Глава 11. Часть 1. Осколки прошлого

Фасад.

Что известно об этом слове? Давайте заглянем в словарик, что так редко стали использовать современные дети, лишь вскользь проходя по теме «лексическое значение». Фасад – наружная, лицевая, передняя, либо видимая задняя часть здания или сооружения. Далее опустим несколько значений, относящихся к технике или общей группе зданий, в сущности, обозначающих - что-то, что мы видим перед собой. Идем дальше, чуть ниже, и вот оно, пятое определение: «в переносном смысле - внешняя видимость».

Видимость. И вновь обратимся к словарю. «Внешний вид кого-либо или чего-либо, производящий обманчивое впечатление, внешнее подобие чего-либо». Что же ключевое мы увидим в этом определении? Думаем, вы заметили, ведь иначе вас бы здесь не было.

Что же это получается? Фасад – внешнее обманчивое впечатление, наружный обман?

Уверены, сейчас вы оглянулись вокруг себя, украдкой посматривая на окружающих. А вдруг?

И несомненно будете правы. Судить по одежке – удел первого взгляда. Мы и сами порой ловим себя на этом: видим человека в дорогом пальто — и уже мысленно пишем ему биографию. А потом он снимает пальто, а под ним — старая футболка с выцветшим принтом, и всё, картина рассыпается.

Когда внешний лоск рассеивается, когда софиты меркнут, когда усталый путник возвращается в темную пустоту своего дома и буквально каждой клеточкой осязает тишину, в которой слышно, как пульсирует кровь в висках, а где то за стеной капает кран — раз в десять секунд, точно по часам, встречающую его с порога, в тот момент, когда свет еще не включен и тень не отбросила свой силуэт на пол...мы остаемся наедине с тем, кто живет за фасадом. И в эту звенящую искренностью минуту, в этот короткий миг, который так редок и так быстро сметается ярким светом в прихожей или коридоре, послушайте, что вам говорит ваш внутренний голос. Кто вы в этот момент – ангел, шепчущий «прости их, они не ведают, что творят», демон, кто сжимая кулаки, цедит «они обязаны знать», зверь, что рычит «уйди с моей территории» или агнец, кто молчит потому, что боится, что его голос разорвет тишину в клочья?

Не сможете ответить? Вот и те, кто скрываются за фасадом, боятся, избегают, ускользают от этого вопроса, и предстают перед нами масками, образами, желанными для кого-то и нелюбимыми для другого, жаждущими социального одобрения.

И только тот, кто привык застывать в том самом моменте, когда контуры еще не разлетелись по полу, когда лампочка еще угрюмо посматривает своим злобливым взором, ожидая включения, когда кожа чувствует мрак, видит большее. И никогда не осудит, потому что знает – как короток этот переход между тьмой и светом, между внутренним и внешним. Такие люди – редкие экземпляры. Но тем ценнее они становятся.

Если когда-нибудь найдете такого человека, смело доверьтесь ему. Тому, который просто сядет рядом, поставит чашку чая, а глаза вам скажут: «Я вижу тебя всего. И это нормально».

____________

- Господин Фуран, постойте!

Стекла на громоздкой двери задребезжали словно колокольчик в оркестре, и прокуренный запах затхлости встретил его вместе с надоедливой консьержкой. Он запнулся прямо на первой же ступени небольшого лестничной пролёта, застанный врасплох, продолжая оставаться спиной к вопрошающей. Еще немного, и прожигающий взгляд всевидящего ока домовой наблюдательницы грозился оставить в нем раскаленную дыру. Поэтому выбора, кроме как сделать шажок назад, вниз по бетонной ступени, у него не осталось.

- Фейза уже в третий раз пыталась выловить вас в квартире, чтобы вы оплатили долг по уборке подъезда, но вы так редко здесь появляетесь!

Раздражающий ноющую голову голос взорвался внутри адреналиновым залпом, призывая к немедленной реакции. Фурану все же пришлось развернуться в сторону отгороженной плексигласовым стеклом стола, награждая себя внутри проклятиями. Ханым эфенди явно не шутила, стоило только посмотреть на её суженные старушечьи глаза, которые та вонзила прямиком в него, в ожидании оправданий. Их нужно было придумать правдоподобными, в особенности, если эта любопытная женщина решит сверить счета за электричество, обнаружив в них массу интересных фактов.

Именно это он и сделал, напрягая все свои способности к обаянию, что вкупе с изысканной внешностью звезды голливудских фильмов, давало ему многозначительную фору.

Состроив на лице хотя бы подобие уважительного отношения, он ответил, как можно более убедительно:

- Аслы ханым, вы правы. Но у меня сейчас слишком важный период в жизни. Было бы удобнее, если бы эти счета вы отправили мне на электронную почту.

- Это вам было бы удобнее, - сверкнула глазами старуха и её руки заходили по заваленному столу, разыскивая какие-то бумаги. — Вот, сами посмотрите, - ткнула она скрюченным пальцем в какие-то мелкие цифры. - У вас долг 2000 лир. А Фейза, между прочим, одна работает за всю семью, пытаясь учиться. Неужели Дефне допустила бы такое?

Голос прозвучал мерзко, как трель на старом телефоне, до сих пор особо любимом, у этой почти съеденной жизнью женщины. Услышав из морщинистого рта столь любимое имя, лицо мужчины съехало вниз вместе с выдавливаемой до этого улыбкой. И Фуран вопросительно вздёрнул бровями, окидывая не следящую за тем, что вылетало из её рта женщину, пронзая её остекленелым взглядом голубых глаз.

- Простите, господин Фуран, - опомнилась пожилая женщина, прикусывая длинный язык. - Не хотела вам напоминать, но Фейза, действительно, заслуживает своего заработка. Подъезд так и сверкает.

- Хорошо- согласно кивнул мужчина со вздохом, - давайте сюда ваши квитанции или что там у вас. Я сейчас поднимусь в квартиру и сделаю перевод. Так устроит?

- Конечно, буду вам благодарна.

