношением и продевая руку под локоть Арбузова. - Карашо, будьтездоровы, самовар, извочик, - скороговоркой добавил он, видя, что атлетулыбнулся. У буфета они выпили по рюмке коньяку и пожевали кусочки лимона,обмокнутого в сахар. Арбузов почувствовал, что после вина у него в животестало сначала холодно, а потом тепло и приятно. Но тотчас же у негозакружилась голова, и по всему телу разлилась какая-то сонная слабость. - Oh, sans dout [о, без сомнения (фр.)], вы будете иметь une victoire,- одна победа, - говорил Антонио, быстро вертя между пальцев левой рукипалку и блестя из-под черных усов белыми, ровными, крупными зубами. - Вытакой brave homine [смелый человек (фр.)], такой прекрасный и сильныйборец. Я знал один замечательный борец - он назывался Карл Абс... да, КарлАбс. И он теперь уже ist gestorben... он есть умер. О, хоть он был немец,но он был великий профессор! И он однажды сказал: французский борьба естьодна пустячок. И хороший борец, ein guter Kampfer, должен иметь очень,очень мало: всего только сильный шея, как у один буйвол, весьма крепкийспина, как у носильщик, длинная рука с твердым мускул und ein gewaltigerGriff... Как это называется по-русску? (Антонио несколько раз сжал иразжал перед своим лицом пальцы правой руки.) О! Очень сильный пальцы. Etpuis [и затем (фр.)], тоже необходимо иметь устойчивый нога, как у одинмонумент, и, конечно, самый большой... как это?.. самый большой тяжесть вкорпус. Если еще взять здоровый сердца, les pounions... как этопо-русску?.. легкие, точно у лошадь, потом еще немножко кладнокровие инемножко смелость, и еще немножко savoir les regles de la lutte, знать всеправила борьба, то консе консов вот и все пустячки, которые нужен для одинхороший борец! Ха-ха-ха! Засмеявшись своей шутке, Антонио нежно схватил Арбузова поверх пальтопод мышками, точно хотел его пощекотать, и тотчас же лицо его сделалосьсерьезным. В этом красивом, загорелом и подвижном лице была однаудивительная особенность: переставая смеяться, оно принимало суровый исумрачный, почти трагический характер, и эта смена выражений наступала такбыстро и так неожиданно, что казалось, будто у Антонио два лица, - односмеющееся, другое серьезное, - и что он непонятным образом заменяет однодругим, по своему желанию. - Конечно, Ребер есть опасный соперник... У них в Америке борются commeles bouchers, как мьясники. Я видел борьба в Чикаго и в Нью-Йорке... Пфуй,какая гадость! Со своими быстрыми итальянскими жестами, поясняющими речь, Антонио сталподробно и занимательно рассказывать об американских борцах. У нихсчитаются дозволенными все те жестокие и опасные трюки, которые безусловнозапрещено употреблять на европейских аренах. Там борцы давят друг друга загорло, зажимают противнику рот и нос, охватывая его голову страшнымприемом, называемым железным ошейником - collier de fer, лишают егосознания искусным нажатием на сонные артерии. Там передаются от учителя кученикам, составляя непроницаемую профессиональную тайну, ужасныесекретные приемы, действие которых не всегда бывает ясно даже для врачей.Обладая знанием таких приемов, можно, например, легким и как будтонечаянным ударом по triceps'у [трицепс, трехглавая мышца плеча (лат.)]вызвать минутный паралич в руке у противника или не заметным ни для когодвижением причинить ему такую нестерпимую боль, которая заставит егозабыть о всякой осторожности. Тот же Ребер привлекался недавно к суду зато, что в Лодзи, во время состязания с известным польским атлетомВладиславским, он, захватив его руку через свое плечо приемом tour debras, стал ее выгибать, несмотря на протесты публики и самогоВладиславского, в сторону, противоположную естественному сгибу, и выгибалдо тех пор, пока не разорвал ему сухожилий, связывающих плечо спредплечьем. У американцев нет никакого артистического самолюбия, и ониборются, имея в виду только один денежный приз. Заветная цельамериканского атлета - скопить свои пятьдесят тысяч долларов, тотчас жепосле этого разжиреть, опуститься и открыть где-нибудь в Сан-Францискокабачок, в котором потихоньку от полиции процветают травля крыс и самыежестокие виды американского бокса. Все это, не исключая лодзинского скандала, было