ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Второе замужество

Полозова говорила в письме к подруге, что много обязана была мужу ВерыПавловны. Чтобы объяснить это, надобно сказать, что за человек был ее отец. Полозов был отставной ротмистр или штаб-ротмистр {153a}; на службе, пообычаю старого тогдашнего века, кутил и прокутил довольно большое родовоеимение. А когда прокутил, то остепенился и вышел в отставку, чтобы занятьсяустройством себе нового состояния. Собрав последние крохи, которыеоставались, он увидел у себя тысяч десять, - по тогдашнему на ассигнации, -пустился с ними в мелкую хлебную торговлю, стал брать всякие маленькиеподряды, хватался за всякое выгодное дело, приходившееся по его средствам, илет через десять имел изрядный капитал. С репутациею такого солидного иоборотливого человека, с чином своим и своею известною в тех местахфамилиею, он мог теперь выбирать какую ему угодно невесту из купеческихдочерей в двух губерниях, в которых шли его торговые дела, и выбрал оченьосновательно, - с полумиллионом (все на ассигнации) приданого. Тогда емубыло лет 5О, и это было лет за 2О слишком до того времени, как мы видим егодочь, вошедшую в дружбу с Верой Павловною. Приложивши такой большой куш ксвоим прежним деньгам, он повел дела уже в широком размере и лет черездесять после того был миллионером и на серебро, как тогда стали считать. Егожена умерла; она, привычная к провинциальной жизни, удерживала его отпереселения в Петербург; теперь он переехал в Петербург, пошел в гору ещебыстрее и лет еще через десять его считали в трех-четырех миллионах. Идевицы, и вдовы, молодые и старые, строили ему куры, но он не захотелжениться во второй раз, - отчасти потому, что сохранял верную привязанностьк памяти жены, а еще больше потому, что не хотел давать мачеху Кате, которуюочень любил. Полозов шел и шел в гору, - имел бы уж и не три-четыре миллиона, адесяток, если бы занялся откупами, но он имел к ним отвращение и считалчестными делами только подряды и поставки. Собраты по миллионерству смеялисьнад такою тонкостью подразличения и не были неправы; а он, хоть и былнеправ, но твердил свое: "коммерциею занимаюсь, грабежом не хочу богатеть".Но вот, за год или за полтора перед тем, как дочь его познакомилась с ВеройПавловною, явилось слишком ясное доказательство, что его коммерция мало чемотличалась от откупов по сущности дела, хоть и много отличалась по егопонятию. У него был огромный подряд, на холст ли, на провиант ли, насапожный ли товар, не знаю хорошенько, а он, становившийся с каждым годомупрямее и заносчивее и от лет, и от постоянной удачи, и от возрастающегоуважения к нему, поссорился с одним нужным человеком, погорячился, обругал,и штука стала выходить скверная. Сказали ему через неделю: "покорись", - "нехочу", - "лопнешь", - "а пусть, не хочу"; через месяц то же сказали, онотвечал то же, и точно: покориться - не покорился, а лопнуть - лопнул. Товарбыл забракован; кроме того, оказались какие-то провинности ли,злонамеренности ли, и все его три-четыре миллиона ухнули, и Полозов в 60 летостался нищий. То есть нищий перед недавним; но так, без сравнения снедавним, он жил хорошо: у него осталась доля в каком-то стеариновом заводе,и он, не вешая носа, сделался управляющим этого завода с хорошим жалованьем.Кроме того, уцелело какими-то судьбами несколько десятков тысяч. Если бытакие остатки остались у него лет 15 или хоть 10 тому назад, их было быдовольно, чтобы опять подняться в порядочную гору. Но имея за 60 лет,подниматься уж тяжело, и Полозов рассудил, что пробовать такую вещь поздно,не под силу. Он думал теперь только о том, чтобы поскорее устроить продажузавода, акции которого почти не давали дохода, кредита и дел которого нельзябыло поправить: он рассудил умно и успел растолковать другим главнымакционерам, что скорая продажа одно средство спасти деньги, похороненные вакциях. Еще думал он о том, чтобы пристроить замуж дочь. Но главное -продать завод, обратить все деньги в 5-процентные билеты, которые тогдапошли в моду, - и доживать век поспокойнее, вспоминая о прошлом величии,потерю которого вынес он бодро, сохранив и веселость и твердость.

II

Отец любил Катю, не давал ультравеликосветским гувернанткам слишкоммуштровать девушку: "это глупости", говорил он про всякие выправки талии,выправки манер и все тому подобное; а когда Кате было 15 лет, он дажесогласился с нею, что можно обойтись ей и без англичанки и без француженки.Тут Катя уже и вовсе отдохнула, ей стал полный простор в доме. А простор длянее значил тогда то, чтобы ей не мешали читать и мечтать. Подруг у ней былонемного, две-три близких, искателей руки без числа: ведь одна дочь уПолозова, страшно сказать: 4 миллиона {153б}! Но Катя читала и мечтала, а искатели руки оставались в отчаянии. А Катеуж было 17 лет. Так, читала и мечтала, и не влюблялась, но только стала онавдруг худеть, бледнеть и слегла.

III

Кирсанов не занимался практикою, но считал себя не вправе отказыватьсябывать на консилиумах. А в это время, - так через год после того, как онстал профессором, и за год перед тем, как повенчались они с Верою Павловною,- тузы петербургской практики стали уж очень много приглашать его наконсилиумы. Причин было две. Первая: оказалось, что точно, есть на светеКлод Бернар и живет в Париже. Один из тузов, ездивший неизвестно зачем сученою целью в Париж, собственными глазами видел Клода Бернара, как естьживого Клода Бернара, настоящего; отрекомендовался ему по чину, званию,орденам и знатным своим больным, и Клод Бернар, послушавши его с полчаса,сказал: "Напрасно вы приезжали в Париж изучать успехи медицины, вам незачембыло выезжать для этого из Петербурга"; туз принял это за аттестацию своихзанятий и, возвратившись в Петербург, произносил имя Клода Бернара не менее10 раз в сутки, прибавляя к нему не менее 5 раз "мой ученый друг" или "мойзнаменитый товарищ по науке". Как же после этого было не звать Кирсанова наконсилиумы? Нельзя не звать. А вторая причина была еще важнее: все тузывидели, что Кирсанов не станет отбивать практику, - не только не отбивает,даже по просьбе с насильствованием не берет. Известно, что у многихпрактикующих тузов такое заведение: если приближается неизбежный, по мнениютуза, карачун больному и по злонамеренному устроению судьбы нельзя сбытьбольного с рук ни водами, ни какою другою заграницею, то следует сбыть егона руки другому медику, - и туз готов тут, пожалуй, сам дать денег, тольковозьми. Кирсанов и по просьбе желающего бежать туза редко брал на себялеченье, - обыкновенно рекомендовал своих друзей, занимающихся практикою, асебе оставлял лишь немногие случаи, интересные в научном отношении. Как жене приглашать на консилиумы такого собрата, известного Клоду Бернару и неотбивающего практики? У Полозова-миллионера медиком был один из самых козырных тузов, и когдаКатерина Васильевна стала опасно больна, консилиумы долго составлялись всеиз тузов. Наконец, дело стало так плохо, что тузы решили: пригласитьКирсанова. Действительно, задача была трудная для тузов: нет никакой болезнив больной, а силы больной быстро падают. Надобно же отыскать болезнь;пользовавший врач придумал: atrophia nervorum "прекращение питания нервов";бывает ли на свете такая болезнь, или нет, мне неизвестно, но если бывает,то уж и я понимаю, что она должна быть неизлечима. А если, несмотря нанеизлечимость, все-таки лечить ее, то пусть лечит Кирсанов или кто другой изего приятелей - наглецов-мальчишек. Итак, новый консилиум, с Кирсановым. Исследовали, расспрашивалибольную; больная отвечала с готовностию, очень спокойно; но Кирсанов послепервых слов отстал от нее, и только смотрел, как исследовали и расспрашивалитузы; а когда они намаялись и ее измучили, сколько требует приличие в такихслучаях, и спросили Кирсанова: "Вы что находите, Александр Матвеич?", онсказал: "Я не довольно исследовал больную. Я останусь здесь. Это случайинтересный. Если будет нужно снова сделать консилиум, я скажу КарлуФедорычу" - то есть пользовавшему врачу, который просиял восторгом спасенияот своей atrophia nervorum. Когда разошлись, Кирсанов сел у постели больной. Больная насмешливоулыбнулась. - Жаль, что мы незнакомы с вами, - начал он: - медику нужно доверие; аможет быть, мне и удастся заслужить ваше. Они не понимают вашей болезни, тутнужна некоторая догадливость. Слушать вашу грудь, давать вам микстуры -совершенно напрасно. Нужно только одно: знать ваше положение и подуматьвместе, можно ли что-нибудь сделать. Вы будете помогать мне в этом? Больная молчала. - Вы не хотите говорить со мною? Больная молчала. - Вы, вероятно, даже хотите, чтоб я ушел. Я прошу увас только десять минут. Если через десять минут вы будете, как теперьнаходить, что мое присутствие бесполезно, я уйду. Вам известно, что у васнет никакого расстройства, кроме печали? Вам известно, что если этонравственное состояние ваше продлится, то через две-три недели, а может бытьи раньше, вас нельзя будет спасти? а быть может, вы и не проживете двухнедель? У вас ныне еще нет чахотки, но она очень, очень близка, и в вашилета, при таких условиях, она развивается необыкновенно быстро, можеткончаться в несколько дней. Больная молчала. - Вы не отвечаете. Но вы остались равнодушны. Значит, мои слова не былидля вас новостью. Тем, что вы молчите, вы отвечаете мне "да". Вы знаете, чтосделал бы на моем месте почти всякий другой? Он пошел бы говорить с вашимбатюшкою. Быть может, мой разговор с ним спас бы вас, но, если вам этого неугодно, я не сделаю этого. Почему? Я принимаю правило: против воли человекане следует делать ничего для него; свобода выше всего, даже и жизни.Поэтому, если вам не угодно, чтобы я узнал причину вашего очень опасногоположения, я не буду узнавать. Если вы скажете, что вы желаете умереть - ятолько попрошу вас объяснить мне причины этого желания; если они покажутсямне неосновательны, я все-таки не имею права мешать вам; если они покажутсямне основательны, я обязан помогать вам и готов. Я готов дать вам яд. Наэтих условиях, прошу вас, скажите мне причину вашей болезни. Больная молчала. - Вам не угодно отвечать. Я не имею права продолжать расспросов. Но ямогу просить у вас дозволения рассказать вам о себе самом то, что можетпослужить к увеличению доверия между нами? Да? благодарю вас. От чего бы тони было, но вы страдаете? Я также. Я страстно люблю женщину, которая даже незнает и никогда не должна узнать, что я люблю ее. Жалеете ли вы меня? Больная молчала, но слегка улыбнулась печально. - Вы молчите, но вы не могли скрыть, что эти мои слова несколько большезамечены были вами, чем прежние. Этого уже довольно: я вижу, что у вас и уменя одна причина страдания. Вам угодно умереть? Мне очень понятно это. Ноумереть от чахотки - это долго, это тяжело. Я готов помочь вам умереть, еслинельзя помочь ни в чем другом, - я говорю, что готов дать вам яд -прекрасный, убивающий быстро, без всяких страданий. Угодно вам на этомусловии дать мне средство узнать, действительно ли ваше положение такбезвыходно, как вам кажется? - Вы не обманете? - проговорила больная. - Посмотрите внимательно мне в глаза, - вы увидите, что не обману. Больная несколько времени колебалась. - Нет, все-таки я слишком мало знаю вас. - Другой, на моем месте, стал бы уже говорить, что чувство, от котороговы страдаете, хорошо. Я еще не скажу этого. Ваш батюшка знает о нем? Прошувас помнить, что я не буду говорить с ним без вашего разрешения. - Не знает. - Он любит вас? - Да. - Как вы думаете, что я скажу вам теперь? Вы говорите, он любит вас; яслышал, что он человек неглупый. Почему же вы думаете, что напраснооткрывать ему ваше чувство, что он не согласится? Если бы препятствие былотолько в бедности любимого вами человека, это не удержало бы вас от попыткиубедить вашего батюшку на согласие, - так я думаю. Значит, вы полагаете, чтоваш батюшка слишком дурного мнения о нем, - другой причины вашего молчанияперед батюшкою не может быть. Так? Больная молчала. - Видно, что я не ошибаюсь. Что я теперь думаю? Ваш батюшка - человекопытный в жизни, знающий людей; вы неопытны; если какой-нибудь человек емукажется дурен, вам - хорош, то, по всей вероятности, ошибаетесь вы, а не он.Вы видите, что я должен так думать. Хотите знать, почему я говорю вам такуюнеприятную вещь? Я скажу. Вы можете рассердиться на мои слова, почувствоватьнелюбовь ко мне за них, но все-таки вы скажете себе: он говорит то, чтодумает, не притворяется, не хочет меня обманывать. Я выигрываю в вашемдоверии. Правда ли, я говорю с вами честно? Больная колебалась, отвечать или нет. - Вы странный человек, доктор, - проговорила она, наконец. - Нет, не странный, а только не похожий на обманщика. Я прямо сказал,как думаю. Но это лишь мое предположение. Может быть, я и ошибаюсь. Дайтемне возможность узнать это. Назовите мне человека, к которому вы чувствуетерасположение. Тогда, - но опять, только если вы позволите, - я поговорю онем с вашим батюшкою. - Что же вы скажете ему? - Он близко знает его? - Да. - В таком случае я скажу ему, чтобы он согласился на ваш брак, только содним условием: назначить время свадьбы не сейчас, а через два-три месяца,чтобы вы имели время обдумать хладнокровно, не прав ли ваш батюшка. - Он не согласится. - Согласится, по всей вероятности. А если нет, я помогу вам, каксказал. Кирсанов долго говорил в этом роде. Наконец, добился того, что больнаясказала ему имя и разрешила говорить с ее отцом. Но сладить со стариком былоеще труднее, чем с нею. Полозов очень удивился, услышав, что упадок сил егодочери происходит от безнадежной любви; еще больше удивился, услышав имячеловека, в которого она влюблена, и твердо сказал: "Пусть лучше умирает,чем выходит за него. Смерть ее и для нее и для меня будет меньшее горе".Дело было очень трудное, тем больше, что Кирсанов, выслушав резоны Полозова,увидел, что правда действительно на стороне старика, а не дочери.