Женщина подхватила мелкие листочки с напечатанными цифрами, передавая их через отверстие в стекле мужчине, и самодовольно улыбнулась, в признании собственной победы. Глаза ее, карие, но не лишенные былой остроты бывшей учительницы средней школы вовсю сновали по стройному, почти худощавом мужчине, выискивая зацепки. Все же, не зря она отдала тридцать пять лет своей жизни, минуя то, что люди называли счастье – полную семью, ежедневно настраивая свои зрительные, слуховые и осязательные локаторы на самый, пожалуй, трудный подростковый возраст. Как раз сейчас, опыт ей определенно пригождался, пронырливо ведя наблюдение за глубокими как морская бездна глазами мужчины. Они что-то скрывали, заключила она без возможности оправданий. И этот вывод тут же закрепился в ее голове зажженной лампочкой с пометкой «сообщить кому нужно».

Фуран дернулся, выхватывая несколько листов из старческих рук, и услужливо отвесил полупоклон бдительной госпоже, старательно оберегая себя от ее взгляда. Сколько он себя помнил, а это без малого сорок пять лет, Аслы ханым повсюду рыскала своими мнительными глазками, выискивая дополнительный повод для сплетен, чтобы позже, сидя на полусгнивших и изъеденных древесными жуками табуретках, прямо под раскачивающимися над головой разноцветными простынями, что на прищепках плыли как наряженные паруса кораблей, рассказать соседям новостные сплетни.

В какой-то момент своей школьной жизни он был слишком обрадован тем, что она не досталась ему учительницей, иначе беды в его жизни было не миновать. Аслы ханым и так с лихвой справлялась с ролью доносчицы. Стоило ему закрутить за углом дома с треснувшей штукатуркой новую папиросу, как позже мать устраивала ему настоящий адовый вечер, издеваясь над его и без того гуляющей психикой. Мало ему было насмешек в школе, с подкинутой вермишелью в портфель, так еще и эти многочасовые измывательства родительницы, от которых сбежать не представлялось возможным. Он и не помнил особо дня, когда бы матушка не приходила домой, взбудораженная до предела, скидывала с единственного стола в их квартире все его учебники, которые он старательно выкладывал стопкой, корешок к корешку, и водружала на стол несколько прозрачных бутылок с мутноватой белобрысой жидкостью. А далее – вечер становился томным. Тягучим, и крайне опасным. Ведь стоило ему сказать хоть слово поперек – как в голову летело то, что подворачивалось под руку – начиная от школьных библиотечных книжек, до пустых стаканов и вслед летящим звукам: «а ну, метнись за бутылкой».

Мысли о прошлом развеялись, как дым от той невыкуренной, наспех скрученной папиросы, и он снова осознал, что стоит на лестнице, ежась от таких нахлынувших и неизбежных воспоминаний, и мужчина обвел глазами потрескавшиеся стены в вестибюле. Каждый раз, когда он заходил в этот дом, где прошло его детство, невозможно было спрятать глубочайшее отвращение, ко все тому же запаху, с годами лишь усилившемуся. Ибо коммунальные службы, по традиции, заблудшего спального района редко выбирались проверить очистные сооружение и пройтись по канализационным сливам. Отчего в подъезде уже давно установился запах мертвецкой гнилости и людских испражнений, идущий из подвала.

Вернувшись к своей дистанции – лифт сегодня не работал, а потому подниматься пришлось пешком, мужчина, преодолевая первый пролет, все же чувствовал устремленные на его спину глаза дотошной женщины. Сканирующий, покруче того четырёхмерного УЗИ-аппарата, что был установлен на минус втором этаже его центра, взгляд проедал в нем дыру, и ему пришлось ускорить шаг, чтобы поскорее избавиться от этого назойливого взгляда.

Руки задержались на перилах. Они были все теми же – с облупленной бардовой краской, которая больно вонзалась в пальцы, стоило лишь посильнее за них ухватиться. Железные балясины тоже облупились, и подкрашивать их никто не собирался, несмотря на такого цербера, дежурившего у входа. В подъезде было душно, и когда он добрался до четвертого этажа, то куртка его уже была перекинута на руку, а по спине, одетой во флисовую толстовку, струилась горячая капелька пота.

Облокотившись на стену, тяжело дыша от вызванной усталостью отдышкой, он на мгновение прислонился к стене, позволяя колотящемуся сердцу восстановить прежний ход. Проворно отыскав внутри кармана плотных мешковатых брюк ключи с брелком в виде желтого цвета, он рывком вставил нужный ему в замочную скважину, и совершил два полных оборота, и один недо, открывая дверь в квартиру своей памяти.

Запах отсутствия жизни встретил его прямо с порога, стоило ему закрыть деревянные двери позади себя с глухим стуком.Тишина в квартире была удручающей. Каждый раз, когда он возвращался в это место, первое, что он делал – проходился ровным шагом по с детства знакомому маршруту. Снять куртку, повесить на черный металлический крючок. Помыть руки в ванной, дверь в которую была ближней по коридору. Выключить свет. Ровно семь шагов по узкому коридору, попадая в смежную кухню. Щелкнуть кнопкой на чайнике, там он предварительно оставлял воду, неизменно фильтрованную. Пройти дальше, кивая фотографиям, приветливо встречающим его по пути в спальню. Поправить бардовые шторы напротив двуспальной кровати с тем же цветом покрывала. Полить орхидею – лейка всегда стояла на одном и том же месте, а вода, непременно, была отстоянной. Четыре шага и рука ложилась на круглую позолоченную ручку, сердцевину у которой давно нужно было починить, но он никак не решался. Три глубоких вздоха.

