ГЛАВА ПЕРВАЯ

О Золотом Храме еще в раннем детстве рассказывал мне отец. Родился я на отдаленном мысе, сиротливо уходящем в море ксеверо-востоку от Майдзуру. Отец был родом из других мест, его семья жила вСираку, восточном пригороде Майдзуру. Уступив настояниям родных, он принялсан священника и стал настоятелем захолустного прибрежного храма. Здесь онженился, здесь появился на свет его сын - я. На мысе Нариу не имелось даже школы, и, едва сойдя с колен матери, ябыл вынужден покинуть отчий дом и поселиться у дяди, брата отца, в ВосточномМайдзуру. Там я и стал ходить в гимназию. Родина моего отца оказалась краем, где круглый год щедро сияло солнце,но в ноябре и декабре по нескольку раз в день с небес - какими бы синими ибезоблачными они ни были - низвергался холодный осенний дождь. Уж нековарству ли погоды тех мест обязан я своим непостоянным и переменчивымнравом? Майскими вечерами, вернувшись после уроков в дядин дом, я, бывало,сидел на втором этаже, в комнатке, отведенной мне для занятий, и глядел изокна на окрестные холмы. В лучах закатного солнца их склоны, укрытые молодойлиствой, казались мне похожими на расставленные кем-то позолоченные ширмы. Ясмотрел на них и представлял себе Золотой Храм. Мне, конечно, много раз попадались фотографии и картинки в учебниках,на которых был изображен знаменитый храм, но в глубине души я представлялего себе совсем иным - таким, каким описывал его отец. О, он не говорил, чтоот стен святилища исходит золотое сияние, но, по его убеждению, на всейземле не существовало ничего прекраснее Золотого Храма, и, вслушиваясь всамо звучание двух этих слов, завороженно глядя на два заветных иероглифа, ярисовал себе картины, не имевшие ничего общего с жалкими изображениями вучебнике. Стоило мне увидеть, как ослепительно вспыхивает на солнце гладь дальнихзаливных полей, и мне уже казалось, что это отсвет невидимого ЗолотогоХрама. Горный перевал, по которому проходит граница нашей префектуры Киото исоседней Фукуи, высился прямо на восток от дядиного дома. Из-за тех гор поутрам восходило солнце. И, хотя Киото располагался совсем в иной стороне,каждый раз мне чудилось, что в солнечном нимбе в утреннее небо возноситсяЗолотой Храм. Храм, оставаясь незримым, виделся мне во всем, и этим он был похож наморе: деревня Сираку находилась в полутора ри1 от побережья, и Майдзурскаябухта лежала по ту сторону гор, но близкое присутствие моря ощущалосьпостоянно - ветер доносил его запахи, в непогоду тысячи чаек прилетали сберега и садились на рисовые поля. Я был хилым, болезненным ребенком, самым что ни на есть последним вовсех мальчишеских играх и забавах. Это да еще мое врожденное заиканиеотдаляло меня от других детей, развивало замкнутость и любовь к уединению. Ктому же все мальчишки знали, что я сын священника, и их любимым развлечениембыло дразнить меня, изображая, как заикающийся бонза бормочет сутры. Науроках чтения, если в книге действовал персонаж-заика, все его репликинепременно зачитывались вслух - специально для меня. Неудивительно, что заикание воздвигало стену между мной и окружающиммиром. Труднее всего давался мне первый звук слова, он был вроде ключа оттой двери, что отделяла меня от остальных людей, и ключ этот вечно застревалв замочной скважине. Все прочие свободно владели своей речью, дверь,соединяющая их внутренний мир с миром внешним, всегда была нараспашку, ивольный ветер гулял туда и обратно, не встречая преград. Мне же это раз инавсегда было заказано, мне достался ключ, изъеденный ржавчиной. Заика, сражающийся с первым звуком слова, похож на птичку, бьющуюся вотчаянных попытках вырваться на волю из силка - силка собственного "я". Вконце концов птичка вырвется, но будет уже поздно. Иногда, правда, мнеказалось, что внешний мир согласен ждать, пока я бьюсь и трепещу крылышками,но, когда дверь удавалось открыть, мгновение уже утрачивало своюнеповторимую свежесть. Оно увядало, блекло... И мне стало казаться, чтоиначе и быть не может, - поблекшая, подгнившая реальность в самый разподходит такому, как я. Нет ничего странного в том, что в отрочестве меня преследовалисоблазнительные и противоречивые грезы о власти, вернее, о двух разных видахвласти. То, начитавшись исторических романов, я воображал себямогущественным и жестоким владыкой. Он заикается и поэтому почти всегдамолчит, но как же трепещут подданные, живущие в постоянном страхе перед этиммолчанием, как робко заглядывают в лицо своему господину, пытаясь угадать,что их ждет, - гнев или милость? Мне, государю, ни к чему оправдывать своюбеспощадность гладкими и звучными фразами, само мое молчание объяснит иоправдает любую жестокость. С наслаждением воображал я, как одним движениембровей повелеваю предать лютой казни учителей и одноклассников, мучившихменя в гимназии. И еще нравилось мне представлять себя владыкой иного рода -великим художником, повелителем душ, молча созерцающим Вселенную. Так,несмотря на жалкую свою наружность, в глубине души я считал себя богаче иодареннее всех сверстников. Да это, наверно, и естественно - каждыйподросток, имеющий физический изъян, мнит себя тайно избранным. Не былисключением и я, я знал, что впереди меня ждет пока неведомая, но великаямиссия.