давно известноАрбузову, и его больше занимало не то, что рассказывал Антонио, а своисобственные, странные и болезненные ощущения, к которым он с удивлениемприслушивался. Иногда ему казалось, что лицо Антонио придвигается совсемвплотную к его липу, и каждое слово звучит так громко и резко, что дажеотдается смутным гулом в его голове, но минуту спустя Антонио начиналотодвигаться, уходил все дальше и дальше, пока его лицо не становилосьмутным и до смешного маленьким, и тогда его голос раздавался тихо исдавленно, как будто бы он говорил с Арбузовым по телефону или черезнесколько комнат. И всего удивительнее было то, что перемена этихвпечатлений зависела от самого Арбузова и происходила от того, поддавалсяли он приятной, ленивой и дремотной истоме, овладевавшей им, или стряхивалее с себя усилием воли. - О, я не сомневаюсь, что вы будете его бросать, mon cher Arbousoff,мой дюшенька, мой голюпшик, - говорил Антонио, смеясь и коверкая русскиеласкательные имена. - Ребер c'est un animal, un accapareur [это скотина,спекулянт (фр.)]. Он есть ремесленник, как бывает один водовоз, одинсапожник, один... un tailleur [портной (фр.)], который шить панталон. Онне имеет себе вот тут... dans le coeur... [в сердце (фр.)] ничего, никакойчувство и никакой temperament [темперамент (фр.)]. Он есть один большойгрубый мьясник, а вы есть настоящий артист. Вы есть кудожник, и я всегдаимею удовольствие на вас смотреть. В буфет быстро вошел директор, маленький, толстый и тонконогий человек,с поднятыми вверх плечами, без шеи, в цилиндре и распахнутой шубе, оченьпохожий своим круглым бульдожьим лицом, толстыми усами и жесткимвыражением бровей и глаз на портрет Бисмарка. Антонио и Арбузов слегкапритронулись к шляпам. Директор ответил тем же и тотчас же, точно он долговоздерживался и ждал только случая, принялся ругать рассердившего егоконюха. - Мужик, русская каналья... напоил потную лошадь, черт его побирай!.. Ябуду ходить на мировой судья, и он будет мне присудить триста рублей штрафс этого мерзавца... Я... черт его побирай!.. Я пойду и буду ему разбиватьморду, я его буду стегать с моим Reitpeitsch! [кнутом (нем.)] Точно ухватившись за эту мысль, он быстро повернулся и, семеня тонкими,слабыми ногами, побежал в конюшню. Арбузов нагнал его у дверей. - Господин директор... Директор круто остановился и с тем же недовольным лицом выжидательнозасунул руки в карманы шубы. Арбузов стал просить его отложить сегодняшнюю борьбу на день или надва. Если директору угодно, он, Арбузов, даст за это вне заключенныхусловий два или даже три вечерних упражнений с гирями. Вместе с тем невозьмет ли на себя господин директор труд переговорить с Реберомотносительно перемены дня состязания. Директор слушал атлета, повернувшись к нему вполоборота и глядя мимоего головы в окно. Убедившись, что Арбузов кончил, он перевел на него своижесткие глаза, с нависшими под ними землистыми мешками, и отрезал короткои внушительно: - Сто рублей неустойки. - Господин директор... - Я, черт побирай, сам знаю, что я есть господин директор, - перебилон, закипая. - Устраивайтесь с Ребером сами, это не мое дело. Мое дело -контракт, ваше дело - неустойка. Он резко повернулся спиной к Арбузову и пошел, часто перебираяприседающими ногами, к дверям, но перед ними вдруг остановился, обернулсяи внезапно, затрясшись от злости, с прыгающими дряблыми щеками, спобагровевшим лицом, раздувшейся шеей и выкатившимися глазами, закричал,задыхаясь: - Черт побирай! У меня подыхает Фатиница, первая лошадь парфорснойезды!.. Русский конюх, сволочь, свинья, русская обезьяна опоил самуюлучшую лошадь, а вы позволяете просить разные глупости. Черт побирай!Сегодня последний день этой идиотской русской масленицы, и у меня нехватает даже приставной стулья, и публикум будет мне делать ein grosserScandal [большой скандал (нем.)], если я отменю борьбу. Черт побирай! Уменя потребуют назад деньги и разломать мой цирк на маленькие кусочки!Schwamm druber! [Пропади он пропадом! (нем.)] Я не хочу слушать глупости,я ничего не слышал и ничего не знаю! И он выскочил из буфета, захлопнув за собой тяжелую дверь с такойсилой, что рюмки на стойке отозвались тонким, дребезжащим звоном.