И он попадал в святую святых. Комнату с обоями в милый розовый цветочек, кованной кроватью из Икеа, все так же заправленной разноцветным мягким пледом. С белым столом шведской компании. На нем в прежнем порядке были оставлены учебники. Раскрытые, как и прежде, на тех же страницах, что давно уже приобрели желтовато-грязный оттенок, а буквы стали почти невидимыми. Потому что шторы, непременно, должны быть распахнуты. Чтобы старый каштан за окном, сегодня с облетевшими листьями приветствующий его своей когтистой лапой, всегда мог молчаливо болтать с внутренним убранством, рассказывая свои многочисленные истории. Ведь не шутка же было стоять здесь, на одном и том же месте, вот уже пятьдесят лет и наблюдать. Наблюдать, как сменяют друг друга времена года, как стареют те, что еще вчера бегали босыми ногами по теплым лужам, как на лицах появляются морщины возраста и горя.

Вот и сейчас, мужчина остановился напротив толстого ствола, покрытого зеленым мхом от самых корней, отчего вид его становился более увесистым, и отмахнулся рукой ото лба, отдавая дань приветствия растительному старику долгожителю. Дерево качнулось, здороваясь в ответ, и застучало одной своей ветвистой ручищей по двойному стеклу, начиная рассказы.

«Они бы точно ей понравились», с тяжестью достойной пуда стали, выпустил из груди воздух мужчина.

Он, словно на его плечи вдруг возложили непосильную ношу, грузно опустился на оранжевый пластиковый стул, усаживаясь напротив окна, как раз за стол с раскрытым учебником по уголовному праву, качая головой как старец, благо что она и была у него почти белой.

Сегодня он никак не мог сосредоточиться, силился, но не получалось. И буквы, на черной обложке которой значилось Чезаре Беккериа «О преступлениях и наказаниях», сливались воедино, расплываясь черными косыми строками, пока он натягивал полузакрытые глаза пальцами, двигая кожу вперед и назад, снимая боль давно выученным способом. Несколько раз к вискам – так, чтобы глаза превратились в узкие щелочки, а потом еще несколько раз надавить на веки костяшками указательных пальцев. И пока глаза приходили в порядок, боль обычно отступала.

Если бы так можно было сделать с моральной, тогда, люди очевидно, только и делали бы, что ходили по улицам, как азиаты, с размазанной тушью у женщин, с вдавленными стеклами очков и с заготовкой треугольника в пальце. И Фуран был уверен, что такие узкоглазые, с изогнутыми пальцами люди встречались бы на его пути чаще, чем увядшие листья под его ногами.

Глаза вновь обрели способность видеть, и взгляд двух льдин остановился на открытой книге. Единственной, что была неподвластна разрушительному влиянию солнечного света. Подцепив пальцем засушенный цветок, вложенный как закладка (уже совсем и не разберешь, что за соцветие, несмотря на отличные знания ботаники мужчины), Фуран прокрутил его между пальцев, рассматривая строки, что обрели перед ним ясность.

«Есть три источника моральных и политических принципов, лежащих в основе поведения людей: божественное откровение, законы природы и общественные договоры», - гласили они. И он с особым смакованием издал из нутра презрительный смешок, покачивая головой из стороны в сторону.

Что-то, а законам природы, действующие у него в лаборатории, он точно был не в силах противостоять. Белобрысые пациенты, несмотря на требования проклятой госпожи замминистра, продолжали гибнуть. Очередной виток наблюдений снова привел к плачевным результатам. Мыши все так же погибали. И его карьера, да что там карьера, его жизнь и жизнь всех, кто его окружал, пока он, как его пушистые подопытные бегали по колесу в клетке неизвестности, висела где-то между двумя желудочками сердца, в ожидании надвигающегося тромба.

Это был форменный идиотизм, которого он никак не мог понять, но был связан по рукам и ногам существовавшим на него компроматом в руках этой дьявольской властной безбожницы. Вот о чем древнему каштану за окном стоило рассказать этой стервозной женщине – что помимо циничного расчета в попытке заработать политические очки перед выборами, существовало такое понятие, как божественная кара. И гореть им предстояло в этом котле вместе.

Обернувшись за спину, когда дзынькнул чайник, как дверной звонок, который уже никто не мог потревожить, Фуран выпустил струю воздуха, озлобленно сжимая губы. Цветок он с особой тщательностью уложил обратно на место, и подправил книгу, так любимую ею, ровно по следу, который контрастировал с незапыленным темным пятном под ней.

В этой комнате он ничего не трогал, и никогда не нанимал домработницу, опасаясь чужих рук в своей старой жизни. Словно они могли напрочь уничтожить то, в чем он нуждался каждые несколько дней, как в подпитке своих внутренних сил и убеждений.

Чайник щелкнул еще раз, запуская функцию подогрева, и мужчина, убедившись, что все осталось в прежнем порядке, проследовал на его призыв, тщательно затворяя дверь в комнату вечной памяти.

В кармане завибрировало, отрывая его от намеченной цели, и ему пришлось вынуть устройство из кармана, вчитываясь в пришедшее сообщение. Улыбка тронула небольшую поросль, что уже несколько дней расцветала на его уставшем лице, когда экран, в точности повторяющий цвет его глаз, отобразил сообщение.

«Вечером Чимен отправляется писать реферат у подруги дома, буду ждать тебя к 20.00. Бросай уже своих пушистых друзей, они и без тебя прекрасно умеют находить выход. У меня чудесные новости».

Он самодовольно хмыкнул, предвкушая вечернее безумство. С этой женщиной не могло быть иначе. Стать, порода, ум – все, о чем мог мечтать любой мужчина, ложились на жаждущий приключений характер. И его руки с силой сжали телефон, воображая искаженное злобой лицо госпожи Шахин, ежедневно принимающей свои ванны – из лепестков роз с сандаловым маслом в их центре современной косметологии, способных продлить ей молодость, и терпкого букета вирулентной личной жизни, где ее маститый муж не скрывал своих многочисленных похождений.

Поистине, эта блондинка была достойна загаженности холерным вибрионом своей сущности.