...Мне вспоминается такой случай. Гимназия находилась в новом, светлом здании, удобно расположившемся нашироком пространстве меж плавных холмов. В один из майских дней к нам в гимназию пришел бывший ученик, а ныне -курсант Майдзурского военно-морского инженерного училища, отпущенный домойна побывку. Мне этот юноша казался молодым богом, до того он был хорош:загорелое лицо, надвинутая на самый нос фуражка, мундир с иголочки.Гимназисты обступили курсанта плотной толпой, а он живописал им тяготывоенной жизни. Однако в его устах убогая эта жизнь представала захватывающейи героической. Вид курсант имел весьма важный и на гимназистов поглядывалснисходительно, свысока. Грудь колесом, затянутая в расшитый мундир,напоминала резную фигуру на носу корабля, рассекающего океанские волны. Курсант сидел, небрежно развалившись, на каменных ступеньках лестницы,ведшей на плац. Вокруг собралась кучка завороженных слушателей,раскинувшийся на склоне цветник пылал майскими цветами - тюльпанами,душистым горошком, анемонами, маками. Выше, над лестницей, благоухалаусыпанная белыми цветами магнолия. Группа, собравшаяся на ступенях, застыла неподвижно, как изваяние. Я жесидел один, немного в стороне, на скамейке, в почтительном благоговении -перед великолепием майских цветов, гордого мундира и громких, веселыхголосов. Однако молодой бог все чаще поглядывал в мою сторону. Видимо, он счел,что я один не признаю его превосходства, и чувствовал себя слегкауязвленным. Он спросил у восхищенных гимназистов, как меня зовут, и крикнул: - Эй, Мидзогути! Я молча смотрел на него. Курсант снисходительно рассмеялся: - Ну, что молчишь? Или ты глухой? - Я з-з-з-заика, - передразнил меня один из соучеников, и все остальныезашлись от хохота. Как ослепителен издевательский смех! Звонкий, по-детскижестокий хохот моих одноклассников всегда напоминал мне вспыхивающие насолнце стебли травы. - Так ты заика? Надо тебе в наше училище поступать - там из тебя этудурь в два счета выбьют. И тут ответ выскочил у меня сам собой, помимо моей воли, я даже незаикнулся: - Нечего мне делать в училище. Я стану монахом. Все умолкли, а молодой бог, наклонившись, сорвал травинку и сунул ее врот. - Понятно. Значит, через год-другой придется тебе молиться за упокоймоей души. В ту пору война на Тихом океане уже началась.

...Внезапно на меня снизошло нечто вроде озарения. Мне представилось,что я стою один перед темным миром с широко распростертыми руками. И чтовесь этот мир - и его майские цветы, и блестящие мундиры, и мои безжалостныеодноклассники - в один прекрасный день сам упадет в мои ладони. Мнеоткрылось, что мир крепко схвачен мною, зажат в Моих руках... Откровение невызвало во мне чувства гордости, слишком уж тягостным было оно дляподростка. Гордость - нечто более легкое, светлое, открытое глазу, искрящееся. Мнехотелось обладать чем-то таким, что давало бы мне право гордиться и быловидно каждому. Хотя бы кортиком, висевшим на поясе у него. Кортик, на который с благоговением взирали гимназисты, действительнобыл хорош. Поговаривали, правда, что курсанты нередко затачивают своимикортиками карандаши, но до чего же это было лихо - использовать столь гордыйсимвол для дела тривиального и низменного! А потом мундир курсанта инженерного училища был повешен на выкрашенныйв белый цвет забор. Там же оказались брюки, рубашка, нижнее белье... От всейэтой одежды, развешенной меж цветов, пахло молодым потом. На сиявшуюослепительно белым цветом рубашку опустилась пчела. Украшенная золотымгалуном фуражка была водружена на одном из прутьев изгороди так же ровно иосновательно, как если бы она красовалась на голове своего владельца. А самкурсант отправился на посыпанный песком ринг для сумо2 - кто-то изгимназистов предложил ему побороться. Я смотрел на снятую одежду, и мне казалось, что я вижу перед собойнекую увенчанную славой могилу. Обилие майских цветов еще более усиливалоэто впечатление. Лирическим очарованием веяло от фуражки со сверкающимчерным лаком козырьком, от кожаной портупеи и кортика - отделенные от теласвоего хозяина, они были не менее совершенны, чем он сам. Мне они казалисьреликвиями, оставшимися после гибели юного героя. Оглядевшись по сторонам, я убедился, что поблизости никого нет. Состороны ринга доносились азартные крики. Тогда я достал из кармана ржавыйперочинный ножик, подкрался к забору и сделал на прекрасных черных ножнахкортика несколько уродливых царапин...