IV

Женихи сотнями увивались за наследницею громадного состояния; нообщество, толпившееся за обедами и на вечерах Полозова, было то обществослишком сомнительного типа, слишком сомнительного изящества, котороенаполняет залы всех подобных Полозову богачей, возвысившихся над более илименее приличным, не великосветским родным своим кругом, и не имеющих ниродства, ни связей в настоящем великосветском обществе, также более илименее приличном; они становятся кормителями пройдох и фатов, совершеннонеприличных уже и по внешности, не говоря о внутренних достоинствах. ПоэтомуКатерина Васильевна была заинтересована, когда в числе ее поклонниковпоявился настоящий светский человек, совершенно хорошего тона: он держалсебя так много изящнее всех других, говорил так много умнее и занимательнееих. Отец рано заметил, что она стала показывать ему предпочтение передостальными, и, человек дельный, решительный, твердый, тотчас же, какзаметил, объяснился с дочерью: "Друг мой, Катя, за тобою сильно ухаживаетСоловцов; остерегайся его: он очень дурной человек, совершенно бездушныйчеловек; ты с ним была бы так несчастна, что я желал бы лучше видеть тебяумершею, чем его женою, это было бы легче и для меня, и для тебя". КатеринаВасильевна любила отца, привыкла уважать его мнение: он никогда не стеснялее; она знала, что он говорит единственно по любви к ней; а главное, у нейбыл такой характер больше думать о желании тех, кто любит ее, чем о своихприхотях, она была из тех, которые любят говорить своим близким: "как выдумаете, так я и сделаю". Она отвечала отцу: "Соловцов мне нравится, но есливы находите, что для меня лучше удаляться от него, я так сделаю". Конечно,она не сделала бы и, по своему характеру - не лгать, - не сказала бы этого,если бы любила; но привязанность ее к Соловцову была еще очень слаба, почтиеще вовсе не существовала тогда: он был только занимательнее других для нее.Она стала холодна с ним; и может быть, все обошлось бы благополучно; ноотец, по своей горячности, пересолил; и очень немного пересолил, но ловкомуСоловцову было довольно и этого. Он видел, что ему надобно играть рольжертвы, как же найти предлог, чтобы стать жертвою? Полозов раз как-то сказалему колкость, Соловцов с достоинством и печалью в лице простился с ним,перестал бывать. Через неделю Катерина Васильевна получила от него страстноеи чрезвычайно смиренное письмо, в том смысле, что он никогда не надеялся еевзаимности, что для его счастия было довольно только видеть ее иногда, дажеи не говорить с нею, только видеть; что он жертвует и этим счастьем ивсе-таки счастлив, и несчастлив, и тому подобное, и никаких ни просьб, нижеланий. Он даже не просил ответа. Такие письма продолжали приходить и,наконец, подействовали. Но подействовали они не очень скоро; Катерина Васильевна в первое времяпо удалении Соловцова вовсе не была ни грустна, ни задумчива, а перед темона уже была холодна с ним, да и так спокойно приняла совет отцаостерегаться его. Поэтому, когда, месяца через два, она стала печальна,почему в бы мог отец сообразить, что тут замешан Соловцов, о котором он уж изабыл? - "Ты что-то грустна, Катя". - "Нет, я ничего; это так". Черезнеделю, через две старик уж спрашивает: "Да ты не больна ли, Катя?" - "Нет,ничего". - Еще недели через две старик уж говорит: - "Тебе надобно лечиться,Катя". Катя начинает лечиться, и старик совершенно успокоивается, потому чтодоктор не находит ничего опасного, а так только, слабость, некотороеизнурение, и очень основательно доказывает утомительность образа жизни,какой вела Катерина Васильевна в эту зиму - каждый день, вечер до двух, дотрех часов, а часто и до пяти. Это изнурение пройдет. Но оно не проходит, аувеличивается. Почему же Катерина Васильевна ничего не говорила отцу? - она былауверена, что это было бы напрасно: отец тогда сказал ей так твердо, а он неговорит даром. Он не любит высказывать о людях мнения, которое не твердо внем; и никогда не согласится на брак ее с человеком, которого считаетдурным. И вот Катерина Васильевна мечтала, мечтала, читая скромные, безнадежныеписьма Соловцова, и через полгода этого чтения была уж на шаг от чахотки. Аотец ни из одного слова ее не мог заметить, что болезнь происходит от дела,в котором отчасти виноват и он: дочь была нежна с ним, как и прежде. "Тынедовольна чем-нибудь?" - "Ничем, папа". - "Ты не огорчена ли чем-нибудь?" -"Нет, папа". - Да и видно, что нет; только уныла, но ведь это от слабости,от болезни. И доктор говорит: это от болезни. А отчего болезнь? Пока докторсчитал болезнь пустою, он довольствовался порицаниями танцев и корсетов, акогда он заметил опасность, то явилось "прекращение питания нервов",atrophia nervorum.

V

Но если практикующие тузы согласились, что у m-lle Полозовой atrophianervorum, развившаяся от изнурительного образа жизни при природнойнаклонности к мечтательности, задумчивости, то Кирсанову нечего было многоисследовать больную, чтобы видеть, что упадок сил происходит от какой-нибудьнравственной причины. Перед консилиумом пользующий медик объяснял ему всеотношения больной: семейных огорчений - никаких: отец и дочь очень хорошимежду собою. А между тем отец не знает причины расстройства, потому чтопользующий медик не знает; что ж это такое? Но ясно, что у девушки сильныйхарактер, если она так долго скрывала самое расстройство и если во все времяне дала отцу ни одного случая отгадать ее причину; виден сильный характер ив спокойном тоне ее ответов на консилиуме. Нет в ней никаких следовраздражения, она твердо переносит свою судьбу. Кирсанов увидел, что такаядевушка заслуживает, чтобы заняться ею, - нельзя ли помочь? Вмешательствопоказалось ему необходимо: конечно, так или иначе, и без него когда-нибудьдело разъяснится, но не будет ли это поздно? Чахотка очень близка, и тогданикакая заботливость уж не поможет.

Вот он бился с больною часа два и успел победить ее недоверчивость,узнал, в чем дело, и получил позволение говорить о нем с отцом.

Старик изумился, когда услышал от Кирсанова, что причина болезни егодочери любовь к Соловцову. Как же это? Катя тогда так холодно приняла советудаляться от него, оставалась так равнодушна, как он перестал бывать у них.Как же она умирает от любви к нему? Да и, вообще, можно ли умирать от любви?Такие экзальтированности не могли казаться правдоподобны человеку,привыкшему вести исключительно практическую жизнь, смотреть на все схолодным благоразумием. Долго возился с ним Кирсанов, он все говорил:"Фантазия ребенка, который помучится и забудет". Кирсанов объяснял,объяснял, наконец, растолковал ему, что именно потому-то и не забудет, аумирает, что ребенок. Полозов уломался, убедился, но вместо уступки ударилкулаком по столу и сказал с сосредоточенною решимостью: "Умрет, так умрет, -пусть умирает: это лучше, чем чтобы была несчастна. И для меня легче, и длянее легче!" Те самые слова, какие были сказаны за полгода дочери. КатеринаВасильевна на не ошибалась, думая, что напрасно говорить с ним.

- Да почему ж вы так упорствуете? Я очень верю, что он нехорошийчеловек; но неужели же уж такой дурной, что жизнь с ним хуже смерти? - Такой. В нем души нет: она у меня добрая, деликатная, а он гадкийразвратник. - И Полозов пустился описывать Соловцова, описал его так, чтоКирсанов не нашел, как возражать. Да и точно, как было не согласиться сПолозовым? Соловцов был тот самый Жан, который тогда, перед сватовствомСторешникова, после оперы, ужинал с ним, Сержем и Жюли. Это совершеннаяправда, что порядочной девушке гораздо лучше умереть, чем сделаться женоютакого человечка. Он загрязнит, заморозит, изъест своею мерзостью порядочнуюженщину: гораздо лучше умереть ей. Кирсанов задумался на несколько минут. - Нет, - потом проговорил он: - что ж я в самом деле поддался вашемуувлечению? Это дело безопасное именно потому, что он так дурен. Она не можетэтого не увидеть, только дайте ей время всмотреться спокойно. - Он сталнастойчиво развивать Полозову свой план, который высказывал его дочери ещетолько как свое предположение, может быть, и не верное, что она самаоткажется от любимого человека, если он действительно дурен. Теперь он вэтом был совершенно уверен, потому что любимый человек был очень дурен. - Я не буду говорить вам, что брак не представляет такой страшнойважности, если смотреть на него хладнокровно: когда жена несчастна, почему жей не разойтись с мужем? Вы считаете это недозволительным, ваша дочьвоспитана в таких же понятиях, для вас и для нее это, действительно,безвозвратная потеря, и прежде, чем она перевоспитается, она с такимчеловеком измучится до смерти, которая хуже, чем от чахотки. Но надобновзять дело с другой стороны. Почему вы не надеетесь на рассудок вашейдочери? Ведь она не сумасшедшая? Всегда рассчитывайте на рассудок, толькодавайте ему действовать свободно, он никогда не изменит в справедливом деле.Вы сами виноваты, что связали его в вашей дочери, развяжите его, и онпереведет ее на вашу сторону, когда правда на вашей стороне. Страстьослепляет, когда встречает препятствия; отстраните их, и ваша дочь станетблагоразумна. Дайте ей свободу любить или не любить, и она увидит, стоит лиэтот человек ее любви. Пусть он будет ее женихом, и через несколько времениона откажет ему сама. Такая манера смотреть на вещи была слишком нова для Полозова. Он резкоотвечал, что в такие вздоры не верит, что слишком хорошо знает жизнь, чтовидал слишком много примеров безрассудства людей, чтобы полагаться на ихрассудок; а тем смешнее полагаться на рассудок 17-летней девочки. НапрасноКирсанов возражал, что безрассудства делаются только в двух случаях: илисгоряча, в минутном порыве, или когда человек не имеет свободы, раздражаетсясопротивлением. Такие понятия были совершенною тарабарщиною для Полозова. -"Она безумная; глупо вверять такому ребенку его судьбу; пусть лучше умрет":с этих пунктов никак нельзя было сбить его. Конечно, как ни тверды мысли человека, находящегося в заблуждении, ноесли другой человек, более развитый, более знающий, лучше понимающий дело,будет постоянно работать над тем, чтобы вывесть его из заблуждения,заблуждение не устоит. Так; но сколько времени возьмет логическая борьба сним? Конечно, и нынешний разговор не останется без результата; хотя теперь инезаметно никакого влияния его на Полозова, старик все-таки начнетзадумываться над словами Кирсанова - это неизбежно; и если продолжать с нимтакие разговоры, он одумается. Но он горд своею опытностью, считает себянеошибающимся, он тверд и упрям; урезонить его словами можно, без сомнения,но не скоро. А всякая отсрочка опасна; долгая отсрочка, наверное, гибельна;а долгая отсрочка неизбежна при методическом способе разумной борьбы с ним. Надобно прибегнуть к радикальному средству. Оно рискованно, это правда;но при нем только риск, а без него верная гибель. И риск в нем вовсе не таквелик на самом деле, как покажется человеку, менее твердому в своих понятияхо законах жизни, чем он, Кирсанов. Риск вовсе не велик. Но серьезен. Из всейлотереи только один билет проигрышный. Нет никакой вероятности, чтобывынулся он, но если вынется? Кто идет на риск, должен быть готов неморгнуть, если вынется проигрыш. Кирсанов видел спокойную, молчаливуютвердость девушки и был уверен в ней. Но вправе ли он подвергать ее риску?Конечно, да. Теперь из 100 шансов только один, что она не погубит в этомделе своего здоровья, более половины шансов, что она погибнет быстро; а тутиз тысячи шансов один будет против нее. Пусть же она рискует в лотерею,повидимому, более страшную, потому что более быструю, но, в сущности,несравненно менее опасную. - Хорошо, - сказал Кирсанов: - вы не хотите вылечить ее темисредствами, которые в вашей власти; я буду лечить ее своими. Завтра и соберуопять консилиум. Возвратившись к больной, он сказал ей, что отец упрям, - упрямее, чемждал он, что надобно будет действовать против него крутым образом. - Нет, ничто не поможет, - грустно сказала больная. - Вы уверены в этом? - Да. - Вы готовы к смерти? - Да. - Что, если я решусь подвергнуть вас риску умереть? Я говорил вам обэтом вскользь, чтобы выиграть ваше доверие, показать, что я на все согласен,что будет нужно для вас; теперь говорю положительно. Что, если придется датьвам яд? - Я давно вижу, что моя смерть неизбежна, что мне осталось жить немногодней. - А если завтра поутру? - Тем лучше. - Она говорила совершенно спокойно. - Когда остается односпасение - призвать себе в опору решимость на смерть, эта опора почти всегдавыручит. Если скажешь: "уступай, или я умру" - почти всегда уступят; но,знаете, шутить таким великим принципом не следует; да и нельзя унижатьсвоего достоинства, если не уступят, то уж и надобно умереть. Он объяснил ейплан, очень понятный уж и из этих рассуждений.