Шаги достигли коридора в том самом месте, где он расширялся и открывал обзор к спальне с кроватью на одних только ножках без спинки, и к кухне – ту, что он с такой жадностью переделал, как только похоронил свою мать. Первое, что он больше не хотел видеть – это тот самый стол, что ежедневно был мерилом его дня – то ли он сложится плохо, то ли хуже некуда. И этот прогнивший кусок дерева оказался на мусорке первым, даже не разобранным, а изрубленным карманным топориком с особым вкусом. Что и говорить, соседи тогда покручивали пальцем у виска, глядя, как он выносит от щепки, а то и большие куски лакированной древесины.

Как раз в этом проеме, прямо напротив большого дивана висел большой экран, который он всегда включал, после осмотра комнаты Дефне. И сегодня он сделал то же самое, потому что таков был порядок.

Уселся на комфортный диван, разместил свои руки на узком пульте и нажал на красную кнопку. На экране вспыхнули новости, и он, не без чувства самодостаточности, увидел собственное лицо и репортаж на подъездной лужайке нового центра. Внутрь репортёров еще не пускали, и эти блюстители ежедневных перченных новостей дежурили у входа, то и дело щелкая своими камерами.

Глаза, привыкшие к лабораторной темноте, резанул голубой свет, и он же вспыхнул разрядом, как мрт сканер, на стеклах фоторамок напротив. Там все было, как раньше. Искрящиеся глаза, пшеничные локоны, глаза цвета аквамарина, а на другом фото и вовсе сапфир. Пять разных фотографий, но все одинаковые. И мерцающий свет каждый раз, когда он зажигал голубой экран, ласкал эти фото своими искусственными лучами, уничтожая надежду на естественность красок.

Что, впрочем, случилось и на этот раз. Девочка с крайнего левого фота наивно улыбнулась, открывая ему и всему миру ту самую простодушную доверчивость, а на правом лицо красавицы погрузилось в тень, скрываясь от настойчивых воспоминаний.Глаза остановились, пожирая каждый отблеск, что впитывало стекло с экрана плазмы, будто бы заново разукрашивая бесцветность, придавая живости краскам. В телевизоре взрывалась спазмами разнокалиберных звуков надоедливая реклама. А после изображение снова вернулось к НИИ, и теперь уже на аллее, со сплошь идеальными кустарниками, показалась сама госпожа Шахин, приковывая его внимание. Она с такой точностью, соизмеряя каждое слово, с видом полноценной гадюки, что скрывалась за ее изворотливой улыбкой на нетронутом ботексом лице, приводила многочисленные доводы о необходимости создания такого центра, что Фуран засмеялся во весь голос, осознавая нелепость ситуации.

Наверное, вместе с подъемом по ступеням карьерной лестнице в политике, всех причастных обязывали проходить курсы актерского мастерства. Иначе как можно было объяснить то, с какой ловкостью манипулировала общественным сознанием эта женщина, ставя во главу угла интересы всей нации, против собственных подпольных экспериментов и обогащения?

Чайник щелкнул еще раз, теперь уже сигнализируя об остановке подогрева, и он вспомнил о том, что собирался сделать, как только вошел в квартиру. Оторвав глаза от такого лицемерного зрелища, Фуран потянулся к журнальному стеклянному столику, захватывая несколько выданных Аслы ханым листочков. Открыв нужное банковское приложение, он поочередно внес оплату за каждый из просроченных месяцев, а потом принялся просматривать десятки сообщений от секретаря и подчиненных, которые успели переполнить его мессенджер.

Дойдя до последнего, мужчина нахмурился. Оно кричало срочностью, безотлагательностью и отлично выполненным заданием, которое он поручил несколько месяцев назад. Не задумываясь, расслабленные пальцы коснулись значка вызова, набирая номер.

- Привет, сынок, - услышав голос на том конце, начал Фуран. – Как ты?.. Это отлично... То, что ты прислал... Если госпожа Шахин продолжит в том же духе, у нас с тобой появится реальный шанс воспользоваться этими знаниями... Это Умут сказал тебе про господина Беркера?.. Кстати, сегодня Чимен собирается писать какую-то работу у подруги, может быть, ты захочешь проводить ее?.. Попробуй, напиши ей, думаю, она будет рада услышать твой голос... Мисс Колючка утром была в настроении, когда мы с Алев пили кофе... И...спасибо тебе, сынок.

Завершив звонок, телефон он откинул в сторону, запуская руки в рано поседевшие волосы, и тот, подпрыгнув на диване, отпружинил прямо на пол, на идеальной чистоты ковер. Пальцы приятно пробежали по коже головы, вызывая множество истомных мурашек, а вместе с ними – тягучий выдох облегчения.Если его сын не оплошает, у них будет реальный шанс освободиться от этой служительницы Иблиса, что ежедневно доводила его до дрожи в руках, после которой под угрозой оказывались десятки жизни его пациентов.

Мужчина прикрыл глаза, плавно выравнивая вздохи грудной клетки. Телевизор монотонно гудел на фоне, чайник оказался ненужным, так как тело в какой-то момент согрелось от пришедших новостей. Он вытянул ноги, впервые позволяя расслабиться, и ощутил, как нервное напряжение, сопровождающее его последние годы, мало-помалу трансформируется во все более управляемое.

Новости были хорошие, а значит можно было позволить себе провести в доме детства чуть больше времени, петляя по памяти личных потерь. Игра начиналась.

_________________

Стамбул. 12:00 по местному времениСултанахмет

Стеклянные двери разъехались в сторону почти бесшумно, отразив в своих больших прозрачных квадратах мужское лицо полное решимости. И одновременно с этим уступающим движением техники, ему, важному и стильному мужчине в строгом сером костюме от кутюр, два шумных бурлящих потока звуков столкнулись в импровизированном переходе из свободного мира в мир жестких правил. По голым лодыжкам сразу же прокатился мягкий воздух, призванный согреть тех, кто в отличие от этого господина прибывал сюда не на личном люксовом автомобиле, ничуть не стесняясь своего статуса.