Быть может, прочтя эти строки, читатель решит, что я был мальчиком споэтической натурой. Однако я никогда не писал стихов, даже дневника не вел.Я не испытывал стремления восполнить то, в чем уступал окружающим,какими-либо другими достоинствами, только бы выделиться из толпы. Инымисловами, я был слишком высокомерен, чтобы стать человеком искусства. Грезы овладычестве - над людскими судьбами или душами - так и оставались грезами, япалец о палец не ударил, чтобы приступить к их осуществлению. Никто из людей не в состоянии меня понять - именно это сознание даваломне ощущение исключительности, вот почему во мне и не могло возникнутьжелания как-то самовыразиться, сделаться понятным другим. Я верил - мнесамой судьбой предназначено не обладать ничем таким, что может быть доступнопостороннему взгляду. И одиночество мое росло и разбухало, какоткармливаемая на убой свинья. В моей памяти всплывает один трагический эпизод, случившийся в нашемселении. Казалось бы, он не имел ко мне ни малейшего отношения, однакочувство, что я был им затронут, что я принимал в тех событиях самоенепосредственное участие, живо во мне до сих пор. Столько всякого открылось мне через тот случай - жизнь, страсть,измена, ненависть, любовь и еще многое. Но моя прихотливая память закрываетглаза на то величественное, что несомненно таилось в основе произошедшейтрагедии... Через два дома от дядиного жила красивая девушка. Ее звали Уико. Глазау нее были большие и ясные-ясные. Держалась она всегда неприступно - может,оттого, что ее семья считалась в деревне зажиточной. Уико все обожали,просто на руках носили, но чувствовалась в ней какая-то скрытность - труднобыло предположить, о чем она думает, оставаясь одна. Ревнивые деревенскиесплетницы утверждали, что именно из таких вот получаются бесплодныеженщины-ледышки, хотя Уико явно была еще девушкой. Едва окончив гимназию, Уико добровольно поступила медсестрой вМайдзурский военно-морской госпиталь. Это было не так далеко, и на работуона могла ездить на велосипеде. Выезжать из дому ей приходилось еще затемно,часа за два до того, как просыпались мы, школьники. Однажды вечером я не мог уснуть, предаваясь мрачным фантазиям о телеУико, а на исходе ночи выскользнул из своей комнаты, надел гимнастическиетапочки и шагнул за дверь, в летние предрассветные сумерки. В ту ночь я не впервые грезил о ее теле. Мимолетные поначалу мечтыпреследовали меня все чаще и определенней, и так же определенно сталовидеться мне белое и упругое тело Уико, ее благоуханная плоть. Япредставлял, как загорятся огнем мои пальцы, коснувшись ее. Представлялпружинящую податливость кожи, аромат цветочной пыльцы. Я стремительно несся по тропинке. Камни не замедляли мой бег, темнотане закрывала от меня дороги. Вот тропинка стала шире, она петляла по окраине маленькой деревеньки.Там росла огромная дзельква. Ствол дерева был мокрым от росы. Я спрятался уего подножия и стал дожидаться, когда появится Уико на своем велосипеде. Я просто ждал, никаких определенных намерений у меня не было. Несся ясюда со всех ног, но теперь, затаившись в густой тени дзельквы, понятия неимел, что делать дальше. Слишком долго существовал я вне всякой связи свнешним миром; именно этим, видимо, следует объяснить странную иллюзию, чтодостаточно мне очертя голову кинуться в этот самый внешний мир, и все сразустанет возможным и доступным. Комары кусали мне ноги. Из деревушки доносились крики петухов. Явглядывался в сумрак. Вдали над дорожкой маячило что-то смутное и белое.Вначале мне показалось, что это просто рассвет, но то была Уико. Она ехала на велосипеде, во мраке светилась зажженная фара. Велосипедбеззвучно скользил по дорожке. И тут я выскочил ему наперерез из-за стволадерева - Уико едва успела нажать на тормоз. Я словно обратился в камень. Мысли и воля застыли во мне. Нет, мойвнутренний мир никак не желал соприкасаться с миром внешним - тот,незыблемый, окружая меня со всех сторон, существовал сам по себе. Я выбралсяиз дядиного дома, надел спортивные тапочки, бежал во весь дух по тропинке,прятался за ствол дзельквы - оказывается, все эти действия не выходили запределы моего внутреннего "я". И едва различимые в предрассветном полумракеконтуры крыш, и черные силуэты деревьев, и темные вершины гор, и дажестоявшая передо мной Уико вдруг непонятным и пугающим образом оказалисьлишенными всякого смысла. Все вокруг, не дожидаясь моего участия, обрелореальность, и эта бессмысленная, неохватная, сумеречная реальность сневедомой мне доселе тяжестью разом обрушилась на меня. Как всегда, я решил, что только слова могут вызволить меня из нелепогоположения. Моя всегдашняя ошибка. Вечно, когда необходимо действовать, ядумаю только о словах. А слова срываются с моих губ с таким невероятнымтрудом, что сил на действие уже не остается. Мне казалось, что ослепительноевеликолепие действия непременно должно сопровождаться ослепительнымвеликолепием слова. Я ничего перед собой не видел. Однако, как мне вспоминается, Уико,вначале напуганная моим неожиданным появлением, увидев, что это я, смотрелатолько на мой рот, на маленькую темную дыру, грязную, как норка полевоймыши; дыра бессмысленно дергалась и дрожала в темноте. И, увидев, что этадыра лишена силы, способной связать ее с окружающим миром, Уико успокоилась. - Ты что! - воскликнула она. - Ну и шутки! Заика чертов! Голос ее был свеж и уверен, как утренний ветер. Тренькнув звонком, Уикопоставила ногу на педаль. Объехала меня стороной, словно камень, лежащийпосреди тропы. На дорожке в этот час не было ни души, но Уико, уносясьпрочь, насмешливо бренчала и бренчала своим звонком. В тот же вечер мать Уико пришла жаловаться на меня дяде. На следующийдень дядя, всегда такой тихий и спокойный, жестоко изругал меня. И я проклялУико и стал желать ей смерти, а несколько месяцев спустя проклятие моесбылось. С той поры я твердо верю в силу проклятий. Я желал смерти Уико, ложась вечером спать и просыпаясь утром. Ямолился, чтобы она, свидетель моего позора, раз и навсегда исчезла с лицаземли. Да если бы вокруг не было свидетелей, стыду не нашлось бы места наземле! Все люди - свидетели. Не было бы людей, не возникло бы и позора. Втот предрассветный час в облике Уико, где-то по ту сторону ее мерцающиххолодным блеском глаз, что изучающе смотрели на мои губы, я разглядел весьэтот мир других людей - мир, никогда не оставляющий нас одних, подсовывающийсоучастников и свидетелей наших преступлений. Надо уничтожить всех другихлюдей. Для того чтобы я мог открыто поднять лицо к солнцу, мир долженрухнуть... Месяца через два после доноса на меня Уико ушла из госпиталя ивернулась насовсем в родительский дом. По деревне поползли самые разныесплетни. А в конце осени произошла та история.