VI

Конечно, в других таких случаях Кирсанов и не подумал бы прибегать кподобному риску. Гораздо проще: увезти девушку из дому, и пусть онавенчается, с кем хочет. Но тут дело запутывалось понятиями девушки исвойствами человека, которого она любила. При своих понятиях о неразрывностижены с мужем она стала бы держаться за дрянного человека, когда бы уж иувидела, что жизнь с ним - мучение. Соединить ее с ним - хуже, чем убить.Потому и оставалось одно средство - убить или дать возможность образумиться. На другой день собрался консилиум из самых высоких знаменитостейвеликосветской медицинской практики, было целых пять человек, самыхважнейших: нельзя, чем же действовать на Полозова? Нужно, чтобы приговор былбезапелляционный в его глазах. Кирсанов говорил, - они важно слушали, что онговорил, тому все важно поддакнули, - иначе нельзя, потому что, помните,есть на свете Клод Бернар и живет в Париже, да и кроме того, Кирсановговорит такие вещи, которых - а черт бы побрал этих мальчишек! - и непоймешь: как же не поддакивать? Кирсанов сказал, что он очень внимательно исследовал больную исовершенно согласен с Карлом Федорычем, что болезнь неизлечима; а агония вэтой болезни - мучительна; да и вообще, каждый лишний час, проживаемыйбольною, лишний час страдания; поэтому он считает обязанностью консилиумасоставить определение, что, по человеколюбию, следует прекратить страданиябольной приемом морфия, от которого она уж не проснулась бы. С такимнапутствием он повел консилиум вновь исследовать больную, чтобы принять илиотвергнуть это мнение. Консилиум исследовал, хлопая глазами под градом, чортзнает, каких непонятных разъяснений Кирсанова, возвратился в прежний,далекий от комнаты больной, зал и положил: прекратить страдания больнойсмертельным приемом морфия. Когда составили определение, Кирсанов позвонил слугу и попросил егопозвать Полозова в зал консилиума. Полозов вошел. Важнейший из мудрецов,приличным грустно-торжественным языком и величественно-мрачным голосомобъявил ему постановление консилиума. Полозова хватило, как обухом по лбу. Ждать смерти, хоть скоро, нонеизбежно, скоро ли, да и наверное ли? и услышать: через полчаса ее не будетв живых - две вещи совершенно разные. Кирсанов смотрел на Полозова снапряженным вниманием: он был совершенно уверен в эффекте, но все-таки делобыло возбуждающее нервы; минуты две старик молчал, ошеломленный: - "Не надо!Она умирает от моего упрямства! Я на все согласен! Выздоровеет ли она?" -"Конечно", - сказал Кирсанов. Знаменитости сильно рассердились бы, если б имели время рассердиться,то есть, переглянувшись, увидеть, что, дескать, моим товарищам тоже, как имне, понятно, что я был куклою в руках этого мальчишки, но Кирсанов не далникому заняться этим наблюдением того, "как другие на меня смотрят".Кирсанов, сказав слуге, чтобы вывести осевшего Полозова, уже благодарил ихза проницательность, с какою они отгадали его намерение, поняли, что причинаболезни нравственное страдание, что нужно запугать упрямца, который иначедействительно погубил бы дочь. Знаменитости разъехались, каждая довольнаятем, что ученость и проницательность ее засвидетельствована перед всемиостальными. Наскоро дав им аттестацию, Кирсанов пошел сказать больной, что делоудалось. Она при первых его словах схватила его руку, и он едва успелвырвать, чтоб она не поцеловала ее. "Но я не скоро пущу к вам вашего батюшкуобъявить вам то же самое, - сказал он: - он у меня прежде прослушает лекциюо том, как ему держать себя". Он сказал ей, что он будет внушать ее отцу ичто не отстанет от него, пока не внушит ему этого основательно. Потрясенный эффектом консилиума, старик много оселся и смотрел наКирсанова уж не теми глазами, как вчера, а такими, как некогда МарьяАлексевна на Лопухова, когда Лопухов снился ей в виде пошедшего по откупнойчасти. Вчера Полозову все представлялась натуральная мысль: "я постарше тебяи поопытней, да и нет никого на свете умнее меня; а тебя, молокосос и голыш,мне и подавно не приходится слушать, когда я своим умом нажил 2 миллиона(точно, в сущности, было только 2, а не 4) - наживи-ка ты, тогда и говори",а теперь он думал: - "экой медведь, как поворотил; умеет ломать", и чемдальше говорил он с Кирсановым, тем живее рисовалась ему, в прибавок кмедведю, другая картина, старое забытое воспоминание из гусарской жизни:берейтор Захарченко сидит на "Громобое" {154} (тогда еще были в ходу убарышень, а от них отчасти и между господами кавалерами, военными истатскими, баллады Жуковского), и "Громобой" хорошо вытанцовывает подЗахарченкой, только губы у "Громобоя" сильно порваны, в кровь. Полозову былоотчасти страшновато слышать, как отвечает Кирсанов на его первый вопрос: - Неужели вы в самом деле дали бы ей смертельный прием? - Еще бы! разумеется, - совершенно холодно отвечал Кирсанов. "Что за разбойник! Говорит, как повар о зарезанной курице". - И у вас достало бы духа? - Еще бы на это не достало, - что ж бы я за тряпка был! - Вы страшный человек! - повторял Полозов. - Это значит, что вы еще не видывали страшных людей, - сснисходительной улыбкой отвечал Кирсанов, думая про себя: "показать бы тебеРахметова". - Но как же вы повертывали всех этих медиков! - Будто трудно повертывать таких людей! - с легкою гримасою отвечалКирсанов. Полозову вспомнился Захарченко, говорящий штаб-ротмистру Волынову:"Этого-то вислоухого привели мне объезжать, ваше благородие? Зазорно мне нанего садиться-то". Прекратив бесконечные все те же вопросы Полозова, Кирсанов началвнушение, как ему следует держать себя. - Помните, что человек может рассуждать только тогда, когда емусовершенно не мешают, что он не горячится только тогда, когда его нераздражают; что он не дорожит своими фантазиями только тогда, когда их унего не отнимают, дают ему самому рассмотреть, хороши ли они. Если Соловцовтак дурен, как вы описываете, - и я этому совершенно верю, - ваша дочь самарассмотрит это; но только когда вы не станете мешать, не будете возбуждать вней мысли, что вы как-нибудь интригуете против него, стараетесь расстроитьих. Одно ваше слово, враждебное ему, испортит дело на две недели, несколькослов - навсегда. Вы должны держаться совершенно в стороне. Направление былоприправляемо такими доводами: "Легко заставить вас сделать то, чего вы нехотите? а вот я заставил же; значит, понимаю, как надобно браться за дело;так уж поверьте, как я говорю, так и надо делать. Что я говорю, то знаю, вытолько слушайтесь". С такими людьми, как тогдашний Полозов, нельзя иначедействовать, как нахрапом, наступая на горло. Полозов вымуштровался, обещалдержать себя, как ему говорят. Но, убедившись, что Кирсанов говорит дело ичто надо его слушаться, Полозов все еще не мог взять в толк, что ж это зачеловек: он на его стороне, и вместе на стороне дочери; он заставляет егопокориться дочери и хочет, чтобы дочь изменила свою волю: как примирить это? - Очень просто, я хочу, чтобы вы не мешали ей стать рассудительною,только. Полозов написал к Соловцову записку, в которой просил его пожаловать ксебе по очень важному делу; вечером Соловцов явился, произвел нежное, нополное достоинства объяснение со стариком, был объявлен женихом, с тем, чтосвадьба через три месяца.

