Глава 9

Не в силах жить я коллективно:По воле тягостного рокаМне с идиотами — противно,А среди умныхОдиноко.

Игорь Губерман

***

— Саш, посмотри, какую картину нашла. Давай повесим? — мама втиснулась в дверной проем, выставив вперед старую картину в потёртой деревянной раме. Пальцы ее впились в позолоту, местами облупившуюся до сероватой основы. Полотно маячило чем-то невнятным — размытые мазки зеленого и коричневого, будто пейзаж, написанный художником в полубреду.

— Ага, давай, мам, — сухо пробормотал Саша через плечо, ловко защёлкивая молнию олимпийки. Спиной он чувствовал ее взгляд, тяжелый и вопрошающий.

Мама нахмурилась, приподняв бровь, и подвинула картину ближе, будто пыталась втиснуть её в его поле зрения.

— А ты куда с утра пораньше собрался? — настороженно спросила она, наконец убирая холст в сторону, освобождая проход.

Саша вздохнул, поворачиваясь лицом к ней. Широкие плечи слегка подались вперед.

— В библиотеку, мам.

— Ой, ну не сын, а Ульянов Ленин, — с внезапной гордостью выдавила мама, рассмеявшись коротко и сухо. Потянулась к нему, ловя воротник, края которого были загнуты внутрь, отчего неказисто торчали. — Я, кстати, тебе справку-то из ЖЭКа взяла, — женщина потянулась к комоду, к тому самому ящику, который всегда заедал. Толкнула бедром, с хрустом выдвинула. — Ты правда на вечернее решил?

— Ну, на дневное я уже опоздал, — ответил Саша, не глядя, подходя к зеркалу в прихожей. Провёл ладонью по и без того гладким, тёмным, коротко стриженым волосам.

Не прощаясь, Саша вышел. Дверь хлопнула. Быстрые шаги по бетонным ступеням подъезда слились в отдалённый гул, а потом стихли. На улице его уже ждали. По пути он встретил соседку, Анфису Петровну, с авоськой. Вежливо кивнул:

— Здрасте. — придержал тяжелую подъездную дверь.

Она, кряхтя, проскользнула, бросила на ходу:

— Ох, и возмужал ты, Сашенька!

Погода стояла солнечная, почти душная. Саша щурился, солнце било в глаза. Расстегнув олимпийку, подошёл к черному «Линкольну», стоявшему у тротуара. Дверь заднего сиденья была уже приоткрыта. Машина с низким рёвом тронулась, оставляя запах бензина и горячего асфальта.

Утром Вике не хотелось вставать. Совсем. Ночью она ворочалась, простыни сбились в комок у ног, мысли кружили вихрем — вчерашние слова, взгляды, этот предательский ком в горле. Глаза слипались, веки были тяжелыми, как свинец. Желание нырнуть обратно в одеяло, спрятаться, перебила мама, распахнув дверь.

— Вик, ты спишь ещё, что ли? Там Вадим пришёл, на кухне сидит. Вставай давай, Сашка вон уже в библиотеку ушёл, а ты всё ещё на кровати валяешься, — голос был ровным, но в нём звучало привычное мамино «подъем!». Шторы с громким шелестом разъехались, в комнату ворвались острые, режущие лучи солнца.

Вика зажмурилась, ворчливо уткнувшись лицом в подушку.

— Ма-ам… — прохрипела.

— Никаких «мам», — Татьяна Николаевна мягко улыбнулась, подошла, погладила по взъерошенной голове. — Вадим ждет. — и вышла, оставив дверь приоткрытой. Щель впускала запах кофе и звуки с кухни.

Вика с трудом оторвала себя от матраса. Казалось, гравитация сегодня сильнее. Чуть провела расчёской по спутанным волосам — толку мало. Побрела на кухню, чувствуя, как тапки шлёпают по линолеуму. Вадим сидел за столом, скромно, держа в руках кружку. Увидев её, лицо его озарилось тёплой улыбкой. Кружку он аккуратно отставил.

— Доброе утро, спящая красавица, — сказал он, и в голосе звучала искренняя нежность. — Прости, что разбудил. Думал, ты уже встала, — Вадим виновато опустил глаза.