...Никто из деревенских и не подозревал, что в наших местах скрываетсябеглый матрос. Однажды в сельскую управу пришли жандармы. Их появление небыло такой уж редкостью, и никто не обратил на них особого внимания. Стоял ясный день, какие часто выпадают в конце октября. Я, как обычно,пришел из гимназии, сделал уроки и уже готовился укладываться спать. Преждечем погасить лампу, я случайно взглянул на улицу и замер: по ней собачьейсворой бежала толпа людей. Я бросился вниз по лестнице. У дверей дома стоялодин из моих одноклассников с круглыми от возбуждения глазами. Он крикнулнам - мне и разбуженным шумом дяде и тете: - Жандармы схватили Уико! Бежим смотреть! Сунув ноги в гэта3, я помчался за ним. Ярко светила луна, легкие,прозрачные тени лежали на убранных рисовых полях. Под деревьями копошились темные фигуры. Уико, одетая в черное платье,сидела прямо на земле. Лицо ее выделялось в темноте белым пятном. Рядомстояли ее родители и несколько жандармов. Один из них сердито кричал,размахивая каким-то узелком. Отец Уико беспомощно вертел головой, то просяпрощения у жандармов, то обрушиваясь с упреками на дочь. Мать рыдала, закрывлицо руками. Мы наблюдали эту сцену с соседнего участка рисового поля. Зрителейстановилось все больше, мы молча стояли, касаясь друг друга плечами, исмотрели. Маленькая, словно выжатая, луна сияла над нашими головами. Одноклассник шепотом рассказал мне, как было дело. Жандармы ждали в засаде, когда Уико, прихватив узелок с едой, шла понаправлению к соседнему поселку. Еда, вне всякого сомнения, предназначаласьдля прячущегося дезертира. Оказывается, Уико сошлась с ним, еще работая вгоспитале, забеременела и была за это отчислена из медсестер. Жандармытребовали, чтобы Уико отвела их туда, где прячется дезертир, но та упорномолчала и не трогалась с места... Я неотрывно смотрел на белое лицо Уико. Вид у нее был такой, словно оналишилась рассудка. Лицо, освещенное луной, застыло неподвижной маской. Никогда еще мне не приходилось видеть выражения такого отречения отвсего и вся. Я всегда считал, что мир отторгает мое лицо, но лицо Уико - оносамо отринуло весь мир. Лунный свет безжалостно лился на ее лоб, глаза, носи щеки, но лицо оставалось неподвижным, свет просто как бы стекал по нему.Если бы Уико хоть чуть-чуть дрогнула ресницами или шевельнула губами, мир,который она пыталась отринуть, принял бы это движение за проявление слабостии раздавил бы ее. Боясь вздохнуть, смотрел я на Уико. Ее лицо не имело ни прошлого, нибудущего, оно замкнулось в молчании. Нечто подобное можно иногда увидеть насрезе только что срубленного дерева. Древесина еще свежа и полна жизни, норост ее уже оборвался; ее волокна, сокрытые прежде, теперь выставлены подсолнце и дождь - каким странным выглядит это прекрасное лицо дерева,подставленное ударам чуждого ему мира. Лицо, явившееся этому миру только длятого, чтобы его отринуть... Никогда еще черты Уико не были так хороши, и мне подумалось: вряд ли якогда-нибудь увижу нечто, столь же прекрасное. Но этот восхитительный мигоказался кратким. Лицо Уико вдруг переменилось. Она поднялась на ноги. Мне почудилось, что Уико рассмеялась. Я не могошибиться - в лунном свете блеснули ее зубы. Больше мне нечего сказать опроисшедшей с этим лицом перемене, потому что Уико отвернулась от лунногосвета и исчезла в густой тени деревьев. Жаль, что я так и не разглядел толком, как менялся облик девушки вмомент, когда она решилась на предательство. Если бы только я это видел,быть может, во мне родилось бы прощение - прощение человека и всех егомерзостей. Уико указала рукой на гору Кахара. - Он прячется в храме Конго! - закричал кто-то из жандармов.

И тут во мне возникло шальное, радостное возбуждение, как у ребенка вдень праздника. Жандармы разделились на несколько групп и окружили горныйхрам со всех сторон. Для этого им понадобилась помощь жителей деревни.Снедаемый чувством мстительного любопытства, я присоединился к мальчишкам,которые пошли с первой группой, - ее вела сама Уико. Меня поразило, до чегоже твердо ступала она по залитой лунным светом тропе; следом за ней шагалижандармы. Храм Конго был одной из местных достопримечательностей. Он притулилсяпод горой, минутах в пятнадцати ходьбы от поселка. Славился храм древнимдеревом, посаженным некогда самим принцем Такаока4, а также чудеснойтрехъярусной пагодой, которую, по преданию, возвел прославленный ДзингороХидари5. Летом я часто плескался неподалеку отсюда, у водопада под горой. Глинобитная стена, окружавшая главное здание храма, тянулась вдольберега ручья. Ее обветшалый гребень порос мискантом, белые стебли которогосияли, подсвеченные луной. Перед воротами пышно цвели камелии. Мы молча шагали по берегу. Здание храма Конго было над нами. Справа, забревенчатым мостиком, возвышалась трехъярусная пагода, слева шумела краснойосенней листвой роща, а за деревьями начиналась знаменитая лестница из стапяти ступеней, покрытых мхом. Вытесанные из известняка ступени былискользкими. Прежде чем шагнуть на мостик, главный жандарм обернулся и взмахом рукивелел нам остановиться. По преданию, некогда на этом месте стояли две статуистражей врат, созданные знаменитыми ваятелями Ункэем и Танкэем. Отсюданачинались владения храма. Мы замерли, затаив дыхание. Жандарм поманил Уико. Она одна перешлачерез мостик, и, выждав немного, мы двинулись следом. Нижняя часть лестницыбыла в тени, но выше ступени ярко освещались луной. Мы все спрятались взарослях. Красные листья казались черными. Лестница поднималась к главному зданию храма, влево и наискосок от негошла крытая галерея, ведущая к пристройке, - в таких обычно устраиваютритуальные танцы кагура. Пристройка парила над обрывом и, подобно храмуКиемидзу в Киото, опиралась на бесчисленные деревянные сваи. И сам храм, ипристройка, и бревна сваи, омытые бесчисленными дождями и высушенныеветрами, белели во мраке, словно кости скелета. Осенним днем гармония пышнойкрасной листвы и белых храмовых построек была безупречной, но теперь, ночью,высвеченный луной, белый скелет храма выглядел чарующе-зловещим. Дезертир, видимо, прятался где-то там, наверху. Жандармы собиралисьиспользовать Уико, чтобы выманить матроса из его убежища. Мы, свидетели, стараясь не дышать, затаились в тени деревьев.Октябрьская ночь была холодна, но мои щеки пылали огнем. Уико стала подниматься по ступеням одна. В ее фигуре было что-тобезумное и одновременно горделивое... Ослепительно вспыхивал между чернымиволосами и черным платьем ее белоснежный профиль. У меня хмельно закружилась голова - до того кристально-прекрасной былаизмена Уико в обрамлении луны, звезд, ночных облаков, пятен серебристогосвета, парящих над землей храмовых зданий и гор, ощетинившихся острымиверхушками кедров. Уико имела право, так гордо расправив плечи, подниматьсяодна по этой белой лестнице - ее измена была одной природы со звездами,луной и кедрами. Теперь она стала одной из нас и принимала весь этот мир.Уико поднималась по лестнице как представитель нас, остальных людей. И я,задыхаясь от волнения, подумал: "Совершив предательство, она приняла и менятоже. Теперь она принадлежит и мне".

