39

Каждое событие, каждый образ, каждая вещь остаются в моей памяти. Я ничего не забываю.

Блеск солнца в окне чужой квартиры, бег по краю карьера, сухая трава в поле, линия горизонта, отразившаяся в глазах Димы, треск кухонного радио, тепло чужого тела, аромат духов, железные рубцы на доспехах Миши, удаляющиеся от здания школы ученики.

Как огромен мир, и как много в нем происходит процессов. Но все, что запоминается, становится и немножко моим.

Чем дальше будет идти время, тем удивительнее станут воспоминания. Многие из воспоминаний потеряют истинный облик, и моя забота к ним сделает их полумифическими. Погружаясь в прошлое, я буду добавлять в него новые эпизоды. И потом у меня накопится настоящая фильмотека. Тогда мы снова соберемся старой компанией и будем наслаждаться просмотром хорошо знакомых картин нашей молодости.

А пока я шагаю в будущее, вместе со мной, только в другом месте, находятся в пути мои друзья. Строится наш район. Вместе с ним расширяется город. Жизнь одних сменяет смерть других. И время, хотя такое разное для каждого, единым порывом движется куда-то вперед.

Через окно поезда видно равнину. Кое-где растут деревья. Но такой простор ничем не загородить. Смотри хоть влево, хоть вправо - кругом раскинулось пустое пространство. Я всматриваюсь в точку, которую определил на горизонте. И вместо голого поля я вижу свои воспоминания.

В тесных классах мы один за другим сдаем экзамены. Каждое слово, каждое действие определяет ход дальнейших событий. Сегодня ошибка – завтра последствие. Но о них совсем не думается. В голове действует отлаженный механизм. Вдалеке шумит строительный кран. А на бумаге строится график. И хочется поскорее выбежать на улицу. Увидеть полноту жизни, а не скуку ее переходного периода.

Делаешь последнюю пометку, отдаешь бумаги преподавателю.

Выключаешь механизм в голове.

А снаружи класса тихо. По одному выходят из кабинетов ученики разных школ. Встречаешь знакомого и скорее ему:

– Ну, как? А он тебе:

– Да, сойдет. Пошли отсюда!

И вы уже на улице. Ветерок. Шумит зелень. Стены домов.

Повторяешь раз за разом этот ритуал. Уже не страшно: просто устал.

Дима рассказывает что-то про историю древнего мира. И мне интересно каждое слово.

Я спрашиваю его, грустит ли он. Он говорит, что с маленькой сестрой особо не погрустишь.

И мы: Мишина троица, Дима и я, разбегаемся по траве, с криком бросаем вверх черновики и ручки.

Я без труда могу мысленно нарисовать их на фоне этой равнины за окном.

Вот Миша. Поднял щит, опустил забрало. Готовится к бою.

Мы с Мишами и Димой наблюдаем за оградой. Друг напротив друга стоят два бойца в доспехах. Шлемы грозные, как со старинных гравюр. Доспехи на Мише чуть вздутые, словно бы изнутри их что-то распирает. Миша делает выпады, уворачивается, замахивается мечом. При каждом действии он гремит. Как погремел, так снова в бой. И даже совсем не ждет. Удары сыплются один за другим. От них на доспехах образуются вмятины и царапины. Противники скрещивают мечи, сталкиваются щитами и отбрасывают друг друга на исходные позиции.

Из толпы Мише кричит тренер: «Держись!». На нашего друга градом ударов обрушивается противник. Миша издает сдавленный выкрик. Противник наседает в атаке. Удары уже не сосчитать. И гремит, гремит железо. Не видно ни лиц, ни даже участка кожи.

Враг бьет Мишу щитом, а потом сверху мечом. Слышен скрежет. И видим: в боку Мишиных доспех – трещина. И видно тело. Кровь на нем. Противник продолжает напирать. Миша отражает удары, сам не бьет. Мы кричим ему вместе с тренером. Слова долетают до него, но мы не видим, как наши ожидания превращаются в реальность. Вместо этого – удары, удары, и сдавленные звуки внутри Мишиных доспех. Там, где знакомый нам взгляд и израненные руки.

Дима качает головой. Он схватился руками за изгородь и сам весь вытянулся.

Миша сжимается. Вместо него теперь словно одна груда металлолома, как там, в карьере. И я вспоминаю нас, еще детей, на заднем дворе дома. Смятые под ногами обломки сухостоя. Огонь, поглотивший глухие заросли. И я как будто чувствую этот огонь. Все освещается, и вот я уже вижу двор, каким он был много лет назад. И кричу Мише что есть сил.

Тот встает. Закрывается щитом. Противник налегает на него всем весом. Удар приходится по трещине. В тот же момент Миша выныривает из-под руки бойца. Бьет, и шлем врага взлетает в воздух как самая обычная железка. Доспехи Миши раскалываются и падают на землю. И вот они стоят без единого движения. Два совсем обычных человека. Обнажились мокрые волосы врага. У Миши тяжело вздымается грудь. Через порванную рубаху видно его бледную кожу. Миша бросает шлем на землю и подходит к своему противнику. Тот сел на траву. Миша трогает его за плечо. Поверженный враг вертит в руках свой шлем. Показывает на него пальцем.

Тут ни с того ни с сего Поверженный начинает смеяться. Миша подхватывает. И вот они уже побросали мечи и заливаются громким смехом. Из-за ограды на площадку стекаются зрители. К бойцам подбегают медики. Но рыцари смеются без остановки и не дают себя осмотреть. Поверженный тычет в свой шлем и говорит Мише:

– Посмотри, ну и рожа!

И даже Дима, который все-таки на пару секунд задержался перед обломками доспех, вливается в общее веселье. Потому что он разглядывает, как вместо прежнего грозного вида шлем принял выражение ухмылки.

Нет рыцарей, нет легенд о прошлом. Нас захватывает реальность. Мы осматриваем друг друга с такой жадностью, будто не виделись целую вечность. И даже если вечность существует, то она нам не так важна. Какой умник сможет представить себе такую неуклюжую громадину. Это просто смешно. И мы смеемся.

У Миши больше нет противника. Вот он: секунду говорит, секунду хохочет. А доспехи Миши свалены в груду, так, что теперь не различишь, где налокотник, а где кольчуга. И сам Миша весь какой-то новый и настоящий. Вылез из своего железа, и скорее к нам. Говорит, тяжело дыша. Утирает кровь. Мы жмем ему руки, и один за другим: «Молодец, молодец». Дима трясет Мишину руку дольше всех. Только доктора разлучают их.