3
Простившись с Антонио, Арбузов пошел домой. Надо было до борьбыпообедать и постараться выспаться, чтобы хоть немного освежить голову. Ноопять, выйдя на улицу, он почувствовал себя больным. Уличный шум и суетапроисходили где-то далеко-далеко от него и казались ему такимипосторонними, ненастоящими, точно он рассматривал пеструю движущуюсякартину. Переходя через улицы, он испытывал острую боязнь, что на негоналетят сзади лошади и собьют с ног. Он жил недалеко от цирка в меблированных комнатах. Еще на лестнице онуслышал запах, который всегда стоял в коридорах, - запах кухни,керосинового чада и мышей. Пробираясь ощупью темным коридором в свойномер, Арбузов все ждал, что он вот-вот наткнется впотьмах на какое-нибудьпрепятствие, и к этому чувству напряженного ожидания невольно и мучительнопримешивалось чувство тоски, потерянности, страха и сознания своегоодиночества. Есть ему не хотелось, но когда снизу, из столовой "Эврика", принеслиобед, он принудил себя съесть несколько ложек красного борща, отдававшегогрязной кухонной тряпкой, и половину бледной волокнистой котлеты сморковным соусом. После обеда ему захотелось пить. Он послал мальчишку заквасом и лег на кровать. И тотчас же ему показалось, что кровать тихо заколыхалась и поплыла подним, точно лодка, а стены и потолок медленно поползли в противоположнуюсторону. Но в этом ощущении не было ничего страшного или неприятного;наоборот, вместе с ним в тело вступала все сильнее усталая, ленивая,теплая истома. Закоптелый потолок, изборожденный, точно жилами, тонкимиизвилистыми трещинами, то уходил далеко вверх, то надвигался совсемблизко, и в его колебаниях была расслабляющая дремотная плавность. Где-то за стеной гремели чашками, по коридору беспрерывно сновалиторопливые, заглушаемые половиком шаги, в окно широко и неясно нессяуличный гул. Все эти звуки долго цеплялись, перегоняли друг друга,спутывались и вдруг, слившись на несколько мгновений, выстраивались вчудесную мелодию, такую полную, неожиданную и красивую, что от неестановилось щекотно в груди и хотелось смеяться. Приподнявшись на кровати, чтобы напиться, атлет оглядел свою комнату. Вгустом лиловом сумраке зимнего вечера вся мебель представилась ему совсемне такой, какой он ее привык до сих пор видеть: на ней лежало странное,загадочное, живое выражение. И низенький, приземистый, серьезный комод, ивысокий узкий шкап, с его деловитой, но черствой и насмешливойнаружностью, и добродушный круглый стол, и нарядное, кокетливое зеркало -все они сквозь ленивую и томную дремоту зорко, выжидательно и угрожающестерегли Арбузова. "Значит, у меня лихорадка", - подумал Арбузов и повторил вслух: - У меня лихорадка, - и его голос отозвался в его ушах откуда-тоиздалека слабым, пустым и равнодушным звуком. Под колыхание кровати, с приятной сонной резью в глазах, Арбузовзабылся в прерывистом, тревожном, лихорадочном бреде. Но в бреду, как инаяву, он испытывал такую же чередующуюся смену впечатлений. То емуказалось, что он ворочает со страшными усилиями и громоздит одна на другуюгранитные глыбы с отполированными боками, гладкими и твердыми на ощупь, нов то же время мягко, как вата, поддающимися под его руками. Потом этиглыбы рушились и катились вниз, а вместо них оставалось что-то ровное,зыбкое, зловеще спокойное; имени ему не было, но оно одинаково походило ина гладкую поверхность озера, и на тонкую проволоку, которая, бесконечновытягиваясь, жужжит однообразно, утомительно и сонно. Но исчезалапроволока, и опять Арбузов воздвигал громадные глыбы, и опять они рушилисьс громом, и опять оставалась во всем мире одна только зловещая, тоскливаяпроволока. В то же время Арбузов не переставал видеть потолок с трещинамии слышать странно переплетающиеся звуки, но все это принадлежало к чужому,стерегущему, враждебному миру, жалкому и неинтересному по сравнению с темигрезами, в которых он жил. Было уже совсем темно, когда Арбузов вдруг вскочил и сел на кровати,охваченный чувством дикого ужаса и нестерпимой физической тоски, котораяначиналась от сердца, переставшего биться, наполняла всю грудь, подымаласьдо горла и сжимала его. Легким не хватало воздуху, что-то изнутри мешалоему войти. Арбузов судорожно раскрывал рот, стараясь вздохнуть, но неумел, не мог этого сделать и задыхался. Эти страшные ощущения продолжалисьвсего три-четыре секунды, но атлету казалось, что припадок начался многолет тому назад и что он успел состариться за это время. "Смерть идет!" -мелькнуло у него в голове, но в тот же момент чья-то невидимая рукатронула остановившееся сердце, как трогают остановившийся маятник, и оно,сделав бешеный толчок, готовый разбить грудь, забилось пугливо, жадно ибестолково. Вместе с тем жаркие волны крови бросились Арбузову в лицо, вруки и в ноги и покрыли все его тело испариной. В отворенную дверь просунулась большая стриженая голова с тонкими,оттопыренными, как крылья у летучей мыши, ушами. Это пришел Гришутка,мальчишка, помощник коридорного, справиться о чае. Из-за его спины веселои ободряюще скользнул в номер свет от лампы, зажженной в коридоре. - Прикажете самоварчик, Никит Ионыч? Арбузов хорошо слышал эти слова, и они ясно отпечатлелись в его памяти,но он никак не мог заставить себя понять, что они значат. Мысль его-в этовремя усиленно работала, стараясь уловить какое-то необыкновенное, редкоеи очень важное слово, которое он слышал во сне перед тем, как вскочить вприпадке. - Никит Ионыч, подавать, что ли, самовар-то? Седьмой час. - Постой, Гришутка, постой, сейчас, - отозвался Арбузов, по-прежнемуслыша и не понимая мальчишки, и вдруг поймал забытое слово: "Бумеранг".Бумеранг - это такая изогнутая, смешная деревяшка, которую в цирке наМонмартре бросали какие-то черные дикари, маленькие, голые, ловкие имускулистые человечки. И тотчас же, точно освободившись от пут, вниманиеАрбузова перенеслось на слова мальчишки, все еще звучавшие в памяти. - Седьмой час, ты говоришь? Ну, так неси скорее самовар, Гриша. Мальчик ушел. Арбузов долго сидел на кровати, спустив на пол ноги, иприслушивался, глядя в темные углы, к своему сердцу, все еще бившемусятревожно и суетливо. А губы его тихо шевелились, повторяя раздельно всеодно и то же, поразившее его, звучное, упругое слово: - Бу-ме-ранг!