Каждое событие запечатлевается нашей памятью лишь до определеннойчерты. Я так и вижу перед собой, как Уико поднимается по ста пяти замшелымступеням. Подъем ее свершается целую вечность. Но потом она опять переменилась, вновь стала другим человеком.Поднявшись по лестнице на самый верх, Уико совершила новое предательство -теперь она предала всех нас, остальных, и, главное, меня. Эта новая Уикобольше не отрицала окружающий мир, но и не принимала его. Она опустилась доуровня обычной страсти, превратилась просто в женщину, отдавшую всю себяодному-единственному мужчине. Вот почему все, что произошло дальше, вспоминается мне смутно иразмыто, словно изображение на старой литографии... Уико прошла по галерее икрикнула что-то во мрак храма. Оттуда появился мужчина. Уико заговорила сним, мужчина обернулся к лестнице, выхватил пистолет и стал стрелять.Жандармы из кустов открыли ответный огонь. Уико бросилась к галерее, номужчина вскинул руку с пистолетом и несколько раз выстрелил ей в спину. Уикоупала. Тогда мужчина приставил дуло к виску, и прогремел еще один выстрел... Сначала жандармы, за ними все остальные бросились вверх по каменнымступенькам к двум трупам, только я не трогался с места, по-прежнемупритаившись в тени осенней листвы. Над моей головой белели перекрещенные опоры храмовой пристройки. Грохотшагов по деревянному настилу галереи долетал до меня, приглушенныйрасстоянием. Скользящие лучи карманных фонариков сквозь деревянные перила тои дело пробегали по ветвям деревьев. Я не мог отделаться от ощущения, что все давным-давно уже кончилось,все осталось в далеком прошлом. Людей с их толстокожестью можно пронять,только когда прольется кровь. Но кровь проливается уже после того, кактрагедия свершилась. На меня накатила дремота. Проснувшись, я обнаружил, что остался в роще один, кругом щебеталиптицы, стволы деревьев были освещены лучами утреннего солнца. Солнцевысвечивало снизу белые кости храмовых построек, и храм казалсявозрожденным. Гордо и спокойно он парил над покрытой красной листвойдолиной. Я поднялся, дрожа от холода, и стал растирать закоченевшее тело. Отминувшей ночи ничего во мне не осталось, кроме озноба. Озноб - и большеничего.

x x x

На следующий год, в весенние каникулы приехал отец, из-под его рясывыглядывал обычный гражданский китель, в каких все ходили во время войны. Онсказал, что хочет взять меня на несколько дней в Киото. У отца были больныелегкие, и я поразился тому, как он сдал. И дядя, и дядина жена пыталисьотговорить его от этой поездки, но отец был непоколебим. Только потом японял, что он, зная, как недолго осталось ему жить, хотел представить менянастоятелю Золотого Храма. Я, конечно, давно мечтал увидеть Храм собственными глазами, ноотправляться в путешествие с отцом, который, сколько бы он ни храбрился, былсовсем плох, не очень-то хотелось. По мере того как свидание с пока ещеневедомым мне Храмом приближалось, я испытывал все больше колебаний исомнений. Золотой Храм непременно должен был оказаться прекрасен. Ячувствовал, как велика ставка, ставка не на действительную красоту Храма: ана способность моей души вообразить прекрасное. Все, что могло быть известно подростку моего возраста о Золотом Храме,я, разумеется, знал. В случайно попавшей мне в руки книге по искусствуистория Храма излагалась следующим образом.

"Сегун Ёсимицу Асикага (1358-1408) получил в дар от рода Сайондзиусадьбу Китаяма и построил на этом земельном участке обширный дворцовыйансамбль. Архитектурный комплекс состоял из построек религиозногоназначения: Усыпальницы, Храма Священного Огня, Зала Покаяния, ХрамаОчищения Водой, а также ряда светских зданий: Главного Дворца, Домапридворных, Зала совещаний, Дворца Небесного Зеркала, Башни Северной Звезды,дворца "Родник", Усадьбы Любования Снегом и прочих сооружений. Самые большиесредства были затрачены на строительство Усыпальницы, которую позднее сталиназывать Кинкакудзи - "Золотой Храм". Теперь уже невозможно с точностьюустановить, когда именно возникло это название, однако не ранее междоусобнойвойны 1467 - 1477 годов. А в эпоху. Буммэй (1469 - 1487) новое названиеУсыпальницы уже было широко распространено. Кинкакудзи - это трехэтажная башенка, стоящая над широким Зеркальнымпрудом, построена она, видимо, около 1398 года (5-й год эпохи Оэй). Первый ивторой ярусы выдержаны в классическом усадебном стиле "синдэн-дзукури",здесь применяются "ситомидо" - двери, поднимающиеся кверху. Третий ярусЗолотого Храма представляет собой квадратное помещение со стороной в трикэна6 оформленное в строгом соответствии с канонами дзэн-буддизма. В залведет деревянная дверь, справа и слева расположены оконца. Четырехскатнаякрыша здания, покрытая корой кипариса, выдержана в стиле "хоге-дзукури" иукрашена фигурой феникса из позолоченной меди. Монотонность композиции храманарушает Рыбачий павильон с двускатной крышей, выходящий к самому пруду. Вцелом Кинкакудзи, с его плавным наклоном крыши и легкой, изысканнойструктурой деревянных стен, является шедевром гармонии в садовойархитектуре, соединившей элементы усадебного и буддийского зодчества.Золотой Храм дает нам представление о вкусах и характере сегуна Ёсимицу,приверженца классической придворной архитектуры, и прекрасно передаетатмосферу той далекой эпохи. Согласно завещанию Ёсимицу, после его смерти дворцовый ансамбль Китаямабыл передан во владение секте Дзэн и стал называться - храм Рокуондзи. Напротяжении веков часть зданий разрушилась, часть разобрали и перенесли нановое место, лишь Золотой Храм каким-то чудом уцелел в первозданном виде..."