VII

Кирсанов не мог бросить дела: надобно было и помогать КатеринеВасильевне поскорее выйти из ослепления, а еще больше надобно было наблюдатьза ее отцом, поддерживать его в верности принятому методу невмешательства.Но он почел неудобным быть у Полозовых в первые дни после кризиса: КатеринаВасильевна, конечно, еще находится в экзальтации; если он увидит (чего иследует непременно ждать), что жених - дрянь, то и его молчаливоенедовольство женихом, не только прямой отзыв, принесет вред, подновитэкзальтацию. Кирсанов заехал недели через полторы, и поутру, чтобы не прямосамому искать встречи с женихом, а получить на это согласие КатериныВасильевны. Катерина Васильевна уж очень поправилась, была еще очень худа ибледна, но совершенно здорова, хоть и хлопотал над прописываньем лекарствзнаменитый прежний медик, которому Кирсанов опять сдал ее, сказав: "лечитесьу него; теперь никакие его снадобья не повредят вам, хоть бы вы и сталипринимать их". Катерина Васильевна встретила Кирсанова с восторгом, ноудивленными глазами посмотрела на него, когда он сказал, зачем приехал. - Вы спасли мне жизнь, - и вам нужно мое разрешение, чтобы бывать унас! - Но мое посещение при нем могло бы вам показаться попыткоювмешательства в ваши отношения без вашего согласия. Вы знаете мое правило:не делать ничего без воли человека, в пользу которого я хотел быдействовать. Приехав на другой или третий день вечером, Кирсанов нашел жениха точнотаким, каким описывал Полозов, а Полозова нашел удовлетворительным:вышколенный старик не мешал дочери. Кирсанов просидел вечер, ничем непоказывая своего мнения о женихе, и, прощаясь с Катериною Васильевною, несделал никакого намека на то, как он понравился ему. Этого было уже довольно, чтобы возбудить ее любопытство и сомнение. Надругой день в ней беспрестанно возобновлялась мысль: "Кирсанов не сказал мнени слова о нем. Если б он произвел хорошее впечатление на Кирсанова,Кирсанов сказал бы мне это. Неужели он ему не понравился? Что ж могло непонравиться Кирсанову в нем?" Когда вечером приехал жених, она всматриваласьв его обращение, вдумывалась в его слова. Она говорила себе, зачем делаетэто: чтобы доказать себе, что Кирсанов не должен был, не мог найти никакихнедостатков в нем. Это и было так. Но надобность доказывать себе, что влюбимом человеке нет недостатков, уже ведет к тому, что они скоро будутзамечены. Через несколько дней Кирсанов был опять и опять не сказал ей ни слова отом, как понравился ему жених. На этот раз она уже не выдержала и в концевечера сказала: - Ваше мнение? Что же вы молчите? - Я не знаю, угодно ли будет вам выслушать мое мнение, и не знаю, будетли оно сочтено вами за беспристрастное. - Он вам не нравится? Кирсанов промолчал. - Он вам не нравится? - Я этого не говорил. - Это видно. Почему ж он вам не нравится? - Я буду ждать, когда будет видно и то, почему он мне не нравится. На следующий вечер Катерина Васильевна еще внимательнее всматривалась вСоловцова. "В нем все хорошо; Кирсанов несправедлив; но почему ж я не могузаметить, что в нем не нравится Кирсанову?" Она досадовала на свое неуменьенаблюдать, думала: "Неужели ж я так проста?" В ней было возбуждено самолюбиев направлении, самом опасном жениху. Когда Кирсанов опять приехал через несколько дней, он уже заметилвозможность действовать сильнее. До сих пор он избегал разговоров сСоловцовым, чтобы не встревожить Катерину Васильевну преждевременнымвмешательством. Теперь он сел в группе, которая была около нее и Соловцова,стал заводить разговор о вещах, по которым выказывался бы характерСоловцова, вовлекал его в разговор. Шел разговор о богатстве, и КатеринеВасильевне показалось, что Соловцов слишком занят мыслями о богатстве; шелразговор о женщинах, - ей показалось, что Соловцов говорит о них слишкомлегко; шел разговор о семейной жизни, - она напрасно усиливалась выгнать измысли впечатление, что, может быть, жене было бы холодно и тяжело жить стаким мужем. Кризис произошел. Катерина Васильевна долго не могла заснуть, всеплакала - от досады на себя за то, что обижает Соловцова такими мыслями онем. "Нет, он не холодный человек; он не презирает женщин; он любит меня, ане мое богатство". Если б эти возражения были ответом на слова другого, ониупрямо держались бы в ее уме. Но она возражала самой себе; а против тойистины, которую сам нашел, долго не устоишь,- она своя, родная; в ней нельзязаподозрить никакой хитрости. На следующий вечер Катерина Васильевна ужесама испытывала Соловцова, как вчера испытывал его Кирсанов. Она говориласебе, что только хочет убедиться, что напрасно обижает его, но сама жечувствовала, что в ней уже недоверие к нему. И опять долго не могла заснуть,но досадовала уже на него: зачем он говорил так, что не успокоил еесомнений, а только подкрепил их? Досадовала и на себя; но в этой досаде ужеясно проглядывал мотив: "Как я могла быть так слепа?" Понятно, что через день, через два она исключительно была занятастрахом от мысли: "скоро я потеряю возможность поправить свою ошибку, еслиошибалась в нем". Когда Кирсанов приехал в следующий раз, он увидел, что может говорить снею. - Вы доспрашивались моего мнения о нем, - сказал он, - оно не такважно, как ваше. Что _вы_ думаете о нем? Теперь она молчала. - Я не смею допытываться, - сказал он, заговорил о другом и скороотошел. Но через полчаса она сама подошла к нему: - Дайте же мне совет: вы видите, мои мысли колеблются. - Зачем же вам нужен чужой совет, когда вы сами знаете, что надобноделать, если мысли колеблются. - Ждать, пока они перестанут колебаться? - Как вы сами знаете. - Я отложу свадьбу. - Почему ж не отложить, когда вы находите это лучшим. - Но как он примет это? - Когда вы увидите, как он примет это, тогда опять подумайте, что будетлучше. - Но мне тяжело сказать ему это. - Если так, поручите вашему батюшке, чтоб он сказал ему это. - Я не хочу прятаться за другого. Я скажу сама. - Если чувствуете силу сказать сама, то это, конечно, гораздо лучше. Разумеется, с другими, например, с Верою Павловною, не годилось вестидело так медленно. Но каждый темперамент имеет свои особые требования: еслигорячий человек раздражается медленною систематичностью, то тихий человеквозмущается крутою резкостью. Успех объяснения Катерины Васильевны с женихом превзошел надеждыКирсанова, который думал, что Соловцов сумеет соблюсти расчет, протянет делопокорностью и кроткими мольбами. Нет, при всей своей выдержанности, Соловцовне сдержал себя, увидев, что огромное богатство ускользает из его рук, и самупустил слабые шансы, остававшиеся ему. Он рассыпался резкими жалобами наПолозова, которого назвал интригующим против него; говорил КатеринеВасильевне, что она дает отцу слишком много власти над собою, боится его,действует теперь по его приказанию. А Полозов еще и не знал о решении дочериотложить свадьбу; дочь постоянно чувствовала, что он оставляет ей полнуюсвободу. Упреки отцу и огорчили ее своею несправедливостью, и оскорбили тем,что в них выказывался взгляд Соловцова на нее, как на существо, лишенноеволи и характера. - Вы, кажется, считаете меня игрушкою в руках других? - Да, - сказал он в раздражении. - Я готовилась умереть, не думая об отце, и вы не понимаете этого! Сэтой минуты все Кончено между нами, - сказала она и быстро ушла из комнаты.

VIII

После этой истории Катерина Васильевна долго была грустна; но грустьее, развившаяся по этому случаю, относилась уже не к этому частному случаю.Есть такие характеры, для которых частный факт сам по себе мало интересен,служит только возбуждением к общим мыслям, которые действуют на них гораздосильнее. Если у таких людей ум замечательно силен, они становятсяпреобразователями общих идей, а в старину делались великими философами:Кант, Фихте, Гегель {155} не разработали никакого частного вопроса, им былоэто скучно. Это, конечно, только о мужчинах: у женщин ведь и не бываетсильного ума, по-нынешнему, - им, видите ли, природа отказала в этом, какотказала кузнецам в нежном цвете лица, портным - в стройности стана,сапожникам - в тонком обонянии, - это все природа. Потому и между женщинамине бывает людей великого ума. Люди очень слабого ума с таким направлениемхарактера бывают флегматичны до бесчувственности. Люди обыкновенного умабывают расположены к задумчивости, к тихой жизни и вообще наклонны мечтать.Это еще не значит, что они фантазеры: у многих воображение слабо, и они людиочень положительные, они просто любят тихую задумчивость. Катерина Васильевна влюбилась в Соловцова за его письма; она умирала отлюбви, основывавшейся только на ее мечтах. Уж из этого видно, что она былатогда настроена очень романически. А шумная жизнь пошлого общества,наполнявшего дом Полозовых, вовсе не располагала к экзальтированнойидеальности. Значит, эта черта происходила из собственной ее натуры. Еедавно тяготил шум; она любила читать и мечтать. Теперь ее стало тяготить исамое богатство, не только шум его. Не нужно считать ее за это чувствонеобыкновенною натурою: оно знакомо всем богатым женщинам скромного и тихогохарактера. В ней оно только развилось раньше обыкновенного, потому что ранополучила она сильный урок. "Кому я могу верить? чему я могу верить?" - спрашивала она себя послеистории с Соловцовым и видела: никому, ничему. Богатство ее отца притягивалоиз всего города жадность к деньгам, хитрость, обман. Она была окруженакорыстолюбцами, лжецами, льстецами; каждое слово, которое говорилось ей,было рассчитано по миллионам ее отца. Ее мысли становились все серьезнее. Ее стали занимать общие вопросы обогатстве, которое так мешало ей, о бедности, которая так мучит других. Отецдавал ей довольно много денег на булавки, она, как и всякая добрая женщина,помогала бедным. Но она читала и думала, и стала замечать, что такая помощь,которую оказывает она, приносит гораздо меньше пользы, чем следовало бы. Онастала видеть, что слишком много ее обманывают притворные или дрянныебедняки: что и людям, достойным помощи, умеющим пользоваться даннымиденьгами, эти деньги почти никогда не приносят прочной пользы: на времявыведут их из беды, а через полгода, через год эти люди опять в такой жебеде. Она стала думать: "зачем это богатство, которое так портит людей? иотчего эта неотступность бедности от бедных? и отчего видит она так многобедных, которые так же безрассудны и дурны, как богатые?" Она была мечтательница, но мечты ее были тихи, как ее характер, и в нихбыло так же мало блеска, как в ней самой. Ее любимым поэтом был Жорж-Занд;но она не воображала себя ни Лелиею, ни Индианою, ни Кавальканти, ни дажеКонсуэло, она в своих мечтах была Жанною, но чаще всего Женевьевою {156}.Женевьева была ее любимая героиня. Вот она ходит по полю и собирает цветы,которые будут служить образцами для ее работы, вот она встречает Андре, -такие тихие свидания! Вот они замечают, что любят друг друга; это были еемечты, о которых она сама знала, что они только мечты. Но она любила мечтатьо том, как завидна судьба мисс Найтингель {157}, этой тихой, скромнойдевушки, о которой никто не знает ничего, о которой нечего знать, крометого, за что она любимица всей Англии: молода ли она? богата ли она, илибедна? счастлива ли она сама, или несчастна? об этом никто не говорит, этомникто не думает, все только благословляют девушку, которая былаангелом-утешителем в английских гошпиталях Крыма и Скутари {158}, и поокончании войны, вернувшись на родину с сотнями спасенных ею, продолжаетзаботиться о больных... Это были мечты, исполнения которых желала быКатерина Васильевна. Дальше мыслей о Женевьеве и мисс Найтингель не уносилаее фантазия. Можно ли сказать, что умней была фантазия? и можно ли назватьее мечтательницею? Женевьева в шумном, пошлом обществе пройдох и плохих фатов, миссНайтингель в праздной роскоши, могла ли она не скучать и не грустить? ПотомуКатерина Васильевна была едва ли не больше обрадована, чем огорчена, когдаотец ее разорился. Ей было жалко видеть его, ставшего стариком из крепкого,еще не старого человека; было жалко и того, что средства ее помогать другимслишком уменьшились; было на первый раз обидно увидеть пренебрежение толпы,извивавшейся и изгибавшейся перед ее отцом и ею. Но было и отрадно, чтопошлая, скучная, гадкая толпа покинула их, перестала стеснять ее жизнь,возмущать ее своею фальшивостью и низостью; ей стало так свободно теперь.Явилась и надежда на счастье: "теперь если в ком я найду привязанность, тобудет привязанность ко мне, а не к миллионам моего отца".

IX

Полозову хотелось устроить продажу стеаринового завода, в котором онимел пай и которым управлял. Через полгода, или больше, усердных поисков оннашел покупщика. На визитных карточках покупщика было написано CharlesBeaumont, но произносилось это не Шарль Бомон, как прочли бы незнающие, аЧарльз Бьюмонт; и натурально, что произносилось так: покупщик был агентлондонской фирмы Ходчсона, Лотера и К по закупке сала и стеарина. Завод немог идти при жалком финансовом и административном состоянии своегоакционерного общества; но в руках сильной фирмы он должен был дать большиевыгоды: затратив на него 500-600 тысяч, она могла рассчитывать на 100 000руб. дохода. Агент был человек добросовестный: внимательно осмотрел завод,подробно разобрал его книги, прежде чем посоветовал фирме покупку; потомначались переговоры с обществом о продаже завода и тянулись очень долго понатуре наших акционерных обществ, с которыми соскучились бы даже терпеливыегреки, не скучавшие десять лет осаждать Трою {159}. А Полозов все это времяухаживал за агентом, по старинной привычке обращения с нужными людьми, и всеприглашал его к себе обедать. Агент сторонился от ухаживаний и долгоотказывался от обедов; но однажды, слишком долго засидевшись в переговорах справлением общества, уставши и проголодавшись, согласился пойти обедать кПолозову, жившему на той же лестнице.

