Изумруд
15 января 2017, 11:03Посвящаю памяти несравненного пегого рысака Холстомера
1
Четырехлетний жеребец Изумруд - рослая беговая лошадь американскогосклада, серой, ровной, серебристо-стальной масти - проснулся, пообыкновению, около полуночи в своем деннике. Рядом с ним, слева и справа инапротив через коридор, лошади мерно и часто, все точно в один такт,жевали сено, вкусно хрустя зубами и изредка отфыркиваясь от пыли. В углуна ворохе соломы храпел дежурный конюх. Изумруд по чередованию дней и поособым звукам храпа знал, что это - Василий, молодой малый, котороголошади не любили за то, что он курил в конюшне вонючий табак, частозаходил в денники пьяный, толкал коленом в живот, замахивался кулаком надглазами, грубо дергал за недоуздок и всегда кричал на лошадейненатуральным, сиплым, угрожающим басом. Изумруд подошел к дверной решетке. Напротив него, дверь в дверь, стоялав своем деннике молодая вороная, еще не сложившаяся кобылка Щеголиха.Изумруд не видел в темноте ее тела, но каждый раз, когда она, отрываясь отсена, поворачивала назад голову, ее большой глаз светился на несколькосекунд красивым фиолетовым огоньком. Расширив нежные ноздри, Изумруд долгопотянул в себя воздух, услышал чуть заметный, но крепкий, волнующий запахее кожи и коротко заржал. Быстро обернувшись назад, кобыла ответилатоненьким, дрожащим, ласковым и игривым ржанием. Тотчас же рядом с собою направо Изумруд услышал ревнивое, сердитоедыхание. Тут помещался Онегин, старый, норовистый бурый жеребец, изредкаеще бегавший на призы в городских одиночках. Обе лошади были разделенылегкой дощатой переборкой и не могли видеть друг друга, но, приложившисьхрапом к правому краю решетки, Изумруд ясно учуял теплый запахпережеванного сена, шедший из часто дышащих ноздрей Онегина... Так жеребцынекоторое время обнюхивали друг друга в темноте, плотно приложив уши кголове, выгнув шеи и все больше и больше сердясь. И вдруг оба разом злобновзвизгнули, закричали и забили копытами. - Бал-луй, черт! - сонно, с привычной угрозой, крикнул конюх. Лошади отпрянули от решетки и насторожились. Они давно уже не терпелидруг друга, но теперь, как три дня тому назад в ту же конюшню поставилиграциозную вороную кобылу, - чего обыкновенно не делается и что произошлолишь от недостатка мест при беговой спешке, - то у них не проходило днябез нескольких крупных ссор. И здесь, и на кругу, и на водопое онивызывали друг друга на драку. Но Изумруд чувствовал в душе некоторуюбоязнь перед этим длинным самоуверенным жеребцом, перед его острым запахомзлой лошади, крутым верблюжьим кадыком, мрачными запавшими глазами иособенно перед его крепким, точно каменным, костяком, закаленным годами,усиленным бегом и прежними драками. Делая вид перед самим собою, что он вовсе не боится и что сейчас ничегоне произошло, Изумруд повернулся, опустил голову в ясли и принялсяворошить сено мягкими, подвижными, упругими губами. Сначала он толькоприкусывал капризно отдельные травки, но скоро вкус жвачки во рту увлекего, и он по-настоящему вник в корм. И в то же время в его голове теклимедленные равнодушные мысли, сцепляясь воспоминаниями образов, запахов извуков и пропадая навеки в той черной бездне, которая была впереди ипозади теперешнего мига. "Сено", - думал он и вспомнил старшего конюха Назара, который с вечеразадавал сено. Назар - хороший старик; от него всегда так уютно пахнет черным хлебом ичуть-чуть вином; движения у него неторопливые и мягкие, овес и сено в егодни кажутся вкуснее, и приятно слушать, когда он, убирая лошадь,разговаривает с ней вполголоса с ласковой укоризной и все кряхтит. Но нетв нем чего-то главного, лошадиного, и во время прикидки чувствуется черезвожжи, что его руки неуверенны и неточны. В Ваське тоже этого нет, и хотя он кричит и дерется, но все лошадизнают, что он трус, и не боятся его. И ездить он не умеет - дергает,суетится. Третий конюх, что с кривым глазом, лучше их обоих, но он нелюбит лошадей, жесток и нетерпелив, и руки у