Мир, который вместе мягко захлопнувшимися дверьми он оставил позади, сегодня торжествовал своими шелестящими звуками. Мелкая моросня, зарядившая с самого утра, как только его глаза смогли привыкнуть к искусственному освещению двух настенных светильников в роскошном интерьере спальни на втором этаже особняка в Бебеке, переросла в затяжной ежистый дождь. Люди, повинуясь погодным условиям, повсеместно достали зонты, накрываясь ими как шляпками грибов. И оставленный за большим холодным стеклом Стамбул оказался, с высоты птичьего полета, сплошь усеян разноцветными ходячими неровными кругами, больше похожими на пуговки детской мозаики среди византийской архитектуры.

Большой экскурсионный автобус на полной скорости рассек улицу Орду йолу широкими колесами, подпрыгивая на невидимой сквозь луже кочке, и принялся гудеть во всю мощь, оглушая немалочисленных пешеходов. Несмотря на близившуюся к полудню пятницу, людей в районе Султанахмет было хоть черпай ложкой. Вместе со слякотью, затаившейся в выбоинах тротуаров и мостовых, куда с разным настроением – кто с нервозностью, опаздывая на деловую встречу, а кто и с вальяжностью – как тот человек, который только что покинул дышащую культурными алхимическими парами улицу, как в капкан попадали десятки разной величины и толщины колес. После чего, громкие, проклинающие или же неслышные, робкие, но непременно эмоциональные, как и весь кипящий душевными порывами город, ругательства вылетали из уст прохожих, отскакивающих кеглями в разные стороны.

Вот и сейчас, взрывной, словно недовольный бык, сигнал газующего автобуса встретил поток отменной брани от пожилого господина. Тот был в натянутой наглухо фетровой коричневой шляпе, и разряжался последними словами после того, как его пижонский костюм с головы до самых пят окатили взвесью Стамбульской пыли, смешанной со склизкой листвой и сточными водами из канавок исторического района. Сливы здесь порой бывали настолько забиты, что муниципальным служащим зачастую приходилось расчищать решетки и водосточные трубы стоя по колено в воде прямо на проезжей части, рискуя собственной жизнью. Однако, забастовки в городе были столь редки, что коренные и массово наполняющие Стамбул люди со временем научились строить целые канавки из подручных материалов посреди византийских сооружений, помогающих справляться с уличным недугом.

Шум улицы стих, словно кто-то повернул регулятор громкости, а на смену ему пришел роный гул кондиционеров, задающих температуру в малом вестибюле. Осанистый господин оглянулся, провожая восклицающего мужчину цепким, сверкающим оценкой, взглядом и в один миг переступил свою следующую преграду – арку металла с разноцветным хороводом точек в ее вершине, отчего металлодетектор визгливо запищал, предупреждая об опасности. Неопытный, судя по виду, совсем еще юнец, одетый в приземистого цвета форму, с заметно напряжёнными от волнения мышцами, мгновенно подскочил к господину, преграждая ему дорогу, вытягивая прямо перед ним черную утяжеленную на конце дубинку, не подозревая, кажется, с кем только что ему посчастливилось иметь дело.

- Бей эфенди! Выложите все из ваших карманов и, будьте добры, пройдите рамку заново!

Молодой человек прошелся взглядом по костюму человека, остановившегося с таким изумлением, что глаза его нездорово сверкнули, а вены на шее пришли в движение. И неоперившийся парнишка с завистью присвистнул, громче обычного, соизмеряя стоимость одних только кожаных крокодиловых туфель, обутых на голые ноги, стоившие, вероятно, году его обучения в полицейской академии. Укороченные, зауженные книзу брюки, так идеально подчеркнувшие все самые лакомые кусочки бедра, стоящего перед парнем исполина, выдавали в мужчине нарочито небрежный, но дорогой стиль. И он, успевший все же набрать в свои ботинки месиво нечистот, журчащих по булыжникам возле офисного здания времен XV столетия, замер как вкопанный перед молокососом с соломенными волосами, изнемогая от хлюпающего ощущения под своими голыми пятками.

Внутри размеренно, отгораживаясь всего лишь стеклом, зато пуленепробиваемым, раздавались привычные офисному муравейнику звуки, отключая снующих сотрудников от уличного хаоса. И некоторые из одетых по всей строгости людей прятали незначительные улыбки на лицах, повсеместно кивая вошедшему человеку, стоило только тому бросить взгляд в их сторону. Казалось, внутренний мир, так надежно спрятанный за неброским фасадом – всего лишь пара пилястр снаружи – разнился в своей спокойной гавани вышколенных белых воротничков со штормом, творящимся в вечно движимом городе. Стоило только оказаться внутри светлой колоннады с узорчатыми сводами потолков, как тебя окутывало подобострастное чувство скрупулезной правильности, с какой сновали взад вперед дисциплинированные работники, незаметно приветствуя долгожданного гостя. Тихо, спокойно, вежливо – не тревожа царившую внутри вымуштрованную обстановку.

Высокий мужчина нервно повел бровью, окатывая своего молодого противника измеряющим достоинство взглядом, словно прикидывая насколько весомы его угрозы.

- Ты это мне, уважаемый? – гортанным низким голосом, словно пригвождая его властным тембром, отпустил в его сторону вошедший мужчина.

- Да, бей эфенди. Если не желаете проходить через рамку – тогда, будьте добры, расставьте Ваши ноги в сторону, разведите руки, я буду вынужден устроить досмотр. Без этого никак не получиться попасть внутрь.

- Не получится?! – захохотал мужчина, орошая своим громким голосом весь узкий вестибюль старинного здания.

Витражи второго этажа, расположенных в арочных нишах, затряслись, когда гомерический хохот мужчины прокатился перекати полем по всему каменному полу, взмыл в воздух, забираясь по гипсовым капителям, и замер на травянистой мелкой россыпи изразцов. Мелкие стеклышки образовывали своего рода звездные символы, которые встречали всех входящих смарагдовыми узорами на уложенном совсем недавно керамограните. Как будто говоря, что, дескать, вы здесь оказались где-то в прислужничестве небесной канцелярии – будьте особо вежливы.