4
К девяти часам Арбузов пошел в цирк. Большеголовый мальчишка изномеров, страстный поклонник циркового искусства, нес за ним соломенныйсак с костюмом. У ярко освещенного подъезда было шумно и весело.Непрерывно, один за другим, подъезжали извозчики и по мановению рукивеличественного, как статуя, городового, описав полукруг, отъезжалидальше, в темноту, где длинной вереницей стояли вдоль улицы сани и кареты.Красные цирковые афиши и зеленые анонсы о борьбе виднелись повсюду - пообеим сторонам входа, около касс, в вестибюле и коридорах, и везде Арбузоввидел свою фамилию, напечатанную громадным шрифтом. В коридорах пахлоконюшней, газом, тырсой, которой посыпают арену, и обыкновенным запахомзрительных зал - смешанным запахом новых лайковых перчаток и пудры. Этизапахи, всегда немного волновавшие и возбуждавшие Арбузова в вечера передборьбою, теперь болезненно и неприятно скользнули по его нервам. За кулисами, около того прохода, из которого выходят на арену артисты,висело за проволочной сеткой освещенное газовым рожком рукописноерасписание вечера с печатными заголовками: "Arbeit. Pferd. Klown" [Работа.Лошадь. Клоун (нем.)]. Арбузов заглянул в него с неясной и наивнойнадеждой не найти своего имени. Но во втором отделении, против знакомогоему слова "Kampf" [борьба (нем.)], стояли написанные крупным, катящимсявниз почерком полуграмотного человека две фамилии: Arbusow u. Roeber. На арене кричали картавыми, деревянными голосами и хохотали идиотскимсмехом клоуны. Антонио Батисто и его жена, Генриетта, дожидались в проходеокончания номера. На обоих были одинаковые костюмы из нежно-фиолетового,расшитого золотыми блестками трико, отливавшего на сгибах против светашелковым глянцем, и белые атласные туфли. Юбки на Генриетте не было, вместо нее вокруг пояса висела длинная ичастая золотая бахрома, сверкавшая при каждом ее движении. Атласнаярубашечка фиолетового цвета, надетая прямо поверх тела, без корсета, быласвободна и совсем не стесняла движений гибкого торса. Поверх трико наГенриетте был наброшен длинный белый арабский бурнус, мягко оттенявший еехорошенькую, черноволосую, смуглую головку. - Et bien, monsieur Arboussoff? [Ну как, господин Арбузов? (фр.)] -сказала Генриетта, ласково улыбаясь и протягивая из-под бурнусаобнаженную, тонкую, но сильную и красивую руку. - Как вам нравятся нашиновые костюмы? Это идея моего Антонио. Вы придете на манеж смотреть нашномер? Пожалуйста, приходите. У вас хороший глаз, и вы мне приноситеудачу. Подошедший Антонио дружелюбно похлопал Арбузова по плечу. - Ну, как дела, мой голюбушка? All right! [Прекрасно! (англ.)] Я держуза вас пари с Винченцо на одна бутылка коньяк. Смотрите же! По цирку прокатился смех, и затрещали аплодисменты. Два клоуна с белымилицами, вымазанными черной и малиновой краской, выбежали с арены вкоридор. Они точно позабыли на своих лицах широкие, бессмысленные улыбки,но их груди после утомительных сальто-мортале дышали глубоко и быстро. Ихвызвали и заставили еще что-то сделать, потом еще раз и еще, и толькокогда музыка заиграла вальс и публика утихла, они ушли в уборную, обапотные, как-то сразу опустившиеся, разбитые усталостью. Не занятые в этот вечер артисты, во фраках и в панталонах с золотымилампасами, быстро и ловко опустили с потолка большую сетку, притянув ееверевками к столбам. Потом они выстроились по обе стороны прохода, икто-то отдернул занавес. Ласково и кокетливо сверкнув глазами из-подтонких смелых бровей, Генриетта сбросила свой бурнус на руку Арбузову,быстрым женским привычным движением поправила волосы и, взявшись с мужемза руки, грациозно выбежала на арену. Следом за ними, передав бурнусконюху, вышел и Арбузов. В труппе все любили смотреть на их работу. В ней, кроме красоты илегкости движений, изумляло цирковых артистов доведенное до невероятнойточности _чувство темпа_ - особенное, шестое чувство, вряд ли понятноегде-нибудь, кроме балета и цирка, но необходимое при всех трудных исогласованных движениях под музыку. Не теряя даром ни одной секунды исоразмеряя каждое движение с плавными звуками вальса, Антонио и Генриеттапроворно поднялись под купол, на высоту верхних рядов галереи. С разныхконцов цирка они посылали публике воздушные поцелуи: он, сидя на трапеции,она, стоя на легком табурете, обитом таким же фиолетовым атласом, какойбыл на ее рубашке, с золотой бахромой на краях и с инициалами А и Впосредине. Все, что они делали, было одновременно, согласно и, по-видимому, таклегко и просто, что даже у цирковых артистов, глядевших на них, исчезалопредставление о трудности и опасности этих упражнений. Опрокинувшись всемтелом назад, точно падая в сетку, Антонио вдруг повисал вниз головой и,уцепившись ногами за стальную палку, начинал раскачиваться взад и вперед.