— Доброе. Ничего страшного, я встала… до того, как ты пришёл, — произнесла Вика, опускаясь на табурет рядом. — Просто ночью плохо спалось. Вот и не выспалась. Что привело тебя в столь ранний час? — голос звучал хрипло.

— Мои друзья сегодня собираются встретиться. Хотел, чтобы ты пошла со мной. — он посмотрел на неё прямо, ожидая.

Вика мысленно застонала.

— Неделя знакомств какая-то получается. Сначала родители, теперь друзья. С кем ещё ты меня не познакомил? — усталость прокралась в голос. Всплыло лицо его матери, сдержанное, оценивающее.

— Ты стала важной частью моей жизни, — Вадим положил свою ладонь поверх её руки, лежавшей на краю стола. Пальцы его — длинные, аккуратные, тёплые. — Поэтому я знакомлю их с тобой. Пусть знают, какая девушка мне досталась.

Вика не ответила. Смотрела на их руки — его поверх её. Последние дни давили непонятной тяжестью, как будто жизнь подкидывала дрова в печь её усталости, а Витя Пчёлкин лил керосин прямо в раскалённую топку. Всё внутри ныло. Хотелось съязвить, что важной частью его жизни она стала ещё год назад, но почему-то череда знакомств с его близкими преследует её именно сейчас. Вика плотно сжала губы, сдерживая накатившее возмущение. Всё же решил познакомиться наконец-то — и на том спасибо.

Она лишь слабо кивнула, не убирая руки.

— И во сколько встреча? — натянутая улыбка едва тронула губы.

— В два часа.

— Мне тогда нужно привести себя в порядок. Ты со мной останешься? — спросила она, сама не зная, какой ответ хотела услышать. Одиночество? Или его присутствие, которое тоже стало давить?

— Мне нужно зайти к родителям. У отца было какое-то важное дело. Но я забегу к тебе к часу — вместе выдвинемся. Обещаю.

Вика незаметно выдохнула. Проводив Вадима до двери, устало плюхнулась в кресло в гостиной. Сжала виски пальцами, давя на пульсирующую боль. Веки прикрылись. В голове роились ненужные мысли — назойливые, жужжащие мухи. Идти сегодня куда-то… сил не было. Но и обидеть Вадима отказом — тоже. Он так старался вписать её в свою жизнь.

Она встала и медленным шагом поплелась в ванную. Саша уже успел куда-то свинтить — как объяснила мама, «в библиотеку», чему Вика ни на секунду не поверила. Витя больше не звонил и, вероятнее всего, сейчас был с Сашей. Спросить, куда на самом деле пошёл брат, было не у кого. Девушке оставалось лишь теряться в догадках — каждая из которых была хуже другой и неизменно связана с именем Сергея Мухина. Тот преследовал её уже не меньше года, а теперь ещё и начал конфликт с братом.

Перед шкафом злость наконец прорвалась. Злость кипела, копившаяся давно. На Сашу, который не прожил и дня спокойно после армии, уже вляпался в бог знает что. На его дружков, тянущих его ко дну. На Вадима, который уже дважды ставил её перед фактом — «встречаемся с родителями», «идём к друзьям». На Пчёлкина, который всячески путал её мысли, вносил разлад в её без того неспокойную жизнь. И, больше всего, на себя — за эту кашу в голове, за вечные сомнения, за мысли, которых и быть не должно. И, конечно, злость на свои вещи, что именно сейчас предательски заставляли её сидеть перед шкафом уже, по меньшей мере, минут двадцать.

Остановив взгляд на простеньких джинсах и самой обычной футболке, она приняла решение — освободить себя хотя бы от одной проблемы.

К часу, как и обещал Вадим, он уже вернулся и ждал, пока Вика окончательно соберётся. Вот что ей нравилось в нём — пунктуальность и его способность держать слово, даже в таких обыденных вещах, как сейчас. С Витей же всё было не так однозначно — с ним каждый раз Вика не знала, чего ожидать, отчего мучила себя, изводила и в то же время жила в трепетном предвкушении. Эта двойственность изматывала сильнее всего.