него не гибки, точнодеревянные. А четвертый - Андрияшка, еще совсем мальчик; он играет слошадьми, как жеребенок-сосунок, и украдкой целует в верхнюю губу и междуноздрями, - это не особенно приятно и смешно. Вот тот, высокий, худой, сгорбленный, у которого бритое лицо и золотыеочки, - о, это совсем другое дело. Он весь точно какая-то необыкновеннаялошадь - мудрая, сильная и бесстрашная. Он никогда не сердится, никогда неударит хлыстом, даже не погрозит, а между тем когда он сидит в американке,то как радостно, гордо и приятно-страшно повиноваться каждому намеку егосильных, умных, все понимающих пальцев. Только он один умеет доводитьИзумруда до того счастливого гармонического состояния, когда все силы теланапрягаются в быстроте бега, и это так весело и так легко. И тотчас же Изумруд увидел воображением короткую дорогу на ипподром ипочти каждый дом и каждую тумбу на ней, увидел песок ипподрома, трибуну,бегущих лошадей, зелень травы и желтизну ленточки. Вспомнился вдругкараковый трехлеток, который на днях вывихнул ногу на проминке и захромал.И, думая о нем, Изумруд сам попробовал мысленно похромать немножко. Один клок сена, попавший Изумруду в рот, отличался особенным,необыкновенно нежным вкусом. Жеребец долго пережевывал его, и когдапроглотил, то некоторое время еще слышал у себя во рту тонкий душистыйзапах каких-то увядших цветов и пахучей сухой травки. Смутное, совершеннонеопределенное, далекое воспоминание скользнуло в уме лошади. Это былопохоже на то, что бывает иногда у курящих людей, которым случайная затяжкапапиросой на улице вдруг воскресит на неудержимое мгновение полутемныйкоридор с старинными обоями и одинокую свечу на буфете, или дальнюю ночнуюдорогу, мерный звон бубенчиков и томную дремоту, или синий лес невдалеке,снег, слепящий глаза, шум идущей облавы, страстное нетерпение,заставляющее дрожать колени, - и вот на миг пробегут по душе, ласково,печально и неясно тронув ее, тогдашние, забытые, волнующие и теперьнеуловимые чувства. Между тем черное оконце над яслями, до сих пор невидимое, стало серетьи слабо выделяться в темноте. Лошади жевали ленивее и одна за другоювздыхали тяжело и мягко. На дворе закричал петух знакомым криком, звонким,бодрым и резким, как труба. И еще долго и далеко кругом разливалось вразных местах, не прекращаясь, очередное пение других петухов. Опустив голову в кормушку, Изумруд все старался удержать во рту и вновьвызвать и усилить странный вкус, будивший в нем этот тонкий, почтифизический отзвук непонятного воспоминания. Но оживить его не удавалось,и, незаметно для себя, Изумруд задремал.
2
Ноги и тело у него были безупречные, совершенных форм, поэтому онвсегда спал стоя, чуть покачиваясь вперед и назад. Иногда он вздрагивал, итогда крепкий сон сменялся у него на несколько секунд легкой чуткойдремотой, но недолгие минуты сна были так глубоки, что в течение ихотдыхали и освежались все мускулы, нервы и кожа. Перед самым рассветом он увидел во сне раннее весеннее утро, краснуюзарю над землей и низкий ароматный луг. Трава была так густа и сочна, такярко, сказочно-прелестно зелена и так нежно розовела от зари, как этовидят люди и звери только в раннем детстве, и всюду на ней сверкаладрожащими огнями роса. В легком редком воздухе всевозможные запахидоносятся удивительно четко. Слышен сквозь прохладу утра запах дымка,который сине и прозрачно вьется над трубой и деревне, все цветы на лугупахнут по-разному, на колеистой влажной дороге за изгородью смешалосьмножество запахов: пахнет и людьми, и дегтем, и лошадиным навозом, ипылью, и парным коровьим молоком от проходящего стада, и душистой смолойот еловых жердей забора. Изумруд, семимесячный стригунок, носится бесцельно по полю, нагнув внизголову и взбрыкивая задними ногами. Весь он точно из воздуха и совсем нечувствует веса своего тела. Белые пахучие цветы ромашки бегут под егоногами назад, назад. Он мчится прямо на солнце. Мокрая трава хлещет побабкам, по коленкам и холодит и темнит