Генриетта, стоя на своем фиолетовом возвышении и держась вытянутыми рукамиза трапецию, напряженно и выжидательно следила за каждым движением мужа ивдруг, поймав темп, отталкивалась от табурета ногами и летела навстречумужу, выгибаясь всем телом и вытягивая назад стройные ноги. Ее трапециябыла вдвое длиннее и делала вдвое большие размахи: поэтому их движения тошли параллельно, то сходились, то расходились... И вот, по какому-то не заметному ни для кого сигналу, она бросала палкусвоей трапеции, падала ничем не поддерживаемая вниз и вдруг, скользнувруками вдоль рук Антонио, крепко сплеталась с ним кисть за кисть.Несколько секунд их тела, связавшись в одно гибкое, сильное тело, плавно ишироко качались в воздухе, и атласные туфельки Генриетты чертили поподнятому вверх краю сетки; затем он переворачивал ее и опять бросал впространство, как раз в тот момент, когда над ее головою пролеталаброшенная ею и все еще качающаяся трапеция, за которую она быстрохваталась, чтобы одним размахом вновь перенестись на другой конец цирка,на свой фиолетовый табурет. Последним упражнением в их номере был полет с высоты. Шталмейстерыподтянули трапецию на блоках под самый купол Цирка вместе с сидящей на нейГенриеттой. Там, на семисаженной высоте, артистка осторожно перешла нанеподвижный турник, почти касаясь головой стекол слухового окна. Арбузовсмотрел на нее, с усилием подымая вверх голову, и думал, что, должно быть,Антонио кажется ей теперь сверху совсем маленьким, и у него от этой мысликружилась голова. Убедившись, что жена прочно утвердилась на турнике, Антонио опятьсвесился головой вниз и стал раскачиваться. Музыка, игравшая до сих пормеланхолический вальс, вдруг резко оборвала его и замолкла. Слышалосьтолько однотонное, жалобное шипение углей в электрических фонарях. Жуткоенапряжение чувствовалось в тишине, которая наступила вдруг среди тысячнойтолпы, жадно и боязливо следившей за каждым движением артистов... - Pronto! [Быстро! (ит.)] - резко, уверенно и весело крикнул Антонио ибросил вниз, в сетку, белый платок, которым он до сих пор, не переставаякачаться взад и вперед, вытирал руки. Арбузов увидел, как при этомвосклицании Генриетта, стоявшая под куполом и державшаяся обеими руками запроволоки, нервно, быстро и выжидательно подалась всем телом вперед. - Attenti! [Внимание! (ит.)] - опять крикнул Антонио. Угли в фонарях тянули все ту же жалобную однообразную ноту, а молчаниев цирке становилось тягостным и грозным. - Allez! [Вперед! (фр.)] - раздался отрывисто и властно голос Антонио. Казалось, этот повелительный крик столкнул Генриетту с турника. Арбузовувидел, как в воздухе, падая стремглав вниз и крутясь, пронеслось что-тобольшое, фиолетовое, сверкающее золотыми искрами. С похолодевшим сердцем ис чувством внезапной раздражающей слабости в ногах атлет закрыл глаза иоткрыл их только тогда, когда, вслед за радостным, высоким, гортаннымкриком Генриетты, весь цирк вздохнул шумно и глубоко, как великан,сбросивший со спины тяжкий груз. Музыка заиграла бешеный галоп, и,раскачиваясь под него в руках Антонио, Генриетта весело перебирала ногамии била ими одна о другую. Брошенная мужем в сетку, она провалилась в нееглубоко и мягко, но тотчас же, упруго подброшенная обратно, стала на ногии, балансируя на трясущейся сетке, вся сияющая неподдельной, радостнойулыбкой, раскрасневшаяся, прелестная, кланялась кричащим зрителям...Накидывая на нее за кулисами бурнус, Арбузов заметил, как часто подымаласьи опускалась ее грудь и как напряженно бились у нее на висках тонкиеголубые жилки...