X

Чарльз Бьюмонт, как и следует всякому Чарльзу, Джону, Джемсу, Вильяму,не был охотник пускаться в интимности и личные излияния; но когда егоспрашивали, рассказывал свою историю не многословно, но очень отчетливо.Семейство его, говорил он, было родом из Канады; точно, в Канаде чуть ли неполовину населения составляют потомки французских колонистов; его семействоиз них-то и было, потому-то и фамилия у него была французского фасона, да илицом он походил все-таки скорее на француза, чем на англичанина или янки.Но, продолжал он, его дед переехал из окрестностей Квебека в Нью-йорк; и этобывает. Во время этого переселения его отец был еще ребенком. Потом,разумеется, вырос и стал взрослым мужчиною; а в это время какому-то богачу ипрогрессисту в сельском хозяйстве вздумалось устроить у себя на южном берегуКрыма, вместо виноградников, хлопчато-бумажные плантации; он и поручилкому-то достать ему управляющего из Северной Америки: ему и достали ДжемсаБьюмонта, канадского уроженца, нью-йоркского жителя, то есть настолько верстне видывавшего хлопчатобумажных плантаций, насколько мы с вами, читатель, невидывали из своего Петербурга или Курска гору Арарат; это уж всегда такбывает с подобными прогрессистами. Правда, дело нисколько не испортилось отсовершенного незнакомства американского управляющего с хлопчатобумажнымплантаторством, потому что разводить хлопчатобумажник в Крыму то же самое,что в Петербурге виноград. Но когда оказалось это, американский управляющийбыл отпущен с хлопчатобумажного ведомства и попал винокуром на завод втамбовской губернии, дожил тут почти весь свой век, тут прижил сына Чарльза,а вскоре после того похоронил жену. Годам к 65-ти, накопивши несколько денегна дряхлые годы, он вздумал вернуться в Америку и вернулся. Чарльзу былотогда лет 20. Когда отец умер, Чарльз захотел возвратиться в Россию, потомучто, родившись и прожив до 20 лет в деревне Тамбовской губернии, чувствовалсебя русским. Он с отцом жил в Нью-йорке и служил клерком в одной купеческойконторе. Когда отец умер, он перешел в нью-йоркскую контору лондонской фирмыХодчсона, Лотера и К, зная, что она имеет дела с Петербургом, и когда успелхорошо зарекомендовать себя, то и выразил желание получить место в России,объяснивши, что он Россию знает как свою родину. Иметь такого служащего вРоссии, разумеется, было выгодно для фирмы, его перевели в лондонскуюконтору на испытание, испытали, и вот, с полгода времени до обеда у Полозоваон приехал в Петербург агентом фирмы по сальной и стеариновой части, сжалованьем в 500 фунтов. Совершенно сообразно этой истории, Бьюмонт,родившийся и до 20 лет живший в Тамбовской губернии, с одним толькоамериканцем или англичанином на 20 или 50 или 100 верст кругом, с своимотцом, который целый день был на заводе, сообразно этой истории, ЧарльзБьюмонт говорил по-русски, как чистый русский, а по-английски - бойко,хорошо, но все-таки не совершенно чисто, как следует человеку, уже только взрелые годы прожившему несколько лет в стране английского языка.

XI

Бьюмонт увидел себя за обедом только втроем со стариком и очень милою,несколько задумчивою блондинкою, его дочерью. - Думах ли я когда-нибудь, - сказал за обедом Полозов, - что эти акциизавода будут иметь для меня важность! Тяжело на старости лет подвергатьсятакому удару. Еще хорошо, что Катя так равнодушно перенесла, что я погубилее состояние, оно и при моей-то жизни было больше ее, чем мое: у ее материбыл капитал, у меня мало; конечно, я из каждого рубля сделал было двадцать,значит, оно, с другой стороны, было больше от моего труда, чем понаследству; и много же я трудился! и уменье какое нужно было, - старик долгорассуждал в этом самохвальном тоне, - потом и кровью, а главное, умом былонажито, - заключил он и повторил в заключение предисловие, что такой удартяжело перенести и что если б еще да Катя этим убивалась, то он бы, кажется,с ума сошел, но что Катя не только сама не жалеет, а еще и его, старика,поддерживает. По американской привычке не видеть ничего необыкновенного ни в быстромобогащении, ни в разорении, или по своему личному характеру, Бьюмонт не имелохоты ни восхититься величием ума, нажившего было три-четыре миллиона, нискорбеть о таком разорении, после которого еще остались средства держатьпорядочного повара; а между тем надобно же было что-нибудь заметить в знаксочувствия чему-нибудь из длинной речи; потому он сказал: - Да, это большое облегчение, когда семейство дружно переноситнеприятности. - Да вы как будто сомнительно говорите, Карл Яковлич. Вы думаете, чтоКатя задумчива, так это оттого, что она жалеет о богатстве? Нет, КарлЯковлич, нет, вы ее напрасно обижаете. У нас с ней другое горе: мы с нейизверились в людей, - сказал Полозов полушутливым, полусерьезным тоном,каким говорят о добрых, но неопытных мыслях детей опытные старики. Катерина Васильевна покраснела. Ей было неприятно, что отец завелразговор о ее чувствах. Но, кроме отцовской любви, было и другое известноеобстоятельство, по которому отец не был виноват: если не о чем говорить, ноесть в комнате кошка или собака, заводится разговор о ней: если ни кошки, нисобаки нет, то о детях. Погода, уж только третья, крайняя степеньбезресурсности. - Нет, папа, вы напрасно объясняете мою задумчивость таким высокиммотивом: вы знаете, у меня просто невеселый характер, и я скучаю. - Быть невеселым, это как кому угодно, - сказал Бьюмонт: - но скучать,по моему мнению, неизвинительно, Скука в моде у наших братьев, англичан; номы, американцы, не знаем ее. Нам некогда скучать: у нас слишком много дела.Я считаю, мне кажется (поправил он свой американизм) {160}, что и русскийнарод должен бы видеть себя в таком положении: по-моему, у него тоже слишкоммного дела на руках. Но действительно, я вижу в русских совершеннопротивное: они очень расположены хандрить. Сами англичане далеко невыдерживают сравнения с ними в этом. Английское общество, ославленное на всюЕвропу, и в том числе на всю Россию, скучнейшим в мире, настолько жеразговорчивее, живее, веселее русского, насколько уступает в этомфранцузскому. И ваши путешественники говорят вам о скуке англйскогообщества? Я не понимаю, где ж у этих людей глаза на свое домашнее! - И русские правы, что хандрят, - сказала Катерина Васильевна: - какоеж у них дело? им нечего делать; они должны сидеть сложа руки. Укажите мнедело, и я, вероятно, не буду скучать. - Вы хотите найти себе дело? О, за этим не должно быть остановки; вывидите вокруг себя такое невежество, извините, что я так отзываюсь о вашейстране, о вашей родине, - поправил он свой англицизм {161}: - но я сам в нейродился и вырос, считаю ее своею, потому не церемонюсь, - вы видите в нейтурецкое невежество, японскую беспомощность. Я ненавижу вашу родину, потомучто люблю ее, как свою, скажу я вам, подражая вашему поэту {162}. Но в неймного дела. - Да; но один, а еще более, одна что может сделать? - Но ведь ты же делаешь, Катя, - сказал Полозов: - я вам выдам еесекрет, Карл Яковлич. Она от скуки учит девочек. У нее каждый день бывают ееученицы, и она возится с ними от 10 часов до часу, иногда больше. Бьюмонт посмотрел на Катерину Васильевну с уважением: - Вот это по-нашему, по-американски, - конечно, под американцами японимаю только северные, свободные штаты; южные хуже всякой Мехики, почтитак же гадки, как Бразилия (Бьюмонт был яростный аболиционист {163}), - этопо-нашему; но в таком случае зачем же скучать? - Разве это серьезное дело, m-r Бьюмонт? это не более, как развлечение,так я думаю; может быть, я ошибаюсь; может быть, вы назовете меняматериалисткою... - Вы ждете такого упрека от человека из нации, про которую всеутверждают, что единственная цель и мысль ее - доллары? - Вы шутите, но я серьезно боюсь, опасаюсь высказать вам мое мнение, -оно может казаться сходно с тем, что проповедуют обскуранты о бесполезностипросвещения. "Вот как! - подумал Бьюмонт: - неужели она дошла до этого? этостановится интересно". - Я сам обскурант, - сказал он: - я за безграмотных черных противцивилизованных владельцев их, в южных штатах, - извините, я отвлекся моейамериканской ненавистью. Но мне очень любопытно услышать ваше мнение. - Оно очень прозаично, m-r Бьюмонт, но меня привела к нему жизнь. Мнекажется, дело, которым я занимаюсь, слишком одностороннее дело, и тасторона, на которую обращено оно, не первая сторона, на которую должны бытьобращены заботы людей, желающих принести пользу народу. Я думаю так: дайтелюдям хлеб, читать они выучатся и сами. Начинать надобно с хлеба, иначе мыпопусту истратим время. - Почему ж вы не начинаете с того, с чего надобно начинать? - сказалБьюмонт уже с некоторым одушевлением. - Это можно, я знаю примеры, у нас вАмерике, - прибавил он. - Я вам сказала: одна, что я могу начать? Я не знаю, как приняться; иесли б знала, где у меня возможность? Девушка так связана во всем. Янезависима у себя в комнате. Но что я могу сделать у себя в комнате?Положить на стол книжку и учить читать. Куда я могу идти одна? С кем я могувидеться одна? Какое дело я могу делать одна? - Ты, кажется, выставляешь меня деспотом, Катя? - сказал отец: - уж вэтом-то я неповинен с тех пор, как ты меня так проучила. - Папа, ведь я краснею этого, я тогда была ребенок. Нет, папа, выхороши, вы не стесняете. Стесняет общество. Правда, m-r Бьюмонт, что девушкав Америке не так связана? - Да, мы можем этим гордиться; конечно, и у нас далеко не то, чемуследует быть; но все-таки, какое сравнение с вами, европейцами. Все, чторассказывают вам о свободе женщины у нас, правда. - Папа, поедем в Америку, когда m-r Бьюмонт купит у тебя завод, -сказала шутя Катерина Васильевна: - я там буду что-нибудь делать. Ах, как быя была рада! - Можно найти дело и в Петербурге, - сказал Бьюмонт. - Укажите. Бьюмонт две-три секунды колебался. "Но зачем же я и приехал сюда? Ичерез кого же лучше узнать?" - подумал он. - Вы не слышали? - есть опыт применения к делу тех принципов, которыевыработаны в последнее время экономическою наукою: вы знаете их? - Да, я читала; это, должно быть, очень интересно и полезно. И я могупринять в этом участие? Где ж это найти? - Это основано г-жею Кирсановою. - Кто она? ее муж медик? - Вы его знаете? И он не сказал вам об этом деле? - Это было давно, он тогда еще не был женат, а я была очень больна, -он приезжал несколько раз и спас меня. Ах, какой это человек! Похожа на негоона? Но как же познакомиться с Кирсановою? Бьюмонт рекомендует КатеринуВасильевну Кирсановой? - Нет, Кирсановы даже не слышали его фамилии; ноникакой рекомендации не надобно: Кирсанова, наверное, будет рада встретитьтакое сочувствие. Адрес надобно узнать там, где служит Кирсанов.