их. Голубое небо, зеленая трава,золотое солнце, чудесный воздух, пьяный восторг молодости, силы и быстрогобега! Но вот он слышит короткое, беспокойное, ласковое и призывающее ржание,которое так ему знакомо, что он всегда узнает его издали, среди тысячдругих голосов. Он останавливается на всем скаку, прислушивается однусекунду, высоко подняв голову, двигая тонкими ушами и отставив метелкойпушистый короткий хвост, потом отвечает длинным заливчатым криком, откоторого сотрясается все его стройное, худощавое, длинноногое тело, имчится к матери. Она - костлявая, старая, спокойная кобыла - поднимает мокрую морду изтравы, быстро и внимательно обнюхивает жеребенка и тотчас же опятьпринимается есть, точно торопится делать неотложное дело. Склонив гибкуюшею под ее живот и изогнув кверху морду, жеребенок привычно тычет губамимежду задних ног, находит теплый упругий сосок, весь переполненныйсладким, чуть кисловатым молоком, которое брызжет ему в рот тонкимигорячими струйками, и все пьет и не может оторваться. Матка сама убираетот него зад и делает вид, что хочет укусить жеребенка за пах. В конюшне стало совсем светло. Бородатый, старый, вонючий козел, жившиймежду лошадей, подошел к дверям, заложенным изнутри брусом, и заблеял,озираясь назад, на конюха. Васька, босой, чеша лохматую голову, пошелотворять ему. Стояло холодноватое, синее крепкое осеннее утро. Правильныйчетырехугольник отворенной двери тотчас же застлался теплым паром,повалившим из конюшни. Аромат инея и опавшей листвы тонко потянул постойлам. Лошади хорошо знали, что сейчас будут засыпать овес, и от нетерпениянегромко покряхтывали у решеток. Жадный и капризный Онегин бил копытом одеревянную настилку и, закусывая, по дурной привычке, верхними зубами заокованный железом изжеванный борт кормушки, тянулся шеей, глотал воздух ирыгал. Изумруд чесал морду о решетку. Пришли остальные конюхи - их всех было четверо - и стали в железныхмерках разносить по денникам овес. Пока Назар сыпал тяжелый шелестящийовес в ясли Изумруда, жеребец суетливо совался к корму, то через плечостарика, то из-под его рук, трепеща теплыми ноздрями. Конюх, которомунравилось это нетерпение кроткой лошади, нарочно не торопился, загораживалясли локтями и ворчал с добродушною грубостью: - Ишь ты, зверь жадная... Но-о, успеишь... А, чтоб тебя... Потычь мнееще мордой-то. Вот я тебя ужотко потычу. Из оконца над яслями тянулся косо вниз четырехугольный веселыйсолнечный столб, и в нем клубились миллионы золотых пылинок, разделенныхдлинными тенями от оконного переплета.
3
Изумруд только что доел овес, когда за ним пришли, чтобы вывести его надвор. Стало теплее, и земля слегка размякла, но стены конюшни были ещебелы от инея. От навозных куч, только что выгребенных из конюшни, шелгустой пар, и воробьи, копошившиеся в навозе, возбужденно кричали, точноссорясь между собой. Нагнув шею в дверях и осторожно переступив черезпорог, Изумруд с радостью долго потянул в себя пряный воздух, потомзатрясся шеей и всем телом и звучно зафыркал. "Будь здоров!" - серьезносказал Назар. Изумруду не стоялось. Хотелось сильных движений, щекочущегоощущения воздуха, быстро бегущего в глаза и ноздри, горячих толчковсердца, глубокого дыхания. Привязанный к коновязи, он ржал, плясал задниминогами и, изгибая набок шею, косил назад, на вороную кобылу, чернымбольшим выкатившимся глазом с красными жилками на белке. Задыхаясь от усилия, Назар поднял вверх выше головы ведро с водой ивылил ее на спину жеребца от холки до хвоста. Это было знакомое Изумрудубодрое, приятное и жуткое своей всегдашней неожиданностью ощущение. Назарпринес еще воды и оплескал ему бока, грудь, ноги и под репицей. И каждыйраз он плотно проводил мозолистой ладонью вдоль его шерсти, отжимая воду.