5
Звонок прозвонил антракт, и Арбузов пошел в свою уборную одеваться. Всоседней уборной одевался Ребер. Арбузову сквозь широкие щели наскоросколоченной перегородки было видно каждое его движение. Одеваясь,американец то напевал фальшивым баском какой-то мотив, то принималсянасвистывать и изредка обменивался со своим тренером короткими,отрывистыми словами, раздававшимися так странно и глухо, как будто бы онивыходили из самой глубины его желудка. Арбузов не знал английского языка,но каждый раз, когда Ребер смеялся, или когда интонация его словстановилась сердитой, ему казалось, что речь идет о нем в о егосегодняшнем состязании, и от звуков этого уверенного, квакающего голоса имвсе сильнее овладевало чувство страха и физической слабости. Сняв верхнее платье, он почувствовал холод и вдруг задрожал крупнойдрожью лихорадочного озноба, от которой затряслись его ноги, живот иплечи, а челюсти громко застучали одна о другую. Чтобы согреться, онпослал Гришутку в буфет за коньяком. Коньяк несколько успокоил и согрелатлета, но после него, так же как и утром, по всему телу разлилась тихая,сонная усталость. В уборную поминутно стучали и входили какие-то люди. Тут быликавалерийские офицеры, с ногами, обтянутыми, точно трико, теснымирейтузами, рослые гимназисты в смешных узеньких шапках и все почему-то впенсне и с папиросами в зубах, щеголеватые студенты, говорившие оченьгромко и называвшие друг друга уменьшительными именами. Все они трогалиАрбузова за руки, за грудь и за шею, восхищались видом его напруженныхмускулов. Некоторые ласково, одобрительно похлопывали его по спине, точнопризовую лошадь, и давали ему советы, как вести борьбу. Их голоса тозвучали для Арбузова откуда-то издали, снизу, из-под земли, то вдругнадвигались на него и невыносимо болезненно били его по голове. В то жевремя он одевался машинальными, привычными движениями, заботливорасправляя и натягивая на своем теле тонкое трико и крепко затягиваявокруг живота широкий кожаный пояс. Заиграла музыка, и назойливые посетители один за другим вышли изуборной. Остался только доктор Луховицын. Он взял руку Арбузова, нащупалпульс и покачал головой: - Вам теперь бороться - чистое безумие. Пульс как молоток, и рукисовсем холодные. Поглядите в зеркало, как у вас расширены зрачки. Арбузов взглянул в маленькое наклонное зеркало, стоявшее на столе, иувидел показавшееся ему незнакомым большое, бледное, равнодушное лицо. - Ну, все равно, доктор, - сказал он лениво и, поставив ногу насвободный стул, стал тщательно обматывать вокруг икры тонкие ремни оттуфли. Кто-то, пробегая быстро по коридору, крикнул поочередно в двери обеихуборных: - Monsieur Ребер, monsieur Арбузов, на манеж! Непобедимая истома вдруг охватила тело Арбузова, и ему захотелось долгои сладко, как перед сном, тянуться руками и спиной. В углу уборной былинавалены большой беспорядочной кучей черкесские костюмы для пантомимытретьего отделения. Глядя на этот хлам, Арбузов подумал, что нет ничеголучше в мире, как забраться туда, улечься поуютнее и зарыться с головой втеплые, мягкие одежды. - Надо идти, - сказал он, подымаясь со вздохом. - Доктор, вы знаете,что такое бумеранг? - Бумеранг? - с удивлением переспросил доктор. - Это, кажется, такойособенный инструмент, которым австралийцы бьют попугаев. А впрочем, можетбыть, вовсе и не попугаев... Так в чем же дело? - Просто вспомнилось... Ну, пойдемте, доктор. У занавеса в дощатом широком проходе теснились завсегдатаи цирка -артисты, служащие и конюхи; когда показался Арбузов, они зашептались ибыстро очистили ему место перед занавесом. Следом за Арбузовым подходилРебер. Избегая глядеть друг на друга, оба атлета стали рядом, и в этуминуту Арбузову с необыкновенной ясностью пришла в голову мысль о том, какдико, бесполезно, нелепо и жестоко то, что он собирается сейчас делать. Ноон также знал и чувствовал, что его держит здесь и заставляет именно такпоступать какая-то безыменная беспощадная сила. И он стоял неподвижно,глядя на тяжелые складки занавеса с тупой и печальной покорностью. - Готово? - спросил сверху, с музыкантской эстрады, чей-то голос. - Готово, давай! - отозвались внизу. Послышался тревожный стук капельмейстерской палочки, и первые тактымарша понеслись по цирку веселыми, возбуждающими, медными звуками. Кто-тобыстро распахнул занавес, кто-то хлопнул Арбузова по плечу и отрывистоскомандовал ему: "Allez!" Плечо о плечо, ступая с тяжелой самоувереннойграцией, по-прежнему не глядя друг на друга, борцы прошли между двух рядоввыстроившихся артистов и, дойдя до средины арены, разошлись в разныестороны. Один из шталмейстеров также вышел на арену и, став между атлетами,начал читать по бумажке с сильным иностранным акцентом и со множествомошибок объявление о борьбе. - Сейчас состоится борьба, по римско-французским правилам, междузнаменитыми атлетами и борцами, господином Джоном Ребером и господиномАрбузовым. Правила борьбы заключаются в том, что борцы могут как угоднохватать друг друга от головы до пояса. Побежденным считается тот, ктокоснется двумя лопатками земли. Царапать друг друга, хватать за ноги и заволосы и душить за шею - запрещается. Борьба эта - третья, решительная ипоследняя. Поборовший своего противника получает приз в сто рублей...