XII

Вот каким образом произошло то, что Полозова познакомилась с ВеройПавловною; она отправилась к ней на другой же день поутру; и Бьюмонт был такзаинтересован, что вечером приехал узнать, как понравилось КатеринеВасильевне новое знакомство и новое дело. Катерина Васильевна была очень одушевлена. Грусти - никаких следов;задумчивость заменилась восторгом. Она с энтузиазмом рассказывала Бьюмонту,- а ведь уж рассказывала отцу, но от одного раза не унялась, о том, чтовидела поутру, и не было конца ее рассказу; да, теперь ее сердце было полно:живое дело найдено! Бьюмонт слушал внимательно; но разве можно слушать так?и она чуть не с гневом сказала: - M-r Бьюмонт, я разочаровываюсь в вас: неужели это так мало действуетна вас, что вам только интересно, - не больше? - Катерина Васильевна, вы забываете, что я все это видел у нас, вАмерике; для меня занимательны некоторые подробности; но само дело слишкомзнакомо мне. Интерес новизны тут могут иметь для меня только личности,которым обязано своим успехом это дело, новое у вас. Например, что вы можетерассказать мне о m-me Кирсановой? - Ах, боже мой: разумеется, она мне чрезвычайно понравилась; она стакою любовью объясняла мне все. - Это вы уж говорили. - Чего ж вам больше? Что я могу сказать вам больше? Неужели ж мне былодо того, чтобы думать о ней, когда у меня перед глазами было такое дело? - Так, - сказал Бьюмонт, - я понимаю, что совершенно забываешь о лицах,когда заинтересован делом; однако, что ж вы можете сказать мне еще о m-meКирсановой? Катерина Васильевна стала собирать все свои воспоминания о ВереПавловне, но в них только и нашлось первое впечатление, которое сделала нанее Вера Павловна; она очень живо описала ее наружность, манеру говорить,все что бросается в глаза в минуту встречи с новым человеком; но дальше,дальше у нее в воспоминаниях уже, действительно, не было почти ничего,относящегося к Вере Павловне: мастерская, мастерская, мастерская, - иобъяснения Веры Павловны о мастерской; эти объяснения она все понимала, носамой Веры Павловны во все следующее время, после первых слов встречи, онауж не понимала. - Итак, на этот раз я обманулся в ожидании много узнать от вас о m-meКирсановой; но я не отстану от вас; через несколько дней я опять станурасспрашивать вас о ней. - Но почему ж вам самому не познакомиться с нею, если она такинтересует вас? - Мне хочется сделать это; может быть, я и сделаю, когда-нибудь. Нопрежде я должен узнать о ней больше. - Бьмонт остановился на минуту. - Ядумал, лучше ли просить вас, или не просить, кажется, лучше попросить; когдавам случится упоминать мою фамилию в разговорах с ними, не говорите, что ярасспрашивал вас о ней или хочу когда-нибудь познакомиться с ними. - Но это начинает походить на загадку, m-r Бьюмонт, - серьезным тономсказала Катерина Васильевна. - Вы хотите через меня разузнавать о них, а самхотите скрываться. - Да, Катерина Васильевна; как вам объяснить это? - я опасаюсьзнакомиться с ними. - Все это странно, m-r Бьюмонт. - Правда. Скажу прямее: я опасаюсь, что им будет это неприятно. Они неслышали моей фамилии. Но у меня могли быть какие-нибудь столкновении скем-нибудь из людей, близких к мим, или с ними, это все равно. Словом, ядолжен удостовериться, приятно ли было бы им познакомиться со мною. - Все это странно, m-r Бьюмонт. - Я честный человек, Катерина Васильевна; смею вас уверить, что яникогда не захотел бы компрометировать вас; мы с вами видимся только вовторой раз, но я уж очень уважаю вас. - Я также вижу, m-r Бьюмонт, что вы порядочный человек, но... - Если вы считаете меня порядочным человеком, вы позволите мне бывать увас, чтобы тогда, когда вы достаточно уверитесь во мне, я мог опять спроситьвас о Кирсановых. Или, лучше, вы сами заговорите о них, когда вам покажется,что вы можете исполнить эту мою просьбу, которую я сделаю теперь, и не будувозобновлять. Вы позволяете? - Извольте, m-r Бьюмонт, - сказала Катерина Васильевна, слегка пожавплечами. - Но согласитесь, что ... Она опять не хотела договорить. - ...что я теперь должен внушать вам некоторое недоверие? Правда. Но ябуду ждать, пока оно пройдет.

XIII

Бьюмонт стал очень часто бывать у Полозовых. "Почему ж? - думал старик:- подходящая партия. Конечно, Катя прежде могла бы иметь не такого жениха.Но ведь она и тогда была не интересантка и не честолюбивая. А теперь лучше ижелать нельзя". Действительно, Бьюмонт был подходящая партия. Он говорил, что думаетнавсегда остаться в России, потому что считает ее своею родиною. Он человекосновательный: в 30 лет, вышедши из ничего, имеет хорошее место. Если б онбыл русский, Полозову было бы приятно, чтоб он был дворянин, но киностранцам это не прилагается, особенно к французам; а к американцам ещеменьше: у них в Америке человек - ныне работник у сапожника или пахарь,завтра генерал, послезавтра президент, а там опять конторщик или адвокат.Это совсем особый народ, у них спрашивают о человеке только по деньгам и поуму. "Это и правильнее, - продолжал думать Полозов; - я сам такой человек.Занялся торговлею, женился на купчихе. Деньги главное; и ум, потому что безума не наживешь денег. А он может нажить: стал на такую дорогу. Купит взвод,станет управляющим; потом фирма возьмет его в долю. А у них фирмы не такие,как у нас. Тоже и он будет ворочать миллионами..." Очень возможно, что не суждено сбыться мечтам Полозова о том, что егозять будет миллионером по коммерческой части, как не суждено было сбытьсямечтам Марьи Алексевны о том, что ее первый зять пойдет по откупной части.Но все-таки Бьюмонт был хорошая партия для Катерины Васильевны. Однако ж не ошибался ли Полозов, предусматривая себе зятя в Бьюмонте?Если у старика было еще какое-нибудь сомнение в этом, оно исчезло, когдаБьюмонт, недели через две после того как начал бывать у них, сказал ему,что, может быть, покупка завода задержится на несколько дней; впрочем, едвали от этого будет задержка: вероятно, они и, не дожидаясь мистера Лотера, несоставили бы окончательных условий раньше недели, а мистер Лотер будет вПетербурге через четыре дня. - Прежде, когда я не был в личном знакомстве с вами, - сказал Бьюмонт,- я хотел кончить дело сам. Теперь это неловко, потому что мы так хорошознакомы. Чтобы не могло возникнуть потом никаких недоразумений, я писал обэтом фирме, то есть о том, что я во время торговых переговоров познакомилсяс управляющим, у которого почти весь капитал в акциях завода, я требовал,чтобы фирма прислала кого-нибудь заключить вместо меня это дело, и вот, каквидите, приедет мистер Лотер. Осторожно и умно. А с тем вместе ясно показывает в Бьюмонте намерениежениться на Кате: простое знакомство не было бы достаточною причиноюпринимать такую предосторожность.

XIV

Два-три следующие посещения Бьюмонта начинались довольно холоднымприемом со стороны Катерины Васильевны. Она стала, действительно, нескольконедоверять этому мало знакомому человеку, высказавшему загадочное желаниеразузнавать о семействе, с которым, по словам, он не был знаком, и однако жеопасался познакомиться по какой-то неуверенности, что знакомство с ним будетприятно этому семейству. Но и в эти первые посещения, если КатеринаВасильевна недоверчиво встречала его, то скоро вовлеклась в живой разговор сним. В прежней ее жизни, до знакомства с ним и с Кирсановым, ей невстречались такие люди. Он так сочувствовал всему, что ее интересовало, онтак хорошо понимал ее; даже с любимыми подругами, - впрочем, у ней,собственно, и была только одна подруга, Полина, которая уж давнопереселилась в Москву, вышедши замуж за московского фабриканта, - даже сПолиною она не говорила так легко, как с ним. И он, - он сначала приезжал, очевидно, не для нее, а для того, чтобыузнать через нее о Кирсановой: но с самого же начала знакомства, с тойминуты, как заговорили они о скуке и о средствах избегать скуки, видно было,что он уважает ее, симпатизирует ей. При втором свидании он был оченьпривлечен к ней ее восторгом оттого, что она нашла себе дело. Теперь скаждым новым свиданием его расположение к ней было все виднее для нее. Оченьскоро между ними установилась самая простая и теплая приязнь, и через неделюКатерина Васильевна уже рассказывала ему о Кирсановых: она была уверена, чтоу этого человека не может быть никакой неблагородной мысли. Правда и то, что, когда она заговорила о Кирсановых, он остановил ее: - Зачем так скоро? Вы слишком мало меня знаете. - Нет, достаточно, m-r Бьюмонт; я вижу, что если вы не хотели объяснитьмне того, что мне казалось странно в вашем желании, то, вероятно, вы неимели права говорить, мало ли бывает тайн. А он сказал: - У меня, вы видите, уж нет прежнего нетерпения знать то, что мнехочется знать о них.

XV

Одушевление Катерины Васильевны продолжалось, не ослабевая, а толькопереходя в постоянное, уже обычное настроение духа, бодрое и живое, светлое.И, сколько ей казалось, именно это одушевление всего больше привлекало к нейБьюмонта. А он уж очень много думал о ней, - это было слишком видно.Послушав два-три раза ее рассказы о Кирсановых, он в четвертый раз ужесказал: - Я теперь знаю все, что мне было нужно знать. Благодарю вас. - Да что ж вы знаете? Я вам только еще говорила, что они очень любятдруг друга и совершенно счастливы своими отношениями. - Больше мне и не нужно было ничего знать. Впрочем, это я всегда зналсам. И разговор перешел к чему-то другому. Конечно, первая мысль Катерины Васильевны была тогда, при первом еговопросе о Кирсановой, что он влюблен в Веру Павловну. Но теперь было слишкомвидно, что этого вовсе нет. Сколько теперь знала его Катерина Васильевна,она даже думала, что Бьюмонт и не способен быть влюбленным. Любить он может,это так. Но если теперь он любит кого-нибудь, то "меня", думала КатеринаВасильевна.

XVI

А впрочем, любили ль они друг друга? Начать хотя с нее. Был одинслучай, в котором выказалась с ее стороны заботливость о Бьюмонте, но как жеи кончился этот случай! Вовсе не так, как следовало бы ожидать по началу.Бьюмонт заезжал к Полозовым решительно каждый день, иногда надолго, иногданенадолго. но все-таки каждый день; на этом-то и была основана уверенностьПолозова, что он хочет сватать Катерину Васильевну; других оснований длятакой надежды не было. Но вот однажды прошел вечер, Бьюмонта нет. - Вы не знаете, папа, что с ним? - Не слышал; вероятно, ничего, некогда было, только. Прошел и этот вечер, Бьюмонт опять не приезжал. На третье утро КатеринаВасильевна собралась куда-то ехать. - Куда ты, Катя? - Так, папа, по своим делам. Она поехала к Бьюмонту {164}. Он сидел в пальто с широкими рукавами ичитал; поднял глаза от книги, когда отворилась дверь. - Катерина Васильевна, это вы? очень рад и благодарен вам, - тем самымтоном, каким бы встретил ее отца; впрочем, нет, гораздо приветливее. - Что с вами, m-r Бьюмонт, что вы так давно не были? - вы заставилименя тревожиться за вас и, кроме того, заставили соскучиться. - Ничего особенного, Катерина Васильевна, как видите, здоров. Да вы невыкушаете чаю? - видите, я пью. - Пожалуй; да что ж вы столько дней не были? - Петр, дайте стакан. Вы видите, что здоров; следовательно, пустяки.Вот что: был на заводе с мистером Лотером, да, объясняя ему что-то, неостерегся, положил руку на винт, а он повернулся и оцарапал руку сквозьрукав. И нельзя было ни третьего дня, ни вчера надеть сюртука. - Покажите, иначе я буду тревожиться, что это не царапина, а большоеповреждение. - Да какое же большое (входит Петр со стаканом для КатериныВасильевны), когда я владею обеими руками? А впрочем, извольте (отодвигаетрукав до локтя). Петр, выбросьте из этой пепельницы и дайте сигарочницу, онав кабинете на столе. Видите, пустяки: кроме английского пластыря, ничего непонадобилось. - Да, но все-таки есть опухоль и краснота. - Вчера было гораздо больше, а к завтрему ничего не будет. (Петр,высыпав пепел и подав сигарочницу, уходит.) Не хотел являться перед вамираненым героем. - Да написали бы, как же можно? - Да ведь я тогда думал, что надену сюртук на другой день, то естьтретьего дня; а третьего дня думал, что надену вчера, вчера - что ныне.Думал, не стоит тревожить вас. - Да, а больше встревожили. Это нехорошо, m-r Бьюмонт. А когда выкончите дело с этою покупкою? - Да, вероятно, на-днях, но все, знаете, проволочка не от нас смистером Лотером, а от самого общества. - А что это вы читали? - Новый роман Теккерея. При таком таланте, и как исписался! оттого чтозапас мыслей скуден. - Я уж читала; действительно, - и так далее. Пожалели о падении Теккерея, поговорили с полчаса о других вещах в томже роде. - Однако мне пора к Вере Павловне, да когда же вы с ними познакомитесь?очень хорошие люди. - А вот как-нибудь соберусь, попрошу вас. Очень вам благодарен, чтонавестили меня. А это ваша лошадь? - Да, это моя. - То-то ваш батюшка никогда на ней не ездит. А порядочная лошадь. - Кажется; я не знаю в них толку. - Хорошая лошадь, сударь, рублей 350 стоит, - сказал кучер. - А сколько лет? - Шесть лет, сударь. - Поедем, Захар; я уселась. До свиданья, m-r Бьюмонт. Ныне приедете? - Едва ли; нет: - завтра, наверное.