Оглядываясь назад, Изумруд видел свой высокий, немного вислозадый круп,вдруг потемневший и заблестевший глянцем на солнце. Был день бегов. Изумруд знал это по особенной нервной спешке, с которойконюхи хлопотали около лошадей; некоторым, которые по короткости туловищаимели обыкновение засекаться подковами, надевали кожаные ногавки на бабки,другим забинтовывали ноги полотняными поясами от путового сустава доколена или подвязывали под грудь за передними ногами широкие подмышники,отороченные мехом. Из сарая выкатывали легкие двухколесные с высокимисиденьями американки; их металлические спицы весело сверкали на ходу, акрасные ободья и красные широкие выгнутые оглобли блестели новым лаком. Изумруд был уже окончательно высушен, вычищен щетками и вытертшерстяной рукавицей, когда пришел главный наездник конюшни, англичанин.Этого высокого, худого, немного сутуловатого, длиннорукого человекаодинаково уважали и боялись и лошади и люди. У него было бритое загорелоелицо и твердые, тонкие, изогнутые губы насмешливого рисунка. Он носилзолотые очки; сквозь них его голубые, светлые глаза глядели твердо иупорно-спокойно. Он следил за уборкой, расставив длинные ноги в высокихсапогах, заложив руки глубоко в карманы панталон и пожевывая сигару тоодним, то другим углом рта. На нем была серая куртка с меховым воротником,черный картуз с узкими полями и прямым длинным четырехугольным козырьком.Иногда он делал короткие замечания отрывистым, небрежным тоном, и тотчасже все конюхи и рабочие поворачивали к нему головы и лошади настораживалиуши в его сторону. Он особенно следил за запряжкой Изумруда, оглядывая все тело лошади отчелки до копыт, и Изумруд, чувствуя на себе этот точный, внимательныйвзгляд, гордо подымал голову, слегка полуоборачивал гибкую шею и ставилторчком тонкие, просвечивающие уши. Наездник сам испытал крепостьподпруги, просовывая палец между ней и животом. Затем на лошадей наделисерые полотняные попоны с красными каймами, красными кругами около глаз икрасными вензелями внизу у задних ног. Два конюха, Назар и кривоглазый,взяли Изумруда с обеих сторон под уздцы и повели на ипподром по хорошознакомой мостовой, между двумя рядами редких больших каменных зданий. Добегового круга не было и четверти версты. Во дворе ипподрома было уже много лошадей, их проваживали по кругу,всех в одном направлении - в том же, в котором они ходят по беговомукругу, то есть обратном движению часовой стрелки. Внутри двора водилиподдужных лошадей, небольших, крепконогих, с подстриженными короткимихвостами. Изумруд тотчас же узнал белого жеребчика, всегда скакавшего сним рядом, и обе лошади тихо и ласково поржали в знак приветствия.
4
На ипподроме зазвонили. Конюхи сняли с Изумруда попону. Англичанин,щуря под очками глаза от солнца и оскаливая длинные желтые лошадиные зубы,подошел, застегивая на ходу перчатки, с хлыстом под мышкой. Один изконюхов подобрал Изумруду пышный, до самых бабок, хвост и бережно уложилего на сиденье американки, так что его светлый конец свесился назад.Гибкие оглобли упруго качнулись от тяжести тела. Изумруд покосился назад иувидел наездника, сидящего почти вплотную за его крупом, с ногами,вытянутыми вперед и растопыренными по оглоблям. Наездник, не торопясь,взял вожжи, односложно крикнул конюхам, и они разом отняли руки. Радуясьпредстоящему бегу, Изумруд рванулся было вперед, но, сдержанный сильнымируками, поднялся лишь немного на задних ногах, встряхнул шеей и широкой,редкой рысью выбежал из ворот на ипподром. Вдоль деревянного забора, образуя верстовой эллипс, шла широкая беговаядорожка из желтого песка, который был немного влажен и плотен и потомуприятно пружинился под ногами, возвращая им их давление. Острые следыкопыт и ровные, прямые полосы, оставляемые гуттаперчей шин, бороздилиленточку. Мимо протянулась трибуна, высокое деревянное здание в двести лошадиныхкорпусов длиною, где горой от земли до самой крыши, поддержанной тонкимистолбами, двигалась и гудела черная человеческая толпа. По легкому, чутьслышному шевелению вожжей Изумруд понял, что ему можно прибавить ходу, иблагодарно фыркнул. Он шел ровной машистой рысью, почти не колеблясь спиной, с вытянутойвперед и слегка привороченной к левой