Словно золотой месяц в черном ночном небе, храм Кинкакудзисимволизировал мрачную эпоху, в которую он был построен. В моем воображенииХрам и не мог существовать иначе, без черного фона сгустившейся вокруг неготьмы. Стройные, тонкие колонны, подсвеченные нежным сиянием изнутри,тянулись во мраке вверх гордо и спокойно. С какими бы речами ни обращалисьлюди к Храму, он, прекрасный, такой хрупкий, хранил безмолвие - он долженбыл выстоять перед окружающей его чернотой. И еще я часто думал о парящем над крышей фениксе, которому стольковеков были нипочем и дожди, и злые ветры. Эта таинственная золотистая птица,ни разу не взмахнувшая крылом, ни разу не встретившая криком рассвет, давнозабыла о том, что она - птица. Но ошибется тот, кто решит, что феникснавсегда прикован к крыше. Как иные птицы скользят по широкому небу, такэта, расправив сияющие крылья, вершит вечный полет по просторам времени.Встречный поток лет ударяется о крылья феникса и уносится вдаль, прочь.Птице не нужно никуда лететь - достаточно просто вытаращить глаза,расставить пошире крылья, развернуть перья хвоста, покрепче уперетьсясильными позолоченными ногами, и она уже в полете. Думая о птице, я сравнивал Золотой Храм с чудесным кораблем, приплывшимко мне через океан времени. "Легкая, воздушная конструкция", о которойговорилось все в той же книге, тоже вызывала у меня ассоциацию с парусником,а пруд, в котором отражался этот замысловатый трехъярусный корабль, казалсямне символом бескрайних морей. Храм приплыл из дальнего края темной,огромной ночи. И плаванию его не было конца. Днем все выглядело, наверное,иначе: корабль бросал якорь и позволял бесчисленным зевакам бродить по своимпалубам, но ночью - ночью Храм черпал из сгущающейся тьмы силы для новогоплавания, раздувал, как парус, крышу и отправлялся в путь. Не будет преувеличением сказать, что первая сложная проблема, с котороймне пришлось столкнуться в жизни, - это проблема прекрасного. Мой отец былпростым деревенским священником, не умевшим красиво говорить, и я усвоил отнего только одно: "На всем белом свете нет ничего прекраснее ЗолотогоХрама". Так я узнал, что где-то, в неведомом пока мне мире Прекрасное ужесуществует, - и эта мысль отдавалась в моей душе обидой и беспокойством.Если Прекрасное есть и есть где-то там, далеко отсюда, значит, я от негоотдален, значит, меня туда не пускают? Золотой Храм не был для меня абстрактным образом. Горы скрывали его отмоего взора, но при желании я мог перейти через них и увидеть Храм воочию,Выходит, Прекрасное можно разглядеть можно даже потрогать руками. Я знал иверил, что где-то там стоит Золотой Храм, неизменный и вечный перед лицомсменяющих друг друга времен. Подчас Кинкакудзи казался мне миниатюрной золотой вещицей, которуюможно взять в ладони. Иногда же Храм становился огромным и вырастал досамого неба. Никогда бы я не согласился с утверждением, гласящим, будтопрекрасное не может быть ни слишком большим, ни слишком маленьким, а должнобыть умеренным. Когда летом я видел крошечный цветок, влажный от утреннейросы и окруженный сияющим ореолом, я думал: "Он прекрасен, как ЗолотойХрам". Когда же над горами собирались грозовые тучи - черные и мрачные, но сгорящей золотой каймой, - в их мощном величии я тоже видел Храм. И, встретивкрасивое лицо, я мысленно говорил: "Этот человек прекрасен, как ЗолотойХрам".