XVII

Так ли делаются, такие ли бывают посещения влюбленных девушек? Неговоря уж о том, что ничего подобного никогда не позволит себеблаговоспитанная девушка, но если позволит, то уж, конечно, выйдет из этогосовсем не то. Если противен нравственности поступок, сделанный КатеринойВасильевною, то еще противнее всяким общепринятым понятиям об отношенияхмежду мужчинами и девушками содержание, так сказать, этого безнравственногопоступка. Не ясно ли, что Катерина Васильевна и Бьюмонт были не люди, арыбы, или если люди, то с рыбьей кровью? Совершенно соответствовало этомусвиданью и то, как она вообще обращалась с ним, видя его у себя. - Устала говорить, m-r Бьюмонт, - говорила она, когда он долгозасиживался: - оставайтесь с папа, а я уйду к себе, - и уходила. Он иногда отвечал на это: - Посидите еще с четверть часа, Катерина Васильевна. - Пожалуй, - отвечала она в таких случаях; а чаще, он отвечал: - Так до свиданья, Катерина Васильевна. Что это за люди такие? желал бы я знать, и желал бы я знать, не простоли они хорошие люди, которым никто не мешает видеться, когда и сколько имугодно, которым никто не мешает повенчаться, как только им вздумается, икоторым поэтому не из-за чего бесноваться. Но все-таки меня смущает иххолодное обращение между собою, и не столько за них я стыжусь, сколько засебя: неужели судьба моя как романиста состоит в том, чтобы компрометироватьперед благовоспитанными людьми всех моих героинь и героев? Одни из них едяти пьют; другие не бесятся без причины: какие неинтересные люди!

XVIII

А между тем, по убеждению старика Полозова, дело шло к свадьбе - притаком обращении предполагаемой невесты с предполагаемым женихом, шло ксвадьбе! И неужели он не слышал разговоров? Правда, не вечно же вертелись унего перед глазами дочь с предполагаемым женихом; чаще, чем в одной комнатес ним, они сидели или ходили в другой комнате или других комнатах; но отэтого не было никакой разницы в их разговорах. Эти разговоры могли бы в комугодно из тонких знатоков человеческого сердца (такого, какого не бывает улюдей на самом деле) отнять всякую надежду увидеть Катерину Васильевну иБьюмонта повенчавшимися. Не то, чтоб они вовсе не говорили между собою очувствах, нет, говорили, как и обо всем на свете, но мало, и это бы ещеничего, что очень мало, но главное, что говорили, и каким тоном! Тон былвозмутителен своим спокойствием, а содержание - ужасно своею крайненесообразностью ни с чем на свете. Вот, например, это было через неделюпосле визита, за который "очень благодарил" Бьюмонт Катерину Васильевну,месяца через два после начала их знакомства; продажа завода была покончена,мистер Лотер собирался уехать на другой день (и уехал; не ждите, что онпроизведет какую-нибудь катастрофу; он, как следует негоцианту, сделалкоммерческую операцию, объявил Бьюмонту, что фирма назначает его управляющимзавода с жалованьем в 1000 фунтов, чего и следовало ожидать, и большеничего: какая ж ему надобность вмешиваться во что-нибудь, кроме коммерции,сами рассудите), акционеры, в том числе и Полозов, завтра же должны былиполучить (и получили, опять не ждите никакой катастрофы: фирма Ходчсона,Лотера и К очень солидная) половину денег наличными, а другую половину -векселями на З-х месячный срок. Полозов, в удовольствии от этого, сидел застолом в гостиной и пересматривал денежные бумаги, отчасти слушал и разговордочери с Бьюмонтом, когда они проходили через гостиную: они ходили вдольчерез все четыре комнаты квартиры, бывшие на улицу. - Если женщина, девушка затруднена предрассудками, - говорил Бьюмонт(не делая уже никаких ни англицизмов, ни американизмов), то и мужчина, - яговорю о порядочном человеке, - подвергается от этого большим неудобствам.Скажите, как жениться на девушке, которая не испытала простых житейскихотношений в смысле отношений, которые возникнут от ее согласия напредложение? Она не может судить, будет ли ей нравиться будничная жизнь счеловеком такого характера, как ее жених. - Но если, m-r Бьюмонт, ее отношения к этому человеку и до егопредложения имели будничный характер, это все-таки представляет ей и емунекоторую гарантию, что они останутся довольны друг другом. - Некоторую - да; но все-таки было бы гораздо вернее, если б испытаниебыло полнее и многостороннее. Она все-таки не знает по опыту характераотношений, в которые вступает: от этого свадьба для нее все-таки страшныйриск. Так для нее; но от этого и для порядочного человека, за которого онавыходит, то же. Он вообще может судить, будет ли он доволен: он близко знаетженщин разного характера, он испытал, какой характер лучше для него. Она -нет. - Но она могла наблюдать жизнь и характеры в своем семействе, взнакомых семействах; она могла много думать. - Все это прекрасно, но недостаточно. Ничто не может заменить личногоопыта. - Вы хотите, чтобы замуж выходили только вдовы? - смеясь сказалаКатерина Васильевна. - Вы выразились очень удачно. Только вдовы. Девушкам должно бытьзапрещено выходить замуж. - Это правда, - серьезно сказала Катерина Васильевна. Полозову сначала было дико слышать такие разговоры или доли разговоров,выпадавшие на его слух. Но теперь он уже попривык и думал:"Что ж, я самчеловек без предрассудков. Я занялся торговлей, женился на купчихе". На другой день эта часть разговора, - ведь это был лишь небольшойэпизод в разговоре, шедшем вообще вовсе не о том, а обо всяких другихпредметах, - эта часть вчерашнего разговора продолжалась таким образом: - Вы рассказывали мне историю вашей любви к Соловцову. Но что этотакое? Это было... - Сядем, если для вас все равно. Я устала ходить. - Хорошо... ребяческое чувство, которое не дает никакой гарантии. Этогодится для того, чтобы шутить, вспоминая, и грустить, если хотите, потомучто здесь есть очень прискорбная сторона. Вы спаслись только благодаряособенному, редкому случаю, что дело попало в руки такого человека, какАлександр. - Кто? - Матвеич Кирсанов, - дополнил он, будто не останавливался на одномимени "Александр": - без Кирсанова вы погибали от чахотки или от негодяя.Можно было вывести из этого основательные мысли о вреде положения, котороезанимали вы в обществе. Вы их и вывели. Все это прекрасно, но все это толькосделало вас более рассудительным и хорошим человеком, а еще нисколько недало вам опытности в различении того, какого характера муж годится для вас.Не негодяй, а честный человек - вот только, что могли вы узнать. Прекрасно.Но разве всякая порядочная женщина может остаться довольна, какого быхарактера ни был выбранный ею человек, лишь бы только был честный? Нужноболее точное знание характеров и отношений, то есть нужна совершенно другаяопытность. Мы вчера решили, что, по вашему выражению, замуж должны выходитьтолько вдовы. Какая же вы вдова? Все это было говорено Бьюмонтом с каким-то неудовольствием, а последниеслова отзывались прямо досадою. - Это правда, - сказала несколько уныло Катерина Васильевна: - новсе-таки я не могла же обманывать. - И не сумели бы, потому что нельзя подделаться под опытность, когда неимеешь ее. - Вы все говорите о недостаточности средств у нас, девушек, делатьосновательный выбор. Вообще это совершенная правда. Но бывают исключительныеслучаи, когда для основательности выбора и не нужно такой опытности. Еслидевушка не так молода, она уж может знать свой характер. Например, я свойхарактер знаю, и видно, что он уже не изменится. Мне 22 года. Я знаю, чтонужно для моего счастия: жить спокойно, чтобы мне не мешали жить тихо,больше ничего. - Это правда. Это видно. - И будто так трудно видеть, есть или нет необходимые для этого черты вхарактере того или другого человека? Это видно из нескольких разговоров. - Это правда. Но вы сами сказали, что это исключительный случай.Правило не то. - Конечно, правило не то. Но, m-r Бьюмонт, при условиях нашей жизни,при наших понятиях и нравах нельзя желать для девушки того знания будничныхотношений, о котором мы говорим, что без него, в большей части случаев,девушка рискует сделать неосновательный выбор. Ее положение безвыходно принынешних условиях. При них, пусть она будет входить в какие угодноотношения, это тоже почти ни в коем случае не может дать ей опытности;пользы от этого ждать нельзя, а опасность огромная. Девушка легко может всамом деле унизиться, научиться дурному обману. Ведь она должна будетобманывать родных и общество, скрываться от них; а от этого не далек переходдо обманов, действительно роняющих ее характер. Очень возможно даже то, чтоона в самом деле станет слишком легко смотреть на жизнь. А если этого небудет, если она останется хороша, то ее сердце будет разбито. А между темона все-таки почти ничего не выиграет в будничной опытности, потому что этиотношения, такие опасные для ее характера или такие мучительные для еесердца, все такие эффектные, праздничные, а не будничные. Вы видите, чтоэтого никак нельзя советовать при нашей жизни. - Конечно, Катерина Васильевна; но именно потому и дурна наша жизнь. - Разумеется, мы в этом согласны. Что это такое? Не говоря уже о том, что это черт знает что такое состороны общих понятий, но какой смысл это имело в личных отношениях? Мужчинаговорит: "я сомневаюсь, будете ли вы хорошею женою мне". А девушка отвечает:"нет, пожалуйста, сделайте мне предложение". - Удивительная наглость! Или,может быть, это не то? Может быть, мужчина говорит: "о том, что я с вамибуду счастлив, нечего мне рассуждать; но будьте осторожны, даже выбираяменя. Вы выбрали, - но я прошу вас думайте, думайте еще. Это дело слишкомважное. Даже и мне, хоть я вас очень люблю, не доверяйтесь без оченьстрогого и внимательного разбора". И, может быть, девушка отвечает: - "Другмой, я вижу, что вы думаете не о себе, а обо мне. Ваша правда, мы жалкие,нас обманывают, нас водят с завязанными глазами, чтобы мы обманывались. Ноза меня вы не бойтесь: меня вы не обманываете. Мое счастье верно. Как выспокойны за себя, так и я за себя". - Я одному удивляюсь, - продолжал Бьюмонт на следующий день (они опятьходили вдоль по комнатам, из которых в одной сидел Полозов): - я одномуудивляюсь, что при таких условиях еще бывают счастливые браки. - Вы говорите таким тоном, будто досадуете на то, что бывают счастливыебраки, - смеясь отвечала Катерина Васильевна; она теперь, как заметно, частосмеется таким тихим, но веселым смехом. - А в самом деле, они могут наводить на грустные мысли, вот какие: еслипри таких ничтожных средствах судить о своих потребностях и о характерахмужчин, девушки все-таки довольно часто умеют делать удачный выбор, то какуюже светлость и здравость женского ума показывает это! Каким верным, сильным,проницательным умом одарена женщина от природы! И этот ум остается безпользы для общества, оно отвергает его, оно подавляет его, оно задушает его,а история человечества пошла бы в десять раз быстрее, если бы этот ум не былопровергаем и убиваем, а действовал бы. - Вы панегирист женщин, m-r Бьюмонт; нельзя ли объяснять это проще, -случаем? - Случай! Сколько хотите случаев объясняйте случаем; но когда случаимногочисленны, вы знаете, кроме случайности, которая производит часть их,должна быть и какая-нибудь общая причина, от которой происходит другаячасть. Здесь нельзя предположить никакой другой общей причины, кроме моегообъяснения: здравость выбора от силы и проницательности ума. - Вы решительно мистрисс Бичер-Стоу по женскому вопросу, m-r Бьюмонт.Та доказывает, что негры - самое даровитое из всех племен, что они вышебелой расы по умственным способностям. - Вы шутите, а я вовсе нет. - Вы, кажется, сердитесь на меня за то, что я не преклоняюсь передженщиною? Но примите в извинение хотя трудность стать на колени перед самойсобою. - Вы шутите, а я серьезно досадую. - Но не на меня же? Я нисколько не виновата в том, что женщины идевушки не могут делать того, что нужно по вашему мнению. Впрочем, еслихотите, и я скажу вам свое серьезное мнение - только не о женском вопросе, яне хочу быть судьею в своем деле, а собственно о вас, m-r Бьюмонт. Вычеловек очень сдержанного характера, и вы горячитесь, когда говорите обэтом. Что из этого следует? То, что у вас должны быть какие-нибудь личныеотношения к этому вопросу. Вероятно, вы пострадали от какой-нибудь ошибки ввыборе, сделанной девушкою, как вы называете, неопытною. - Может быть, я, может быть, кто-нибудь другой, близкий ко мне. Однакоподумайте, Катерина Васильевна. А это я скажу, когда получу от вас ответ. Ячерез три дня попрошу у вас ответ. - На вопрос, который не был предложен? Но разве я так мало знаю вас,чтобы мне нужно было думать три дня? - Катерина Васильевна остановилась,положила руку на шею Бьюмонту, нагнула его голову к себе и поцеловала его влоб. По всем бывшим примерам, и даже по требованию самой вежливости,Бьюмонту следовало бы обнять ее и поцеловать уже в губы; но он не сделалэтого, а только пожал ее руку, спускавшуюся с его головы. - Так, Катерина Васильевна; но все-таки, подумайте. И они опять пошли. - Но кто ж вам сказал, Чарли, что я не думала об этом гораздо большетрех дней? - отвечала она, не выпуская его руки. - Так, конечно, я это видел; но все-таки, я вам скажу теперь, - это ужесекрет; пойдем в ту комнату и сядем там, чтоб он не слышал. Конец этого начала происходил, когда они шли мимо старика: стариквидел, что они идут под руку, чего никогда не бывало, и подумал: "Просилруки, и она дала слово. Хорошо". - Говорите ваш секрет, Чарли; отсюда папа не будет слышно. - Это кажется смешно, Катерина Васильевна, что я будто все боюсь завас; конечно, бояться нечего. Но вы поймете, почему я так предостерегаю вас,когда я вам скажу, что у меня был пример. Конечно, вы увидите, что мы с вамиможем жить. Но ее мне было жаль. Столько страдала и столько лет была лишенажизни, какая ей была нужна. Это жалко. Я видел своими глазами. Где это было,все равно, положим, в Нью-Йорке, в Бостоне, Филадельфии, - вы знаете, всеравно; она была очень хорошая женщина и считала мужа очень хорошимчеловеком. Они были чрезвычайно привязаны друг к другу. И однако ж ейпришлось много страдать. Он был готов отдать голову за малейшее увеличениеее счастья. И все-таки она не могла быть счастлива с ним. Хорошо, что этотак кончилось. Но это было тяжело для нее. Вы этого не знали, потому я ещене имею вашего ответа. - Я могла от кого-нибудь слышать этот рассказ? - Может быть. - Может быть, от нее самой? - Может быть. - Я еще не давала тебе ответа? - Нет. - Ты знаешь его? - Знаю, - сказал Бьюмонт, и началась обыкновенная сцена, какой следуетбыть между женихом и невестою, с объятиями.