оглобле шеей, с прямо поднятоймордой. Благодаря редкому, хотя необыкновенно длинному шагу его бег издалине производил впечатления быстроты; казалось, что рысак меряет, неторопясь, дорогу прямыми, как циркуль, передними ногами, чутьпритрогиваясь концами копыт к земле. Это была настоящая американскаявыездка, в которой все сводится к тому, чтобы облегчить лошади дыхание иуменьшить сопротивление воздуха до последней степени, где устранены всененужные для бега движения, непроизводительно расходующие силу, и гдевнешняя красота форм приносится в жертву легкости, сухости, долгомудыханию и энергии бега, превращая лошадь в живую безукоризненную машину. Теперь, в антракте между двумя бегами, шла проминка лошадей, котораявсегда делается для того, чтобы открыть рысакам дыхание. Их много бежалово внешнем кругу по одному направлению с Изумрудом, а во внутреннем -навстречу. Серый, в темных яблоках, рослый беломордый рысак, чистойорловской породы, с крутой собранной шеей а с хвостом трубой, похожий наярмарочного коня, перегнал Изумруда. Он трясся на ходу жирной, широкой,уже потемневшей от пота грудью и сырыми пахами, откидывал передние ноги отколен вбок, и при каждом шаге у него звучно екала селезенка. Потом подошла сзади стройная, длиннотелая гнедая кобыла-метиска сжидкой темной гривой. Она была прекрасно выработана по той же американскойсистеме, как и Изумруд. Короткая холеная шерсть так и блестела на ней,переливаясь от движения мускулов под кожей. Пока наездники о чем-тоговорили, обе лошади шли некоторое время рядом. Изумруд обнюхал кобылу ихотел было заиграть на ходу, но англичанин не позволил, и он подчинился. Навстречу им пронесся полной рысью огромный вороной жеребец, весьобмотанный бинтами, наколенниками и подмышниками. Левая оглобля выступалау него прямо вперед на пол-аршина длиннее правой, а через кольцо,укрепленное над головой, проходил ремень стального оберчека, жестокоохватившего сверху и с обеих сторон нервный храп лошади. Изумруд и кобылаодновременно поглядели на него, и оба мгновенно оценили в нем рысаканеобыкновенной силы, быстроты и выносливости, но страшно упрямого, злого,самолюбивого и обидчивого. Следом за вороным пробежал до смешногомаленький, светло-серый нарядный жеребчик. Со стороны можно было подумать,что он мчится с невероятной скоростью: так часто топотал он ногами, таквысоко вскидывал их в коленях и такое усердное, деловитое выражение было вего подобранной шее с красивой маленькой головой. Изумруд толькопрезрительно скосил на него свой глаз и повел; одним ухом в его сторону. Другой наездник окончил разговор, громко и коротко засмеялся, точнопроржал, и пустил кобылу свободной рысью. Она без всякого усилия,спокойно, точно быстрота ее бега совсем от нее не зависела, отделилась отИзумруда и побежала вперед, плавно неся ровную, блестящую спину с едвазаметным темным ремешком вдоль хребта. Но тотчас же и Изумруда и ее обогнал и быстро кинул назад несшийсягалопом огненно-рыжий рысак с большим белым пятном на храпе. Он скакалчастыми длинными прыжками, то растягиваясь и пригибаясь к земле, то почтисоединяя на воздухе передние ноги с задними. Его наездник, откинувшисьназад всем телом, не сидел, а лежал на сиденье, повиснув на натянутыхвожжах. Изумруд заволновался и горячо метнулся в сторону, но англичаниннезаметно сдержал вожжи, и его руки, такие гибкие и чуткие к каждомудвижению лошади, вдруг стали точно железными. Около трибуны рыжий жеребец,успевший проскакать еще один круг, опять обогнал Изумруда. Он до сих порскакал, но теперь уже был в пене, с кровавыми глазами и дышал хрипло.Наездник, перегнувшись вперед, стегал его изо всех сил хлыстом вдольспины. Наконец конюхам удалось близ ворот пересечь ему дорогу и схватитьза вожжи и за узду у морды. Его свели с ипподрома, мокрого, задыхающегося,дрожащего, похудевшего в одну минуту. Изумруд сделал еще полкруга полной рысью, потом свернул на дорожку,пересекавшую поперек беговой плац, и через ворота въехал во двор.