Перед началом состязания борцы подают друг другу руки, как бы в видеклятвенного обещания, что борьба будет вестись ими честно и по всемправилам. Зрители слушали его в таком напряженном, внимательном молчании, чтоказалось, будто каждый из них удерживает дыхание. Вероятно, это был самыйжгучий момент во всем вечере - момент нетерпеливого ожидания. Лицапобледнели, рты полураскрылись, головы выдвинулись вперед, глаза с жаднымлюбопытством приковались к фигурам атлетов, неподвижно стоявших набрезенте, покрывавшем песок арены. Оба борца были в черном трико, благодаря которому их туловища и ногиказались тоньше и стройнее, чем они были в самом деле, а обнаженные руки иголые шеи - массивнее и сильнее. Ребер стоял, слегка выдвинув вперед ногу,упираясь одной рукой в бок, в небрежной и самоуверенной позе, и, закинувназад голову, обводил глазами верхние ряды. Он знал по опыту, что симпатиигалереи будут на стороне его противника, как более молодого, красивого,изящного, а главное, носящего русскую фамилию борца, и этим небрежным,спокойным взглядом точно посылал вызов разглядывавшей его толпе. Он былсреднего роста, широкий в плечах и еще более широкий к тазу, с короткими,толстыми и кривыми, как корни могучего дерева, ногами, длиннорукий исгорбленный, как большая, сильная обезьяна. У него была маленькая лысаяголова с бычачьим затылком, который, начиная от макушки, ровно и плоско,без всяких изгибов, переходил в шею, так же как и шея, расширяясь книзу,непосредственно сливалась с плечами. Этот страшный затылок невольновозбуждал в зрителях смутное и боязливое представление о жестокой,нечеловеческой силе. Арбузов стоял в той обычной позе профессиональных атлетов, в которойони снимаются всегда на фотографиях, то есть со скрещенными на грудируками и со втянутым в грудь подбородком. Его тело было белее, чем уРебера, а сложение почти безукоризненное: шея выступала из низкого вырезатрико ровным, круглым, мощным стволом, и на ней держалась свободно и легкокрасивая, рыжеватая, коротко остриженная голова с низким лбом иравнодушными чертами лица. Грудные мышцы, стиснутые сложенными руками,обрисовывались под трико двумя выпуклыми шарами, круглые плечи отливалиблеском розового атласа под голубым сиянием электрических фонарей. Арбузов пристально глядел на читающего шталмейстера. Один только раз онотвел от него глаза и обернулся на зрителей. Весь цирк, сверху донизунаполненный людьми, был точно залит сплошной черной волной, на которой,громоздясь одно над другим, выделялись правильными рядами белые круглыепятна лиц. Каким-то беспощадным, роковым холодом повеяло на Арбузова отэтой черной, безличной массы. Он всем существом понял, что ему уже нетвозврата с этого ярко освещенного заколдованного круга, что чья-то чужая,огромная воля привела его сюда и нет силы, которая могла бы заставить еговернуться назад. И от этой мысли атлет вдруг почувствовал себябеспомощным, растерянным и слабым, как заблудившийся ребенок, и в его душетяжело шевельнулся настоящий животный страх, темный, инстинктивный ужас,который, вероятно, овладевает молодым быком, когда его по залитому кровьюасфальту вводят на бойню. Шталмейстер кончил и отошел к выходу. Музыка опять заиграла отчетливо,весело и осторожно, и в резких звуках труб слышалось теперь лукавое,скрытое и жестокое торжество. Был один страшный момент, когда Арбузовупредставилось, что эти вкрадчивые звуки марша, и печальное шипение углей,и жуткое молчание зрителей служат продолжением его послеобеденного бреда,в котором он видел тянущуюся перед ним длинную, монотонную проволоку. Иопять в его уме кто-то произнес причудливое название австралийскогоинструмента. До сих пор, однако, Арбузов надеялся на то, что в самый последниймомент перед борьбой в нем, как это всегда бывало раньше, вдруг вспыхнетзлоба, а вместе с нею уверенность в победе и быстрый прилив физическойсилы. Но теперь, когда борцы повернулись друг к другу и Арбузов в первыйраз встретил острый и холодный взгляд маленьких голубых глаз американца,он понял, что исход сегодняшней борьбы уже решен. Атлеты пошли друг к другу навстречу. Ребер приближался быстрыми,мягкими и упругими шагами, наклонив вперед свой страшный затылок и слегкасгибая ноги, похожий на хищное животное, собирающееся сделать скачок.