Пробуждение

      Ты уже взрослый, я знаю. Но никогда не переставай верить, ладно? Жизнь полна волшебства. Закрой глаза, и ты почувствуешь его вокруг себя. — Совершенный Человек-Паук.

                   Неделя пролетела в сумасшедшем водовороте. Воздух в доме, ещё недавно густой от горя, теперь звенел странной, нервной надеждой. Даже пылинки, танцующие в солнечных лучах, пронизывающих гостиную, казалось, кружились в предвкушении перемен. Слуги перешёптывались в коридорах, их голоса звучали непривычно бодро: «Девочку забирают! К родной матери!»

Алия металлась между комнатами, словно заводная кукла. Её кроссовки, как назло, куда-то запропастились.— Вы не видели мои синие кроссовки? — спрашивала она у горничной, уже в пятый раз заглядывая под кровать.— Или вот эти, с полосками? — допытывалась у повара, рыская по кухне.

Наконец, упав на пол в окружении полупустого чемодана и горы вещей, которые никак не хотели в него умещаться, она притихла. Вдруг стало очень тихо. Солнечный зайчик играл на стене, выхватывая знакомую трещинку в штукатурке — ту самую, что появилась, когда она в семь лет неудачно запустила в стену мячом. Папа тогда не ругался, только смеялся, говоря, что теперь у них есть семейная достопримечательность. Каждая вещь в этой комнате, каждый скол на паркете, каждый луч света, падающий под определённым углом, — всё было частью папы. Частью её старой жизни. Настоящим папой, единственным, который смог разглядеть в ней не обузу, а дочь.

Грусть накатила внезапно, горячим комом в горле, но тут же отступила, смытая новой волной — щекочущим, почти пугающим волнением. Скоро всё изменится. У неё будет... семья. Настоящая, большая. Мама, которая, наверное, пахнет не духами, а чем-то тёплым, вроде пирогов или свежескошенной травы. И брат. Озан. Брат-двойняшка. Она представляла его тысячу раз: похожего на неё, только... другого. Может, у него такие же синие глаза? Он умеет играть на гитаре, как папа? Знает ли он, что где-то далеко, на другой планете (она до сих пор с трудом верила в это слово), у него есть сестра, которую когда-то спрятали от чего-то ужасного? От какой-то ОПАСНОСТИ.

Эмили говорила, что опасность миновала. Говорила ровным, уверенным голосом, глядя куда-то поверх её головы. Но в уголках её губ, в слишком спокойном взгляде, читалось что-то иное. Что-то спрятанное. Алия чувствовала это кожей — мать что-то не договаривает. Что-то большое и тёмное, плавающее под гладкой поверхностью её слов. Ну и пусть. Девочка твёрдо решила: она всё узнает. Сама.

Тихий, мелодичный перезвон — звук сообщения — вырвал её из раздумий.

Тебя встретит мой знакомый. Я, к сожалению, задержусь. Не обижайся. ❤️

Алия нахмурилась. Знакомый? Почему не она сама? Лёгкая тень пробежала по её настроению, но она отогнала её прочь. Не время для подозрений. Нельзя портить этот день, первый по-настоящему светлый день после долгих месяцев тьмы.

Цепко ухватившись за ручку чемодана (папин чемодан, кожаный, потертый на углах), она выкатила его на улицу. Воздух встретил её звонкой летней жарой. Солнце, уже набравшее силу, щедро заливало белоснежными бликами крыши, асфальт и её собственное, поднятое к небу лицо. Она прищурилась, всматриваясь в бездонную синеву, будто ища там одобрения, знака. И впервые за много недель в груди расправились крылья лёгкости, почти счастья.

И тут — жалобный, тонкий писк. Откуда-то сверху. Алия перевела взгляд. Напротив, на раскидистом клёне у самого края дороги, застрял маленький, пушистый комочек. Котёнок. Рыжий, с огромными испуганными глазами. Он цеплялся за кору и жалобно, отчаянно мяукал, не в силах спуститься вниз.

Что-то ёкнуло у Алии в груди. Резко и больно. В этих беззащитных глазах, в этом дрожащем тельце она увидела... себя. Такую же потерянную, такую же напуганную, застрявшую между мирами.

Не думая, только чувствуя, она шагнула с тротуара на проезжую часть. Ещё шаг.

Рев мотора врезался в тишину улицы, как нож. Чёрная, блестящая, стремительная масса мчалась на неё, не снижая скорости. Солнце ослепительно сверкнуло на лобовом стекле.

Время споткнулось и замерло. Ноги стали ватными, недвижимыми, вросли в асфальт. Весь мир сузился до сверкающей решётки радиатора, неумолимо приближающейся. В ушах зазвенела абсолютная, оглушающая тишина, сквозь которую прорвался лишь её собственный, сорвавшийся с губ визг — короткий, детский и полный чистого ужаса.

Мысль промелькнула, быстрая и ясная, как вспышка молнии в чёрной воде:«Это конец.»

И в тот самый миг, когда холодный металл уже должен был коснуться её кожи, в кончиках пальцев вспыхнуло странное, едва уловимое покалывание. Будто сквозь неё пропустили слабый разряд статического электричества. Воздух вокруг дрогнул, исказился, будто став плотным, как желе.

А потом — щелчок.