Друзья Вадима находились на другом конце города, поэтому ими с Вадимом было принято решение взять такси. В машине они не разговаривали — Вика смотрела в окно на пролетающие мимо дома, улочки, люди. В такси тихо играло радио с какой-то совсем незнакомой ей песней. До квартиры они добрались быстро. К великому счастью Вики, она находилась на первом этаже, и карабкаться вверх по лестнице не пришлось.

Квартира внутри была… обычной. Как у многих. Простой ремонт, знакомая планировка, но без балкона. Вика зашла, отступила от двери в узком коридоре, ждала, пока Вадим снимает ботинки. Идти одной к чужим людям не хотелось. Из глубины вышел высокий парень в очках с толстыми стеклами, коротко стриженный.

— Вадим! — парень широко улыбнулся, протянул руку, сжал Вадима за локоть в мужском приветствии. — А это, стало быть, твоя прекрасная спутница? — взгляд за очками скользнул по Вике, оценивающе, но без наглости.

Вадим, заметно смутившись от комплимента, приобнял Вику за плечи, притянул чуть ближе.

— Вика, это Виктор. Мой старый друг и, смею заметить, один из самых проницательных умов на нашем курсе.

Вика постаралась улыбнуться естественно, кивнула:

— Очень приятно.

— Взаимно, взаимно! Проходите, не стесняйтесь. Там наши уже засиделись, — Виктор распахнул дверь в кухню шире, жестом приглашая войти.

В кухне за столом, заваленным тарелками с колбасой, сыром, огурцами и варёной картошкой, сидела девушка со светлыми, коротко остриженными волосами. Она читала газету, слегка наморщив лоб. Напротив неё, размахивая руками, что-то увлечённо рассказывал кудрявый парень. Виктор подошёл к холодильнику, доставая прозрачную бутылку «Столичной».

Вика медленным шагом зашла на кухню, и все трое обернулись на неё. Она скромно поздоровалась. Следом на кухню зашёл Вадим, которого друзья были крайне рады видеть.

— А вот и наш Вадим! — воскликнул кудрявый, вскакивая. Кудри его забавно подпрыгнули. — Наконец-то! А мы тут уже чуть ли не до драки дошли, споря о последнем эссе Лосева!

— Привет, ребята! — Вадим сиял, сбрасывая пиджак на стул. — Вика, это Лёша и Лиза. Тоже филологи, — кивнул он в их сторону.

Вика села на табурет рядом с Вадимом. Пахло едой, табаком и чем-то ещё — старыми книгами, пылью.

— Вика, правильно? — уточнила светловолосая, отрываясь от газеты. Голос спокойный, взгляд прямой.

— Да.

— Я Лиза. Мы с Вадимом учились на одном факультете, — девушка дружелюбно протянула руку через стол. Вика пожала — рука мягкая, тёплая.

— Нам Вадим много о вас рассказывал, — произнёс Виктор, расставляя стопки на столе с лёгким звоном.

— И что же он вам рассказал? — Вика подняла бровь, с лёгкой усмешкой глянув на Вадима.

— Ну, во-первых, то, что вы очень красивая девушка, — Виктор обольстительно улыбнулся, наливая водку. — Что мы сейчас, собственно, и лицезрим. Ещё рассказывал, что вы учитесь на юридическом и весьма перспективная студентка.

Вика смущённо улыбнулась, опустив глаза. Значит, они знали о ней. А она о них — ничего. Чувствовала себя как на экзамене без подготовки.

Виктор достал из помятой пачки «Явы» сигарету, ловко щёлкнул зажигалкой. Закурил, поставив на подоконник самодельную пепельницу — банку из-под тушёнки. Вика почувствовала знакомое щемящее желание в груди — затянуться, снять напряжение. Но сдержалась. Вадим не одобрял её пристрастия к табачным изделиям.

Разговор завязался сразу, бурно. Перебивая друг друга, Лёша, Виктор, Лиза и Вадим уносились в дебри филологии. Вика сидела, отключившись. Кивала, когда казалось уместным. Слова — «экзистенциальный пласт», «метафорика», «совесть эпохи» — пролетали мимо, не задерживаясь в её голове ни на секунду. Вика разглядывала трещинку на своей стопке, считала пятнышки на скатерти, следила, как дым от сигареты Виктора стелется к потолку. Этот мир был ярким, шумным, но чужим. Как фильм на иностранном языке без перевода.