Но как раз сегодня, панно, в отсутствии солнечной помощи, решило бессовестно пропасть с пола. И смех, который прозвучал издевкой над любыми существующими правилами, исказил лицо. Он, не подумав даже пошевелить пальцем на просьбу охранника, расставил ноги так, будто решил самоутвердиться в коридоре на своих позициях, и со всей надменностью похлопал мальчика по плечу.

Этому парнишке хватило наглости сказать ему слово - то ли от ребяческой глупости и незнания, то ли от бесстрашия, так свойственного всем учащимся в полицейской академии. Взгляд хозяина жизни охватил простор, которого этому зданию так не хватало, и остановился на бегущем по лестнице, словно шарику придали ускорение – подпрыгивая на каждой ступеньке, пухлому темноволосому человеку. Тот спешил, запыхиваясь на ходу, раскрасневшись от накатившего смущения и ожидания беды, что обрушится, непременно обрушится на всех их головы, оттягивая душащий его черный галстук, и казалось, пуговицы на его накрахмаленной рубашке вот-вот лопнут – до того туго обтягивала предмет гардероба его выдающийся живот. И вместе с ним спешили цокот каблуков его классических туфель, звонко отбивая слегка искаженный природным метрономом тела ритм. А поднимавшиеся вверх люди ретировались в сторону с такой быстротой и бесшумностью, награждая мужчину участливыми взглядами, что, казалось, еще немного, и царившая в вестибюле дымка от серости стамбульского неба незаметно поглотит всех присутствующих.

Его бег с препятствиями по лестнице в какой-то момент даже напомнил мужчине малого ребенка, который неуверенно ковыляет по ступенькам, движимый одним рьяным чувством – поскорее обнять родителя.

Именно это чувство отразилось на средних лет мужчине, который преодолел последние ступеньки почти кувырком, в отчаянии цепляясь за узкие деревянные перилла, всадив по дороге парочку крепких заноз. И дыша как паровоз, подбежал к властному господину, слегка спрятавшись за спину молодого, пока еще (прошло не более пары минут) балбеса, чей рабочий день сегодня был последним.

- Господин Беркер, простите за эту нелепую случайность. Коркут работает здесь всего пару месяцев, он не особо здесь кого знает, - залепетал низкорослый мужчина, бубня пухлыми губами. – Вы только скажите, и я его тут же уволю, если Вам доставило это хоть каплю неудобства!

Голос подоспевшего помощника был столь виновным, что седеющему мужчине, наблюдающему за поведением обоих с особым пристрастием, играя челюстью на воинственном лице и пальцами в карманах столь модных брюк, приходилось вовсю сдерживаться, чтобы снова не загоготать в голос. До того комично выглядели эти забытые перед ним любезности. В Берлине он не помнил, чтобы кто-либо в католической стране позволял себе столь болезненное почитание статуса и регалий, даже если перед тобой останавливалась сама Фрау Канцлер, уподобляясь этой на подкорку въевшейся генетической памяти.

- Оставь в покое этого бесстрашного, Назар, - с усмешкой ответил Беркер бей, все так же похлопывая молодого парня по объемному от мышц плечу. И продолжил, усмехаясь, когда рукой оценил то, что находилось под его ладонью: – Ты в отличной форме, сынок. Такие люди мне нужны. Ты, судя по всему, безбашенный и не слишком чтущий громкие титулы. Поэтому, живи с Аллахом, на этом посту в мир отъявленного лицемерия. Не так ли, Назар?

Саркастическая улыбка легла на лицо Беркер бея, лукаво играющего глазами в отношении своего раболепного помощника. Тот застыл на мгновение, почесывая переносицу деревянными пальцами – до того смутил его смех хозяина, хотя он и ожидал по старой памяти совсем другого приема. И вдруг, мужчина и сам не понял, что произошло далее, он оказался упрятанным в огромные мужские объятия господина, почти по медвежьи, что, сам того не желая, мгновенно залился смехом, часто моргая ресницами от гроздочек влажных капель.

Вестибюль мгновенно взорвался аплодисментами. Аплодировали все, кто только спускался или до этой минуты делал вид, что уткнулся в документы. Мужчина за стойкой ресепшн, поглядывающий за Беркер беем льстивыми глазами, две покрытых женщины, от души соприкасающиеся ставшие алыми ладоши – все с удовлетворением во взгляде смотрели на начальника, ожидая его внимания. Троица мужчин в деловых костюмах с такими широкими улыбками на лицах, что, казалось, монотонным каплям за стеклом двери не было места на их полотне – так от души все вокруг радовались присутствию этого человека. Так, будто в компании появился никто иной, как хранитель душевности Каркут, едва ли понимающий, что происходит выпучил глаза и вертел головой во все стороны, силясь осознать величину оказавшегося перед ним человека. Однако тот стоял, все еще похлопывая помощника по спине и, кажется, совсем не смущался возникшему вокруг беспределу, принимая все происходящее действо за данность.

Перехватив его взгляд непонимания, Беркер наконец выпустил из своей хватки толстопузого помощника, и прицокивая в воздух, добродушно отвесил ему кивок головой, продолжая ударять Назара по спине в знак приветствия.

- Ты плохо выполняешь свою работу, Назар. Я привожу этого парнишку в неописуемый ужас, не удивлюсь, что он сейчас напишет заявление на увольнение. Неужели никто не ввел его в курс дела или опять распускали про меня байки?

- Господин Беркер, как можно, - уверил его Назар. – Но это моя ошибка, я не ознакомил Каркута с фотографиями. В следующий раз, молодой человек, будете знать, что этот господин – Ваш начальник. Господин Беркер Чобан.

И мужчина с выпяченным вперед животом, кажется раздувшемся от величия, содержащегося в словах, указал на Беркера, одной только головой, потому как руки до сих пор оставались вытянутыми по швам – так как их оставил после объятий Беркер.

- Ты говоришь обо мне так, словно я здесь буду покруче Аллаха, - рассмеялся начальник. – Как поживаешь, брат Назар, а? Кажется, твоя женушка откормила тебя еще больше, с тех пор как я видел тебя два года назад. Видимо, зарплата, которую я плачу идет во благо, ведь так?