XIX

На другой день, часа в три, Катерина Васильевна приехала к ВереПавловне. - Я венчаюсь послезавтра. Вера Павловна, - сказала она входя: - и нынчевечером привезу к вам своего жениха. - Конечно, Бьюмонта, от которого вы так давно сошли с ума? - Я? сходила с ума? Когда все это было так тихо и благоразумно. - Очень верю, что с ним вы говорили тихо и благоразумно; но со мною -вовсе нет. - Будто? Это любопытно. Но вот что еще любопытнее: он очень вас любит,вас обоих, но вас, Вера Павловна, еще гораздо больше, чем АлександраМатвеича. - Что ж тут любопытного? Если вы говорили ему обо мне хоть с тысячноюдолею того восторга, как мне о нем, то, конечно... - Вы думаете, он знает вас через меня? Вот в том и дело, что не черезменя, а сам, и гораздо больше, чем я. - Вот новость! Как же это? - Как? Я вам сейчас скажу. Он с самого первого дня, как приехал вПетербург, очень сильно желал увидеться с вами; но ему казалось, что лучшебудет, если он отложит знакомство до той поры, когда приедет к вам не один ас невестою или женою. Ему казалось, что вам приятнее будет видеть его с нею,нежели одного. Вы видите, что наша свадьба произошла из его желанияпознакомиться с вами. - Жениться на вас, чтобы познакомиться со мною! - На мне! Кто ж говорил, что на мне он женится для вас? О нет, мы с нимвенчаемся, конечно, не из любви к вам. Но разве мы с ним знали друг о друге,что мы существуем на свете, когда он ехал в Петербург? А если б он неприехал, как же мы с ним познакомились бы? А в Петербург он ехал для вас.Какая ж вы смешная! - Он лучше говорит по-русски, нежели по-английски, говорили вы? - сволнением спросила Вера Павловна. - По-русски, как я; и по-английски, как я. - Друг мой, Катенька, как же я рада! - Вера Павловна бросилась обниматьсвою гостью. - Саша, иди сюда! Скорее, скорее! - Что, Верочка? Здравствуйте, Катерина Ва... Он не успел договорить ее имени, - гостья уже целовала его. - Ныне Пасха, Саша; говори же Катеньке: воистину воскресе. - Да что ж это? - Садись, она расскажет, я и сама ничего не знаю порядком. Довольно,нацеловались, - и при мне! Рассказывай, Катенька.

XX

Вечером, конечно, было еще больше гвалта. Но когда восстановилсяпорядок, Бьюмонт, по требованию своих новых знакомых рассказывая свою жизнь,начал прямо с приезда в Соединенные Штаты. "Как только я приехал, - говорилон, - я стал заботиться о том, чтобы поскорее получить натурализацию. Дляэтого надобно было сойтись с кем-нибудь, - с кем же? - конечно саболиционистами. Я написал несколько статей в "Tribune" {165} о влияниикрепостного права на все общественное устройство России. Это был недурнойновый аргумент аболиционистам против невольничества в южных штатах, и ясделался гражданином Массачусетса. Вскоре по приезде я все через них жеполучил место в конторе одного из немногих больших торговых домов их партиив Нью-Йорке". Далее шла та самая история, которую мы уж знаем. Значит, покрайней мере, эта часть биографии Бьюмонта не подлежит сомнению.

XXI

В тот же вечер условились: обоим семействам искать квартир, которыебыли бы рядом. В ожидании того, пока удобные квартиры отыскались иустроились, Бьюмонты прожили на заводе, где, по распоряжению фирмы, былаотделана квартира для управляющего. Это удаление за город могло считатьсясоответствующим путешествию, в которое отправляются молодые по прекрасномуанглийскому обычаю, распространяющемуся теперь во всей Европе. Когда, месяца через полтора, две удобные квартиры рядом нашлись иКирсановы поселились на одной, Бьюмонты на другой, старик Полозов предпочелостаться на заводской квартире, простор которой напоминает ему, хотя вслабой степени, прежнее его величие. Приятно было остаться ему там и потому,что он там был почетнейшим лицом на три-четыре версты кругом: нет числапризнакам уважения, которыми он пользовался у своих и окрестных приказчиков,артельщиков и прочей подгородной братии, менее высокой и несколько болеевысокой заводских и фабричных приказчиков по положению в обществе; и почтинет меры удовольствию, с каким он патриархально принимал эти признаки общегопризнавания его первым лицом того околотка. Зять почти каждый день поутруприезжал на завод, почти каждый день приезжала с мужем дочь. На лето они ивовсе переселялись (и переселяются) жить на заводе, заменяющем дачу. А востальное время года старик, кроме того, что принимает по утрам дочь и зятя(который так и остается северо-американцем), часто, каждую неделю и чаще,имеет наслаждение принимать у себя гостей, приезжающих на вечер с КатериноюВасильевною и ее мужем, - иногда только Кирсановых, с несколькими молодымилюдьми, - иногда общество более многочисленное: завод служит обыкновенноюцелью частых загородных прогулок кирсановского и бьюмонтского кружка.Полозов очень доволен каждым таким нашествием гостей, да и как же иначе? емупринадлежит роль хозяина, не лишенная патриархальной почтенности.

XXII

Каждое из двух семейств живет по-своему, как больше нравится которому.В обыкновенные дни на одной половине больше шума, на другой больше тишины.Видятся как родные, иной день и по десять раз, но каждый раз на одну, на двеминуты; иной день, почти целый день одна из половин пуста, ее население надругой половине. Это все как случится. И когда бывают сборища гостей, опятьтоже как случится: иногда двери между квартирами остаются заперты, потомучто двери, соединяющие зал одной с гостиною другой, вообще заперты, апостоянно отперта только дверь между комнатою Веры Павловны и КатериныВасильевны, - итак, иногда двери, которыми соединяются приемные комнаты,остаются заперты; это, когда компания не велика. А когда вечер многолюден,эти двери отворяются, и тогда уж гостям неизвестно, у кого они в гостях, - уВеры Павловны или у Катерины Васильевны; да и хозяйки плохо разбирают это.Можно разве сделать такое различие: молодежь, когда сидит, то сидит более наполовине Катерины Васильевны, когда не сидит, то более на половине ВерыПавловны. Но ведь молодежь нельзя считать за гостей, - это свои люди, и ВераПавловна без церемонии гоняет их к Катерине Васильевне: "Мне вы надоели,господа; ступайте к Катеньке, ей вы никогда не надоедите. И отчего вы с нейсмирнее, чем со мной? Кажется, я постарше". - "И не беспокойтесь, мы большелюбим ее, чем вас". - "Катенька, за что они больше любят тебя, чем меня?" -"От меня меньше достается им, чем от тебя". - "Да, Катерина Васильевнаобращается с нами, как с людьми солидными, и мы сами зато солидны с ней".Недурен был эффект выдумки, которая повторялась довольно часто в прошлуюзиму в домашнем кругу, когда собиралась только одна молодежь и самые близкиезнакомые: оба рояля с обеих половин сдвигались вместе; молодежь бросалажребий и разделялась на два хора, заставляла своих покровительниц сесть однуза один, другую за другой рояль, лицом одна прямо против другой; каждый хорстановился за своею примадонною, и в одно время пели: Вера Павловна с своимхором: "La donna е mobile", а Катерина Васильевна с своим хором "Давноотвергнутый тобою" {166}, или Вера Павловна с своим хором какую-нибудь песнюЛизетты из Беранже {167}, а Катерина Васильевна с своим хором "Песню оЕремушке" {168}. В нынешнюю зиму вошло в моду другое: бывшие примадонныобщими силами переделали на свои нравы "Спор двух греческих философов обизящном" {169}. Начинается так: Катерина Васильевна, возводя глаза к небу итомно вздыхая, говорит: "Божественный Шиллер, упоение души моей!" ВераПавловна с достоинством возражает: "Но прюнелевые ботинки магазина Королеватак же прекрасны", - и подвигает вперед ногу. Кто из молодежи засмеется приэтом состязании, ставится в угол; подконец состязания из 10-12 человекостаются только двое-трое, слушающие не из углов. Но непомерный восторгпроизводится тем, когда обманом приведут к этой сцене Бьюмонта и отправляютего в угол. Что еще? Швейные, продолжая сживаться, продолжают существовать; ихтеперь уж три; Катерина Васильевна давно устроила свою; теперь многозаменяет Веру Павловну в ее швейной, а скоро и вовсе должна будет заменитьпотому что в нынешнем году Вера Павловна, - простите ее, - действительно,будет держать экзамен на медика, и тогда ей уж вовсе некогда будетзаниматься швейною. "Жаль, что нет возможности развиваться этим швейным: какони стали бы развиваться", говорит иногда Вера Павловна. Катерина Васильевнаничего не отвечает на это, только в глазах ее сверкает злое выражение."Какая ты горячая, Катя; ты хуже меня, - говорит Вера Павловна. - А хорошо,что у твоего отца все-таки что-нибудь есть; это очень хорошо". - "Да,Верочка, это хорошо, все-таки спокойнее за сына (следовательно, нее естьсын). "Впрочем, Катя, ты меня заставила, не знаю о чем думать. Мы проживемтихо и спокойно". Катерина Васильевна молчит. - "Да, Катя, ну, для меняскажи: д