Поездка с отцом получилась невеселой. Железная дорога шла от Майдзуру вКиото, минуя поселки и небольшие городишки, поезд то и дело останавливалсяна маленьких станциях. Вагон был старым и грязным; когда поезд ехалтоннелем, дым от паровоза через окна попадал внутрь, и отец все времянадрывался от кашля. Большинство пассажиров так или иначе были связаны с флотом. Вагонтретьего класса был битком набит матросами, унтер-офицерами, рабочими своенных заводов, семьями, ездившими в Майдзуру навестить кого-нибудь изродных. Я смотрел в окно на пасмурное весеннее небо. Поглядывал на отцовскуюрясу, накинутую поверх гражданского кителя, на сверкающие золотымипуговицами мундиры молодых здоровяков-боцманов. Мне казалось, что я один изних. Вот достигну призывного возраста и тоже стану военным. Только смогу лия отдаваться службе так же рьяно, как эти розовощекие моряки? Ведь япринадлежу их миру лишь наполовину. В моей юной, уродливой голове шевелилисьмысли такого рода: мир смерти, принадлежащий отцу, и мир жизни, в которомсуществуют эти молодые парни, благодаря войне соединены теперь воедино.Может быть, я - связующее звено между жизнью и смертью? Если мне сужденопогибнуть на войне, конец все равно один, какую бы дорогу я теперь ниизбрал. Все мое отрочество окрашено в тусклые, сумрачные тона. Я страшилсячерного мира тьмы, но и белый свет дня был мне чужд. Слушая беспрестанное покашливание отца, я смотрел в окно, на рекуХодзугава. Вода была тошнотворно синей, словно медный купорос, с которым мыставили опыты на уроках химии. Каждый раз, выезжая из очередного туннеля, явидел ультрамариновую ленту реки, окруженную скалами, то вдали, то совсемрядом - горы крутили реку, словно на гончарном круге. Отец застенчиво развернул сверток с завтраком - колобками из белогоочищенного риса. - Это не с черного рынка, - громко сказал он, чтобы слышали соседи, -прихожане принесли, так что ешь спокойно, сынок. Колобки были совсем небольшие, но отец с трудом осилил один из них. Мне все не верилось, что этот дряхлый, черный от копоти поезд едет вдревнюю столицу. Я не мог отделаться от ощущения, что паровоз мчится кстанции, название которой Смерть. И дым, что лез в окна вагона каждый раз,когда мы попадали в туннель, казался мне чадом погребального костра... Когда я оказался перед воротами храма Рокуондзи, сердце моезатрепетало. Еще несколько мгновений - и я увижу чудо, прекраснее которогона свете нет. Солнце начинало клониться к закату, горы окутала дымка. Вместе с нами вхрамовые ворота вошли еще несколько посетителей. Слева высилась звонница,вокруг которой росла сливовая роща, уже отцветавшая, но еще не все лепесткиоблетели с ветвей. Отец остановился у дверей главного здания храма - там рос огромный дуб- и попросил служителя провести его к настоятелю. Ему ответили, что унастоятеля сейчас гость и нам придется с полчаса подождать. - Ну, пойдем пока посмотрим на Золотой Храм, - предложил отец. Ему, наверное, хотелось похвастаться передо мной своими знакомствами ипройти внутрь, не заплатив за билеты. Но и кассир и контролер за те десять,а то и пятнадцать лет, что отец здесь не был, давно сменились. - Вот увидишь, - сказал мне отец с кислой миной, - придем в следующийраз, опять новые будут. Я почувствовал, что слова "в следующий раз" отец произнес без особойнадежды. Однако виду я не подал и с ребяческой беззаботностью (впрочем,по-мальчишески я вел себя только тогда, когда это было мне выгодно) понессявперед. И Золотой Храм, о котором я мечтал столько лет, тут же предстал передмоим взором. Я стоял на одном берегу Зеркального пруда, а на другом, освещенныйзаходящим солнцем, сиял фасад Храма. Слева виднелась часть Рыбачьегопавильона. В глади заросшего водорослями пруда застыла точная копия Храма, икопия показалась мне несравненно совершеннее оригинала. Блики от водыдрожали на загнутых углах крыши каждого из ярусов. Эти пылающие нестерпимымсиянием точки искажали подлинные размеры Храма, как на картинке с нарушеннойперспективой. - Красота, правда? - Костлявая рука отца с болезненно-тонкими пальцамилегла на мое плечо. - Первый ярус зовется Хосуйин, "Храм Очищения Водой",второй - Теонхора, "Грот Прибоя", а третий - Кукете, "Вершина Прекрасного". Я смотрел на Храм и так и сяк, менял угол зрения, вытягивал шею, норовным счетом ничего не чувствовал. Обычный трехэтажный домик, почерневшийот старости. И феникс напоминал мне обыкновенную ворону, присевшую на крышупередохнуть. Храм вовсе не показался мне прекрасным, скорее он вызывалощущение дисгармонии. Неужели, подумал я, прекрасным может быть нечто,настолько лишенное красоты? Будь я каким-нибудь обычным подростком, скромным и старательным, я,верно, не пал бы так быстро духом, а обвинил бы во всем несовершенностьсвоего видения. Но я так страстно и так долго ждал этой встречи, чтоощущение обиды и предательства заглушило все остальные чувства. Я подумал: а уж не скрывает ли от меня Храм свой прекрасный облик,явившись мне иным, чем он есть на самом деле? Возможно, Прекрасное, дабызащитить себя, должно прятаться, обманывать человеческий взор? Нужноподобраться к Храму поближе, проникнуть за уродливую пелену, скрывающую егоот моего взгляда, рассмотреть это чудо во всех деталях, добраться до самойсердцевины Прекрасного. Вполне естественный для меня ход мысли - ведь яверил лишь в ту красоту, которая доступна глазу. Отец подвел меня к Храму ис благоговением поднялся на открытую галерею нижнего яруса. Первое, что мнебросилось в глаза, - макет Золотого Храма под стеклянным колпаком. Вот макетмне понравился. Он гораздо больше походил на Золотой Храм моих фантазий. Дасамо то, что внутри большого Кинкакудзи находится еще один - точно такой же,но только миниатюрный, - навело меня на мысль о бесконечности, о малыхмирах, заключенных внутри миров огромных. Я как бы увидел воплощение своеймечты: микроскопический - гораздо меньше этого макета, - но абсолютнопрекрасный Золотой Храм; и еще один - бесконечно громадный, охватывающий всюВселенную. Но я недолго любовался макетом. Отец повел меня к знаменитой статуесегуна Ёсимицу, считающейся национальным сокровищем. Эта деревяннаяскульптура официально именовалась "Статуя Рокуонъиндэн Митиеси" - такое имяпринял Ёсимицу после пострижения в монахи. Ничего выдающегося я в ней не углядел - нелепый, потускневший отвремени истукан. Потом мы с отцом поднялись на второй этаж, в "Грот Прибоя",потолок которого украшала картина "Танцы Небожителей", приписываемая кистисамого Масанобу Кано7. Но ни эта картина, ни жалкие остатки позолоты, ещесохранившиеся наверху, в покое "Вершина Прекрасного", ничуть меня нетронули. Опершись на тонкие перила, я лениво глядел на раскинувшийся внизу пруд.В его глади, освещенной лучами заходящего солнца и оттого похожей на древнеемедное зеркало, застыло отражение Храма. Предвечернее небо тоже было там, поту сторону водорослей и тины. Оно выглядело совсем иначе, чем наше. То небосветилось прозрачным, неземным сиянием; снизу, изнутри, оно поглощало весьмир, и Храм, подобно гигантскому золотому якорю, почерневшему от ржавчины,тонул в этой бездне...