— Ну что, друзья, — Виктор поднял свою стопку, глаза блестели. — За грядущие перемены в литературе? За то, что наконец-то мы можем говорить вслух!

Чокнулись. Виктор опрокинул стопку одним движением. Вика осторожно пригубила. Жидкость обожгла горло, тепло разлилось по груди.

— Говорить вслух, Витя, — Лёша тут же вклинился, потирая ладонью свои вечные кудри, — или наконец-то правду? Вот ты, Вадим, как будущий критик, склонен ли ты считать, что объективность — это недостижимая фикция в эпоху, когда каждый текст пропитан идеологией, даже если автор отрицает её? — он подавился дымом, но не отводил горящего взгляда от Вадима.

Вадим выпрямился, лицо преобразилось — стало серьёзным, академичным.

— Безусловно, Лёша. Объективность — идеал. Но сейчас, в нашем… перестроечном сознании, она иная. Мы уже не можем просто анализировать текст. Мы должны рефлексировать над как он возник, что выдавил из себя под гнётом десятилетий умолчания. — он жестикулировал, словно вычерчивая слова в воздухе.

Лиза, до этого молча наблюдавшая, слегка наклонила голову. Короткие волосы едва дрогнули.

— Но разве это не ведёт к тому, что критик превращается в историка, Вадим? — голос её был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Если копаться только в подтекстах эпохи, не потеряем ли сам текст? Его… чистую суть? Вот «Приглашение на казнь» Набокова, слава богу, теперь доступно. Разве его сила не в универсальности? Не в привязке к режиму, а в общечеловеческом? — она обвела взглядом стол, словно бросая вызов. Палец постукивал по газете.

— Прекрасный тезис, Елизавета! — Виктор одобрительно хмыкнул, размахивая стопкой. — Набоков — тонкость, изящество. А Платонов? Его «Котлован» — он впивается в мясо реальности именно потому, что не гонится за красотой! Он просто есть. Вот дилемма! Что важнее: виртуозность формы или голая, неприглядная правда? — он стукнул костяшками пальцев по столу для пущей важности.

Лёша вскочил, зашагал по тесной кухне, взъерошивая кудры.

— Но разве форма и правда не могут быть едины, Вить? — воскликнул он. — Разве не в этом задача художника — найти форму, которая высветит правду? А критик… критик должен быть тем, кто покажет этот путь! Не потребитель, а соучастник! — он врезался взглядом в Вадима.

— Именно! — Вадим загорелся, лицо раскраснелось. — Критик должен быть совестью эпохи! Навигатором в этом бушующем море! Указывать на маяки, а не просто описывать глубины! — его рука описала широкую дугу.

Лиза тихо покачала головой, скрестив руки на груди.

— Но разве это не опасно? — спросила она тихо, но так, что все услышали. — Разве мы не видели, как «совесть» превращалась в цензуру? Критик, на мой взгляд, должен быть чистым зеркалом. Отражать, а не предписывать. Позволить читателю самому увидеть. — она отпила, поставив стопку с чётким стуком.

Вика чувствовала себя так, будто сидит на лекции по высшей математике, которую никогда не посещала. Слова гудели где-то над головой. Она поймала себя на том, что следит за бликом на бутылке водки. Потом за тем, как догорает сигарета Виктора.

— Вика, ты как считаешь? — вдруг повернулся к ней Вадим, с гордой улыбкой. — Должен ли критик…

Вика вздрогнула, словно ошпаренная. Мысли были где-то в другом измерении. Испуганно моргнула.

— Я… я думаю, что… — запнулась, щёки вспыхнули. — Что… это очень сложно. И важно. — сказала первое, что пришло в пустую голову. Сделала ещё глоток водки, крупнее, почувствовав, как жар разливается по телу.

Парни переглянулись, Лёша слегка ухмыльнулся. Но дискуссия тут же захлестнула их снова. Её ответ был лишь вежливой формальностью. Вика облегчённо выдохнула и снова утонула в своём молчании, слушая лишь жужжание голосов и позвякивание стопок, пытаясь хотя бы уловить интонации, понять эмоции, если уж не смысл. Этот мир был для неё как другая планета — притягательная, но совершенно чужая.