- А, это, - улыбнулся мужчина, похлопывая себя по выдающемуся животу. – Ну да, Беркер бей, есть свои плюсы, когда начальника нет рядом. Можно позволить себе быть по вечерам дома, что уж скрывать.

- Я так и знал, что пока меня здесь нет, вы все разгильдяйничаете. Последняя выгрузка, - голос мужчины мгновенно обрел серьезность, - по проведенным независимым медицинским экспертизам меня не устроила, Назар. Пару из них оспорили в суде, признавая некачественными. Поэтому через полчаса, я жду в своем кабинете Хамди. И надеюсь, он объяснит мне что, черт возьми, происходит. А теперь, - он обвел взглядом всех, кто до сих пор любовно посматривал на него с разных сторон, - все расходимся по своим делам, и приступаем к привычным обязанностям.

Его удары в ладоши, которыми он подтвердил только что сказанные слова, отразились эхом в куполообразном потолке старинного здания, и Каркут с еще большим непониманием вгляделся в подающего ему знаки Назара, пытаясь словить хоть каплю ясности в том, что разыгрывалось перед ним. Все мгновенно пришли в движение, как будто марионетки, которых кукольник за ширмой дернул за веревочки, и холл опустел за считанные минуты – до того быстро ретировались люди.

- Есть здесь все любят, - шепнула ему проходящая мимо девушка, чья голова была покрыта белым платком.

Она остановилась совсем рядом с молодым человеком, оставаясь на небольшой дистанции, но сделала это так, чтобы начальник ни в коем случае не услышал такого явного признания. Ибо все в этом здании прекрасно знали, как ненавидит любое восхваление своей натуры важный мужчина.

– Беркер бей самый справедливый начальник на свете, надеюсь, ты скоро в этом убедишься, - продолжила она шепотом дальше. – Только не вздумай лебезить перед ним, он этого терпеть не может.

Молодой парнишка с недоверием покосился на болтающую возле уха девушка, переводя взгляд на Назара и обратно на нее. Если перед ним только что не возникло явного поклонения и страха в поведении толстощекого Назар бея в сторону мужчины, то как можно было вообще это назвать? Девушка перехватила этот взгляд и с усмешкой продолжила:

- Не смотри на Назара. Только он имеет право так общаться с господином Беркером. У них давняя дружба. И если хочешь решить какой-либо вопрос полюбовно, то твой путь именно к господину Назару. А вот если тебе понадобиться реальная помощь, то придется обращаться к правой руке господина Беркера – начальнику охраны господину Кадиру. Удачи, Каркут.И она плавно, почти бесшумно, почти отплыла в сторону каменной узкой лестницы, так, словно ее вообще не было рядом, оставляя Каркута в полном недоумении. Здесь вообще все казалось ему странным: то с какой вышколенностью и бесшумностью двигались все сотрудники, то, как четко по графику соблюдался распорядок дня и даже то, что не существовало внутри этих стен никаких лишних сплетен. Он еще ни разу не увидел стоящих рядом людей, кроме этой девушки, которые бы позволили обсуждать что-либо иное, помимо рабочей деятельности.

Между тем, Беркер, едва скользнув циничным взглядом по покрытой девушке, нашёптывающей молодому охраннику существующие правила, вновь прошелся глазами по вестибюлю собственной фирмы, отмечая произошедшие в нем изменения, которые он вот уже несколько лет контролировал только по телефону из кабинета в загородном доме в Германии.

Куполообразный потолок, венчающий конец лестницы в четыре этажа, наконец, привели в порядок, восстанавливая на нем существующую фреску времен XVI века. Он слишком много времени и денег потратил на ее реставрацию, с особой щепетильностью относясь к творению чьих-то (он так до сих пор не нашел автора этой работы) умелых рук. Сверху на него смотрели два одетых в мантию человека, выдолбленных из гипсовой штукатурки, высоких, худых и с бесцветными лицами, протягивающими руки друг другу. Но несмотря на этот вынужденный альбинизм, на лицах их Беркер, как только впервые увидел полуразрушившуюся скульптуру, различил что-то такое манящее – то ли своей добротой, то ли тем, как глубинно они смотрели, что он, во что бы то ни стало, решил увековечить ее в этом здании. Сейчас эта композиция была в полном порядке, а вот перила он решил оставить прежними – деревянными, и даже потертыми.

Сделал он это с особым расчетом. Приходящие клиенты, проходя по каменной мраморной лестнице, что досталась ему вместе с выкупленным помещением, должны были либо насторожиться от старых деревяшек, если искали нечестные пути, либо же, наоборот, уверовать в то, что здесь они могут найти спасение. И прием этот хорошо работал, судя по тому, что он видел в присылаемых отчетах – статистика судебных решений по медицинским делам, которые вела его компания, летела вверх, и комиссионные сборы за успешное урегулирование только за последний месяц принесли его новому холдингу 200% прибыль.

Здание заворожило его сразу, как только в голове возникла идея нового бизнеса. Еще в 2018 с тех пор, как ему пришлось распрощаться с последними акциями своего прошлого детища, он пребывал в постоянном поиске новых идей. На это здание ему намекнул Кадир, который в очередной вечер отчитывался ему в Берлинском особняке о происходящих делах в Стамбуле, и Беркер, не задумываясь ни секунды, тем же вечером вылетел обратно на ненавистную, но продолжавшую держать его за горло родину, чтобы своими глазами убедиться в существования того, о чем вдохновенно рассказывал ему начальник охраны вместе с ним покинувший прошлый пост. Профессия судьи не мешала. Этот бизнес был в собственности жены, а после ее смерти – перешел Лили по наследству, и оставшись опекуном собственной дочери, Беркер осуществлял управление компанией удаленно, благо многие сотрудники бывшей компании пожелали остаться под его управлением.

Здание, действительно, было великолепно и, что уж говорить, как никогда ранее вторило ощущению этого человека – кому-то открывало лишь фешенебельность и нахальную дерзость, а кому-то внутренние декоративные элементы, сплошь состоящие из неброской лепнины и витражных стекол с исламскими арабесками.