Настоятель храма, Досэн-Осе Таяма, был давним приятелем моего отца.Целых три года они, тогда еще послушники секты Дзэн, жили бок о бок, делярадости и печали. Потом они поступили в семинарию при храме Секокудзи (тоже,между прочим, построенном сегуном Ёсимицу) и, пройдя все необходимые ступениДзэнского обучения, получили священнический сан. Позднее, в хорошую минуту,святой отец Досэн рассказал мне, как они вдвоем, несмотря на суровостьмонашеских правил, по ночам перелезали через стену и бегали в город, впубличный дом. Осмотрев Кинкакудзи, мы с отцом вернулись к главному зданию, и служкапровел нас длинным коридором в кабинет настоятеля, выходивший окнами взнаменитую сосновую рощу. Я, затянутый в свою гимназическую форму, сидел прямо, боясьпошевелиться, отец же расположился как у себя дома. Однако, хоть и вышли онис настоятелем из одной обители, доля им выпала разная. Отец был болен,жалок, с землистым цветом лица, зато преподобный Досэн напоминал румяныйперсик. На столе святого отца высилась груда посылок, журналов, книг, писем,присланных на адрес столь высокочтимого храма, - настоятель еще даже неуспел их распечатать. Вот он взял толстыми пальцами ножницы и ловко раскрылнебольшую бандероль. - Из Токио, - сказал он. - Конфет прислали. В наши времена таких недостать. В магазины они совсем не поступают - сразу в армию или поучреждениям. Настоятель угостил нас чаем и какими-то европейскими сластями - раньшея таких не пробовал. Я все больше чувствовал себя не в своей тарелке, икрошки сыпались на мои черные форменные брюки. Отец с настоятелем негодовали по поводу того, что военные и гражданскиевласти почитают только синтоистские храмы, а до буддийских им дела нет;спорили о том, как надо управлять храмом, и о многом другом. Даже морщины на пухлом лице святого отца были аккуратными, словно чистопромытыми. Щеки круглые, только нос торчал, как сосулька застывшей смолы.Несмотря на добродушное лицо, обритый череп настоятеля придавал его обликусуровость: казалось, в этой голой, мощной голове таится какая-то могучая,животная сила. Отец и Досэн стали вспоминать годы своего послушничества, а я смотрел вокно, на сосну "Парусник". Огромное дерево действительно было похоже накорабль: его ветви низко стелились по земле, лишь с одной стороны вздымаясьвверх, подобно бушприту. Из-за стены, ограждавшей рощу, доносились голоса - видимо, группапосетителей направлялась к Золотому Храму. И голоса, и стук шагов словнотаяли в вечернем весеннем небе, теряли резкость, доносились сюда как бычерез мягкую пелену. Шаги затихали вдали, будто уносимые течением. "Так ичеловек - пройдет по земле и исчезнет", - подумал я. Взгляд мой не моготорваться от венчавшего крышу Кинкакудзи феникса - так ярко высвечивали егопоследние солнечные лучи. - Я тут хотел попросить тебя о сыне... - услышал я вдруг слова отца иобернулся. В этот самый миг в кабинете, окутанном полумраком, отецпрепоручал мое будущее преподобному Досэну. - Мне, похоже, недолгоосталось... Ты уж позаботься о нем. Досэн не стал тратить слов на пустые утешения. - Хорошо, - сказал он. - Я о нем позабочусь. Больше всего поразило меня то, что после этих слов оба приятеля как нив чем не бывало принялись вспоминать, что говорили и делали перед смертьюразные знаменитые монахи. Один в последний миг воскликнул: "О, до чего же нехочется умирать!" Другой, подобно Гете, попросил: "Света, побольше света!"Третий перед концом тщательнейшим образом проверял счета и ведомостивверенного ему храма.

Нас с отцом угостили ужином, по древней дзэнской традиции именуемым"якусэки" - "спасительным камнем"8, и оставили ночевать в храме. Но передтем как лечь спать, я упросил отца сходить к Кинкакудзи еще раз, чтобыувидеть Храм в лунном свете. Отец, возбужденный беседой с настоятелем, очень устал, но стоило мнепроизнести "Золотой Храм", и он безропотно пошел, опершись рукой на моеплечо и тяжело дыша. Луна взошла из-за горы Фудо. Освещенный сзади, Золотой Храм высилсятемным силуэтом, ломаным и причудливым; лишь по фигурным оконцам ВершиныПрекрасного скользили лунные блики. Третий ярус Храма просвечивалсянасквозь, и чудилось, будто там, внутри, и живет этот серебристый, мерцающийсвет. Из густой тени островка Асивара с резким криком взлетела ночная птица.Я чувствовал, как все тяжелее давила мне на плечо отцовская рука. Взглянулна нее - и в лунном свете она показалась мне костлявой пятерней скелета.

x x x

Я вернулся в Ясуока, и вдруг Золотой Храм, так меня разочаровавший привстрече, стал вновь овладевать моей душой, принимая облик все болеепрекрасный. Взращенный моей фантазией, Храм преодолел испытание реальностью,чтобы сделать мечту еще пленительней. Я больше не пытался связать поражающие мой взор пейзажи и явления собразом Кинкакудзи. Золотой Храм занял теперь прочное и определенное место втайниках моей души. Я явственно видел каждую колонну, каждое оконце, скатыкрыши, волшебную птицу. В моей памяти мельчайшая деталь отделки находиласвое точное место в сложной конструкции Храма; стоило мне вспомнить одинштрих, как весь облик Кинкакудзи вставал перед моим взором, - такодна-единственная музыкальная фраза заставляет услышать вновь всю знакомуюмелодию. И я впервые написал в письме отцу: "Вы были правы, говоря, что на земленет ничего прекраснее Золотого Храма". Оставив меня у дяди, отец сразу же вернулся в свой приход, назаброшенный мыс. Словно в ответ на мое письмо пришла телеграмма от матери. У отцаслучился сильный приступ кровохарканья, и он скончался.