Сойдясь на середине арены, они обменялись быстрым, сильным рукопожатием,разошлись и тотчас же одновременным прыжком повернулись друг к другулицами. И в отрывистом прикосновении горячей, сильной, мозолистой рукиРебера Арбузов почувствовал такую же уверенность в победе, как и в егоколючих глазах. Сначала они пробовали захватить друг друга за кисти рук, за локти и заплечи, вывертываясь и уклоняясь в то же время от захватов противника.Движения их были медленны, мягки, осторожны и расчетливы, как движениядвух больших кошек, начинающих играть. Упираясь виском в висок и горячодыша друг другу в плечи, они постоянно переменяли место и обошли кругомвсю арену. Пользуясь своим высоким ростом, Арбузов обхватил ладоньюзатылок Ребера и попробовал нагнуть его, но голова американца быстро, какголова прячущейся черепахи, ушла в плечи, шея сделалась твердой, точностальной, а широко расставленные ноги крепко уперлись в землю. В то жевремя Арбузов почувствовал, что Ребер изо всех сил мнет пальцами егобицепсы, стараясь причинить им боль и скорее обессилить их. Так они ходили по арене, едва переступая ногами, не отрываясь друг отдруга и делая медленные, точно ленивые и нерешительные движения. ВдругРебер, поймав обеими руками руку своего противника, с силой рванул ее насебя. Не предвидевший этого приема, Арбузов сделал вперед два шага и в туже секунду почувствовал, что его сзади опоясали и подымают от землисильные, сплетшиеся у него на груди руки. Инстинктивно, для того чтобыувеличить свой вес, Арбузов перегнулся верхней частью туловища вперед и,на случай нападения, широко расставил руки и ноги. Ребер сделал несколькоусилий притянуть к своей груди его спину, но, видя, что ему не удастсяподнять тяжелого атлета, быстрым толчком заставил его опуститься начетвереньки и сам присел рядом с ним на колени, обхватив его за шею и заспину. Некоторое время Ребер точно раздумывал и примеривался. Потом искуснымдвижением он просунул свою руку сзади, под мышкой у Арбузова, изогнул еевверх, обхватил жесткой и сильной ладонью его шею и стал нагибать ее вниз,между тем как другая рука, окружив снизу живот Арбузова, стараласьперевернуть его тело по оси. Арбузов сопротивлялся, напрягая шею, ширерасставляя руки и ближе пригибаясь к земле. Борцы не двигались с места,точно застыв в одном положении, и со стороны можно было подумать, что онизабавляются или отдыхают, если бы не было заметно, как постепенноналиваются кровью их лица и шеи и как их напряженные мускулы все резчевыпячиваются под трико. Они дышали тяжело и громко, и острый запах их потабыл слышен в первых рядах партера. И вдруг прежняя, знакомая физическая тоска разрослась у Арбузова околосердца, наполнила ему всю грудь, сжала судорожно за горло, и все тотчас жестало для него скучным, пустым и безразличным: и медные звуки музыки, ипечальное пение фонарей, и цирк, и Ребер, и самая борьба. Что-то вродедавней привычки еще заставляло его сопротивляться, но он уже слышал впрерывистом, обдававшем ему затылок дыхании Ребера хриплые звуки, похожиена торжествующее звериное рычание, и уже одна его рука, оторвавшись отземли, напрасно искала в воздухе опоры. Потом и все его тело потерялоравновесие, и он, неожиданно и крепко прижатый спиной к холодномубрезенту, увидел над собой красное, потное лицо Ребера с растрепанными,свалявшимися усами, с оскаленными зубами, с глазами, искаженными безумиеми злобой... Поднявшись на ноги, Арбузов, точно в тумане, видел Ребера, который навсе стороны кивал головой публике. Зрители, вскочив с мест, кричали какисступленные, двигались, махали платками, но все это казалось Арбузовудавно знакомым сном - сном нелепым, фантастическим и в то же время мелкими скучным по сравнению с тоской, разрывавшей его грудь. Шатаясь, ондобрался до уборной. Вид сваленного в кучу хлама напомнил ему что-тонеясное, о чем он недавно думал, и он опустился на него, держась обеимируками за сердце и хватая воздух раскрытым ртом. Внезапно, вместе с чувством тоски и потери дыхания, им овладели тошнотаи слабость. Все позеленело в его глазах, потом стало темнеть ипроваливаться в глубокую черную пропасть. В его мозгу резким, высокимзвуком - точно там лопнула тонкая струна - кто-то явственно и раздельнокрикнул: бу-ме-ранг! Потом все исчезло: и мысль, и сознание, и боль, итоска. И это случилось так же просто и быстро, как если бы кто дунул насвечу, горевшую в темной комнате, и погасил ее...
1901
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!