Когда дискуссия сошла на нет, все, включая Вадима, словно вспомнили о существовании Вики, которая уже полностью погрязла в своих внутренних размышлениях, перестав вслушиваться в их речи. Из дум её вывел голос Вадима, доносившийся откуда-то сбоку.

— Вик! Тебя утомили наши разговоры? — спросил он заботливо, поглаживая рукой по рукаву её футболки.

Вика моргнула, возвращаясь в комнату. Натянула улыбку.

— Да нет, что вы. Было весьма занимательно наблюдать. — не стала говорить, что держалась из последних сил, что глаза слипались, а в конце она уже представляла, как ложится в свою тёплую, уютную кровать и засыпает сладким сном.

Стопки опустели. Лёша, довольный, как после доброй драки, откинулся на спинку стула, почесывая затылок.

— Ну вот, мы и Лосева по косточкам разобрали, и Платонова чуть до инфаркта не довели. А вы, Вика? — он внезапно повернулся к ней, глаза блестели от водки и азарта. — Вы так внимательно слушали. Неужели юристов совсем не интересуют тонкости словесности?

Вика напряглась под этим внезапным вниманием. Улыбнулась, стараясь выглядеть естественно.

— Интересуют, конечно. Просто… это довольно специфическая область. — пальцы под столом сжались в кулак.

Лиза, вертевшая в руках пустую стопку, подняла голову. Тёмные глаза смотрели на Вику с неожиданным, живым интересом.

— А если серьёзно, Вика, — её голос был мягче, но в нём всё та же привычка копать глубже. — Вот вы, как будущий юрист… Сейчас же печатают Набокова, Цветаеву, всех тех, кого раньше… не было. А как с авторскими правами? Раньше такого понятия толком не было, всё «для народа», а сейчас? Как защитить текст, который вдруг стал… товаром? Это же… дикий рынок получается, да? — она сделала жест рукой, словно показывая хаос.

Вика наконец полностью вернулась в реальность и почувствовала возможность влиться в разговор, когда тема стала ей чуть ближе. Не зря она последние два года сидела за партой и старательно внимала речам седоволосого преподавателя, который хоть и весьма монотонно, но красочно рассказывал предмет.

— Действительно, Лиза, это сейчас одна из самых острых проблем, — начала она, глядя уже не в стол, а на собеседников. — В Союзе авторское право… Ну, оно было, конечно, но больше для галочки. Принцип был — «общественная собственность». А сейчас, когда всё меняется, экономика, политика… Срочно нужны нормальные законы, реально работающие. — она жестикулировала, как будто расставляя точки на невидимой схеме.

Виктор, до этого молча слушавший, подпирая кулаком подбородок, вдруг оживился.

— А вот, кстати, — он подался вперёд. — Если какой-нибудь… критик, скажем, напишет такую рецензию, что автору мало не покажется. Припишет ему чего не было, опорочит по полной. Это что, можно как-то привлечь? Такое же было… прецеденты, когда статьи ломали людей! — в его глазах горел практический интерес.

Вика кивнула, вспоминая лекции и сухие статьи в учебниках.

— Да, Виктор, это уже другой раздел — защита чести, достоинства. Даже по нынешним законам, если в статье заведомо ложная информация, порочащая человека, автора можно привлечь. Требовать опровержения через суд, компенсацию за моральный вред. — она сделала паузу, видя, как они слушают. — Правда, доказать это сложно. Особенно если это не прямой факт, а… ну, мнение, оценка. Плохо написал — это одно. Украл идею — другое. Второе уже можно попробовать оспорить. Ну и клевета, конечно, это уже Уголовный кодекс. — она слегка пожала плечами. — Теоретически защита есть. На практике… пока бардак.

— То есть, получается, — Лёша проговорил, его голос потерял игривость, стал серьёзнее, — мы тут о символах и метафорах спорим, а вы, юристы, о том, как за эти метафоры потом не схлопотать? Это… — он усмехнулся, — это круто. Нам бы такого консультанта на факультет!