5
На ипподроме несколько раз звонили. Мимо отворенных ворот изредкапроносились молнией бегущие рысаки, люди на трибунах вдруг принималиськричать и хлопать в ладоши. Изумруд в линии других рысаков часто шагалрядом с Назаром, мотая опущенною головой и пошевеливая ушами в полотняныхфутлярах. От проминки кровь весело и горячо струилась в его жилах, дыханиестановилось все глубже и свободнее, по мере того как отдыхало иохлаждалось его тело, - во всех мускулах чувствовалось нетерпеливоежелание бежать еще. Прошло с полчаса. На ипподроме опять зазвонили. Теперь наездник сел наамериканку без перчаток. У него были белые, широкие, волшебные руки,внушавшие Изумруду привязанность и страх. Англичанин неторопливо выехал на ипподром, откуда одна за другойсъезжали во двор лошади, окончившие проминку. На кругу остались толькоИзумруд и тот огромный вороной жеребец, который повстречался с ним напроездке. Трибуны сплошь от низу до верху чернели густей человеческойтолпой, и в этой черной массе бесчисленно, весело и беспорядочно светлелилица и руки, пестрели зонтики и шляпки и воздушно колебались белые листикипрограмм. Постепенно увеличивая ход и пробегая вдоль трибуны, Изумрудчувствовал, как тысяча глаз неотступно провожала его, и он ясно понимал,что эти глаза ждут от него быстрых движений, полного напряжения сил,могучего биения сердца, - и это понимание сообщало его мускулам счастливуюлегкость и кокетливую сжатость. Белый знакомый жеребец, на котором сиделверхом мальчик, скакал укороченным галопом рядом, справа. Ровной, размеренной рысью, чуть-чуть наклоняясь телом влево, Изумрудописал крутой заворот и стал подходить к столбу с красным кругом. Наипподроме коротко ударили в колокол. Англичанин едва заметно поправился насиденье, и руки его вдруг окрепли. "Теперь иди, но береги силы. Еще рано",- понял Изумруд и в знак того, что понял, обернул на секунду назад и опятьпоставил прямо свои тонкие, чуткие уши. Белый жеребец ровно скакал сбоку,немного позади. Изумруд слышал у себя около холки его свежее равномерноедыхание. Красный столб остался позади, еще один крутой поворот, дорожкавыпрямляется, вторая трибуна, приближаясь, чернеет и пестреет издалигудящей толпой и быстро растет с каждым шагом. "Еще! - позволяет наездник,- еще, еще!" Изумруд немного горячится и хочет сразу напрячь все свои силыв беге. "Можно ли?" - думает он. "Нет, еще рано, не волнуйся, - отвечают,успокаивая, волшебные руки. - Потом". Оба жеребца проходят призовые столбы секунда в секунду, но спротивоположных сторон диаметра, соединяющего обе трибуны. Легкоесопротивление туго натянутой нитки и быстрый разрыв ее на мгновениезаставляют Изумруда запрясть ушами, но он тотчас же забывает об этом, весьпоглощенный вниманием к чудесным рукам. "Еще немного! Не горячиться! Идтировно!" - приказывает наездник. Черная колеблющаяся трибуна проплываетмимо. Еще несколько десятков сажен, и все четверо - Изумруд, белыйжеребчик, англичанин и мальчик-поддужный, припавший, стоя на короткихстременах, к лошадиной гриве, - счастливо слаживаются в одно плотное,быстро несущееся тело, одухотворенное одной волей, одной красотой мощныхдвижений, одним ритмом, звучащим, как музыка. Та-та-та-та! - ровно и мерновыбивает ногами Изумруд. Тра-та, тра-та! - коротко и резко двоитподдужный. Еще один поворот, и бежит навстречу вторая трибуна. "Яприбавлю?" - спрашивает Изумруд. "Да, - отвечают руки, - но спокойно". Вторая трибуна проносится назад мимо глаз. Люди кричат что-то. Эторазвлекает Изумруда, он горячится, теряет ощущение вожжей и, на секундувыбившись из общего, наладившегося такта, делает четыре капризных скачка справой ноги. Но вожжи тотчас же становятся жесткими и, раздирая ему рот,скручивают шею вниз и ворочают голову направо. Теперь уже неловко скакатьс правой ноги. Изумруд сердится и не хочет переменить ногу, но наездник,поймав этот момент, повелительно и спокойно ставит лошадь на рысь. Трибунаосталась далеко позади, Изумруд опять входит в такт, и руки снова делаютсядружественно-мягкими. Изумруд чувствует свою вину и хочет усилить вдвоерысь. "Нет, нет, еще рано, - добродушно замечает наездник. - Мы успеем этопоправить. Ничего". Так они проходят в отличном согласии без сбоев еще круг и половину. Нои вороной сегодня в великолепном порядке. В то время, когда Изумрудразладился, он успел бросить его на шесть длин лошадиного тела, но теперьИзумруд набирает потерянное и у предпоследнего столба оказывается на три счетвертью секунды впереди. "Теперь можно. Иди!" - приказывает наездник.Изумруд прижимает уши и бросает всего один быстрый взгляд назад. Лицоангличанина все горит острым, решительным, прицеливающимся выражением,бритые губы сморщились нетерпеливой гримасой и обнажают желтые, большие,крепко стиснутые зубы. "Давай все, что можно! - приказывают вожжи в высокоподнятых руках. - Еще, еще!" И англичанин вдруг кричит громким вибрирующимголосом, повышающимся, как звук сирены: - О-э-э-э-эй! - Вот, вот, вот, вот!.. - пронзительно и звонко в такт бегу кричитмальчишка-поддужный. Теперь чувство темпа достигает самой высшей напряженности и держится накаком-то тонком волоске, вот-вот готовом порваться. Та-та-та-та! - ровноотпечатывают по земле ноги Изумруда. Трра-трра-трра! - слышится впередигалоп белого жеребца, увлекающего за собой Изумруда. В такт бегуколеблются гибкие оглобли, и в такт галопу подымается и опускается наседле мальчик, почти лежащий на шее у лошади. Воздух, бегущий навстречу, свистит в ушах и щекочет ноздри, из которыхпар бьет частыми большими струями. Дышать труднее, и коже становитсяжарко. Изумруд обегает последний заворот, наклоняясь вовнутрь его всемтелом. Трибуна вырастает, как живая, и от нее навстречу летиттысячеголосый рев, который пугает, волнует и радует Изумруда. У него нехватает больше рыси, и он уже хочет скакать, но эти удивительные рукипозади и умоляют, и приказывают, и успокаивают: "Милый, не скачи!.. Тольконе скачи!.. Вот так, вот так, вот так". И Изумруд, проносясь стремительномимо столба, разрывает контрольную нитку, даже не заметя этого. Крики,смех, аплодисменты водопадом низвергаются с трибуны. Белые листки афиш,зонтики, палки, шляпы кружатся и мелькают между движущимися липами ируками. Англичанин мягко бросает вожжи. "Кончено. Спасибо, милый!" -говорит Изумруду это движение, и он, с трудом сдерживая инерцию бега,переходит в шаг. В этот момент вороной жеребец только-только подходит ксвоему столбу на противоположной стороне, семью секундами позже. Англичанин, с трудом подымая затекшие ноги, тяжело спрыгивает самериканки и, сняв бархатное сиденье, идет с ним на весы. Подбежавшиеконюхи покрывают горячую спину Изумруда попоной и уводят на двор. Вслед имнесется гул человеческой толпы и длинный звонок из членской беседки.Легкая желтоватая пена падает с морды лошади на землю и на руки конюхов. Через несколько минут Изумруда, уже распряженного, приводят опять ктрибуне. Высокий человек в длинном пальто и новой блестящей шляпе,которого Изумруд часто видит у себя в конюшне, треплет его по шее и суетему на ладони в рот кусок сахару. Англичанин стоит тут же, в толпе, иулыбается, морщась и скаля длинные зубы. С Изумруда снимают попону иустанавливают его перед ящиком на трех ногах, покрытым черной материей,под которую прячется и что-то там делает господин в сером. Но вот люди свергаются с трибун черной рассыпающейся массой. Они теснообступают лошадь со всех сторон, и кричат, и машут руками, наклоняя близкодруг к другу красные, разгоряченные лица с блестящими глазами. Они чем-тонедовольны, тычут пальцами в ноги, в голову и в бока Изумруду,взъерошивают шерсть на левой стороне крупа, там, где стоит тавро, и опятькричат все разом. "Поддельная лошадь, фальшивый рысак, обман,мошенничество, деньги назад!" - слышит Изумруд и не понимает этих слов ибеспокойно шевелит ушами. "О чем они? - думает он с удивлением. - Ведь ятак хорошо бежал!" И на мгновение ему бросается в глаза лицо англичанина.Всегда такое спокойное, слегка насмешливое и твердое, оно теперь пылаетгневом. И вдруг англичанин кричит что-то высоким гортанным голосом,взмахивает быстро рукой, и звук пощечины сухо разрывает общий гомон.