Атмосфера смягчилась. Разговор потек по другим руслам — про летний отдых у моря (дорого!), про новый фильм (говорят, скандальный), про цены, которые «лезут вверх как сумасшедшие», про кооперативы, которые «растут как грибы». Вика чувствовала себя уже не статуей, а человеком. Рассказала про однокурсника, который на экзамене по римскому праву пытался выкрутиться одной логикой, без учебника. Все засмеялись искренне. Вечер медленно гас.

За окном сгустились сизые сумерки, замигали первые фонари. Пустые тарелки, стопки, пепельницы усеивали стол — памятник прошедшей беседе. Лёша зевнул, прикрыв рот кулаком. Лиза потянулась, проведя рукой по коротким волосам.

— Ну что, ребят, — Виктор поднялся, потягиваясь так, что кости хрустнули. — Пора, наверное, и честь знать. Завтра нас ждет работа, а не романтические прогулки по Патриаршим прудам. — он хмыкнул.

Вадим взглянул на часы, кивнул.

— Да, и нам пора. Спасибо, Виктор, ребята, за вечер! — он встал, потягиваясь.

Вика поднялась следом. На прощание Лиза кивнула ей с едва заметным одобрением. Лёша пожал руку крепче обычного. Виктор, провожая их до двери, улыбался добродушно.

— Рад был познакомиться, Вика. Приходите ещё! Может, научите нас, как писать романы, чтобы потом за них не судили? — Мужчина подмигнул.

Вика улыбнулась в ответ.

— Взаимно. Обязательно!

Спустились по скрипучей лестнице, вышли на тихую улицу. Воздух был тёплым, пахнущим цветущей сиренью и далёким бензином. Вадим, возбуждённый и счастливый, заговорил сразу, жестикулируя:

— Ну, как тебе? Классные ребята, правда? Особенно Лиза — какая эрудиция! А Лёша — ну просто вечный двигатель! А ты! — он тронул её за локоть. — Ты их просто сразила, когда про авторские права завела! Я же говорил — ты умница! — Вадим сиял, гордясь ею.

Вика шла рядом, слушая его поток слов. Ум её холодно анализировал прошедшее. Да, она ответила. Да, она знала своё дело. Да, они были удивлены. Но это не согревало. Ощущение было странным, как лёгкий мороз по коже в тёплый вечер. Отстранённым. Когда они спорили о Платонове и Набокове, она сидела за стеклянной стеной. Красивая ваза на полке их интеллектуального пира. Даже когда она заговорила о праве — это был всего лишь островок её мира в океане их общего языка, их шуток, их контекста.

Она была диковинкой. Интересной, но чужой. И, казалось, ещё никогда не чувствовала себя так лишней. Не просто не в своей тарелке. А как будто её вырезали из другой фотографии и вклеили сюда. Лёгкий, холодный укол в груди. Горьковатый привкус отчуждения.

Вадим затих, заметив задумчивое выражение лица девушки. Он больше не стал продолжать своих речей и лишь молча шёл рядом, иногда бросая взгляды на всё ещё задумчивую и какую-то отстранённую Вику. Он замечал каждый раз всё сильнее, как Вика отдалилась от него в последнее время. Это становилось слишком явным и беспокоило его.

Страх того, что Вика в итоге не сможет преодолеть трудности, устанет от вечных проблем, въедался Вадиму в мозг, заставляя напрягаться всё тело. Потерять её он не мог, не хотел и не собирался. Он знал — они с Викой созданы друг для друга, и потерять её — значит потерять часть себя. Он сделает что угодно, лишь бы она была с ним. Лишь бы не исчезла из его мира.

— Я зайду завтра? У меня выходной, — предложил он, нарушая тишину.

— Да, конечно, — ответила Вика тихо, всё тем же отстранённым голосом. Потом вдруг обернулась к нему, слабая, но настоящая улыбка тронула губы. — Надеюсь, в этот раз без неожиданной вести о том, что мы идём ещё с кем-то знакомиться?

Его лицо расплылось в ответной улыбке.

— В этот раз без, — коротко пообещал Вадим, обнимая её за плечи чуть крепче. Его рука была тёплой, тяжёлой. Вика не отстранилась, но и не прижалась. Просто шла рядом, позволяя Вадиму быть ближе.