6
Изумруда отвели домой, через три часа дали ему овса, а вечером, когдаего поили у колодца, он видел, как из-за забора подымалась желтая большаялуна, внушавшая ему темный ужас, А потом пошли скучные дни. Ни на прикидки, ни на проминки, ни на бега его не водили больше. Ноежедневно приходили незнакомые люди, много людей, и для них выводилиИзумруда на двор, где они рассматривали и ощупывали его на все лады,лазили ему в рот, скребли его шерсть пемзой и все кричали друг на друга. Потом-он помнил, как его однажды поздним вечером вывели из конюшни идолго вели по длинным, каменным, пустынным улицам, мимо домов сосвещенными окнами. Затем вокзал, темный трясущийся вагон, утомление идрожь в ногах от дальнего переезда, свистки паровозов, грохот рельсов,удушливый запах дыма, скучный свет качающегося фонаря. На одной станцииего выгрузили из вагона и долго везли незнакомой дорогой, средипросторных, голых осенних полей, мимо деревень, пока не привели внезнакомую конюшню и не заперли отдельно, вдали от других лошадей. Сначала он все вспоминал о бегах, о своем англичанине, о Ваське, оНазаре и об Онегине и часто видел их во сне, но с течением времени позабылобо всем. Его от кого-то прятали, и все его молодое, прекрасное телотомилось, тосковало и опускалось от бездействия. То и дело подъезжалиновые, незнакомые люди и снова толклись вокруг Изумруда, щупали и теребилиего и сердито бранились между собою. Иногда случайно Изумруд видел сквозь отворенную дверь других лошадей,ходивших и бегавших на воле, иногда он кричал им, негодуя и жалуясь. Нототчас же закрывали дверь, и опять скучно и одиноко тянулось время. Главным в этой конюшне был большеголовый, заспанный человек смаленькими черными глазками и тоненькими черными усами на жирном лице. Онказался совсем равнодушным к Изумруду, но тот чувствовал к нему непонятныйужас. И вот однажды, ранним утром, когда все конюхи спади, этот человектихонько, без малейшего шума, на цыпочках вошел к Изумруду, сам засыпалему овес в ясли и ушел. Изумруд немного удивился этому, но покорно сталесть. Овес был сладок, слегка горьковат и едок на вкус. "Странно, -подумал Изумруд, - я никогда не пробовал такого овса". И вдруг он почувствовал легкую резь в животе. Она пришла, потомпрекратилась и опять пришла сильнее прежнего и увеличивалась с каждойминутой. Наконец боль стала нестерпимой. Изумруд глухо застонал. Огненныеколеса завертелись перед его глазами, от внезапной слабости все его телостало мокрым и дряблым, ноги задрожали, подогнулись, и жеребец грохнулсяна пол. Он еще пробовал подняться, но мог встать только на одни передниеноги и опять валился на бок. Гудящий вихрь закружился у него в голове;проплыл англичанин, скаля по-лошадиному длинные зубы. Онегин пробежалмимо, выпятя свой верблюжий кадык и громко ржа. Какая-то сила неслаИзумруда беспощадно и стремительно глубоко вниз, в темную и холодную яму.Он уже не мог шевелиться. Судороги вдруг свели его ноги и шею и выгнули спину. Вся кожа на лошадизадрожала мелко и быстро и покрылась остро пахнувшей пеной. Желтый движущийся свет фонаря на миг резнул ему глаза и потух вместе сугасшим зрением. Ухо его еще уловило грубый человеческий окрик, но он ужене почувствовал, как его толкнули в бок каблуком. Потом все исчезло -навсегда.
1907
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!