Как раз сейчас, на одной из них, сохраненной в полу квадратом плитки с трещинами, стоял сам хозяин этого великолепия с удовлетворением обводя взглядом свое детище.

Словно вспоминая то, о чем он забыл посмотреть при входе, Беркер, опомнившись от размышлений ремонта, направился к стойке регистрации, уже издалека прищуривая глаза, вглядываясь в небольшую золотую таблицу. Высокий среднего возраста мужчина за каменной столешницей как по команде натянул и без того прямую спину, и растянул на лице самую обезоруживающую улыбку, на которую был только способен, ожидая, когда начальник поравняется с ним. Вестибюль уже давно опустел от любых сотрудников, как только хлопки в ладоши, их достаточно было и одного, побудили работников мгновенно вернуться к своим прямым обязанностям. И сейчас в холле оставался лишь Назар, как тень следующий за начальником настолько несуразно, насколько мог следовать за высокой скалой неуклюжий набитый людьми пароход, переваливаясь с боку на бок.

Подойдя к стойке, взгляд Беркера упал на золотую таблицу, которую он недавно решил обновить – прежняя была, по его мнению, недостаточно броской. Чтобы с порога клиентов могла встречать позолота, как раз бликующая россыпью лучей из овального окна напротив. Он даже, посоветовавшись с дизайнерами, подвесил настенный светильник таким образом, чтобы его искусственный свет попадал четко в центр металлического прямоугольника, проинструктировав держать его зажжённым круглыми сутками. Все, кто подходил к стойке – проходили своеобразную рентгеновскую проверку таблицей. Способны ли выдержать обличительный свет позолоты, бьющий прямо в глаза, или же испуганно прикрывали их, отворачиваясь в сторону естественного света, а что еще лучше – в потолок, становившийся своеобразным путем завершения.

«MedRose Justice. Медицинский юридический холдинг» - увидел он темные бронзовые буквы на ней и удовлетворенно провел рукой по щетинистому подбородку.

Да, это было то, что нужно. Именно так, чтобы бросалось в глаза, особенно тем, кто позавчера навестил его скромную компанию, пытаясь оставаться незамеченным. И он, словно что-то снова вспомнив, облокотился на стойку, уложив на нее локти и приветствуя находящегося внутри мужчину, и обратился к нему:

- Хакын, где у нас Кадир? Мне нужно, чтобы он немедленно появился в моем кабинете. Пусть бросает все к чертовой матери, которой у него нет, и срочно явится ко мне, как только перестанет обихаживать очередную молодую сотрудницу.

Улыбка как есть, подобострастная, но все же искренняя, моментом сошла с лица Хакына, и тот, хотя упомянутое начальником, и не касалось его лично, залился краской на шее, уткнувшись в ряды выложенных перед ним документов. Он машинально переместил несколько папок с одного крася конца на другой, а потом принялся за карандаши, разбросанные в концах стола, возвращая их в подставку, пока сам тушевался под таким обличаемым взглядом начальника.

- Беркер бей, - начал свой лепет Назар из-за его спины, приходя Хакыну на помощь. – Кадир бей будет с минуты на минуту.

- Ну-ну, - усмехнулся Беркер, не отводя взгляда от мониторов, что располагались с внутренней стороны стойки регистрации. – Я вижу, через какую минуту этот пройдоха будет у меня перед глазами.

И он кивнул в сторону одного из мониторов, где на малом экране черно-белое изображение так явно отображало стройного мужчину, одетого в темный костюм, сидящего на офисном стуле. Но смущение Хакына вызывало вовсе не это, а то, что прямо в эту минуту на коленях мужчины на экране сидела темноволосая девушка, и ее поглаживания восседающего под ней господина совсем не походили на рабочие субординационные отношения.

- Назар! – рявкнул вдруг Беркер, наблюдая сие действие. И Хакын вместе с Назаром мгновенно вытянулись по струнке, уже предвидя дальнейшую развязку, а Каркут с испугом оглянулся в сторону начальника. – Немедленно стащи эту пигалицу с его коленей. Девчонку на увольнение, а Кадир чтоб через минуту был у меня в кабинете, ты понял?!

- Но...господин Беркер, девочка же...

- Плевать я хотел, ты слышал меня, Назар! Если эта девчонка так легко позволяет себя соблазнить, ей здесь не место! Усвоил?! Даже если сейчас ты скажешь мне, что она лучший работник этого холдинга! Чтоб сегодня же я не видел ее в этом месте, всем ясно?!

Оба мужчины кивнули одновременно, пока взрыв начальника вторил эхом по сводчатому потолку, исчезая в нескольких расположенных там круглых окнах, в которых виднелось плачущее небо. Голос Беркера не подразумевал ответа. Подобный тон в компании знали все, и подчинялись без единого ответного слова. А люди, знающие его вот уже больше десятка лет, как Назар, до сих пор вдавливающий голову в плечи, и вовсе мечтали исчезнуть в такие минуты, зная, что на очереди он будет следующий. Такое лютое порочное поведение Беркер бей ненавидел, и кара за это было мгновенной и жестокой. Этой девушке еще повезло, что начальник не дал распоряжений лишить ее выходного пособия.

В подтверждение своего приказа, Беркер отстукнул ладонями по скользкой холодной поверхности, и продолжая обозревать малейшие недочеты того, что он, как хозяин желал видеть в принадлежащем ему помещении, с вальяжно направился вверх по лестнице, не обращая никакого внимания на плетущегося позади него Назара.

Помощник продвигался за начальником все с тем же лебезящим выражением на лице, вверх по узкой каменной лестнице, прямиком к четвертому этажу, отслеживая каждое мимолетное движение глаз хозяина. Тот несколько раз провел ладонью по негладким старым перилам, стиснув зубы, потрогал на ощупь недавно побеленные стены, передернув губами и закончил на том, что еще раз остановился взглядом на вычурной, на взгляд Назара, фреске на потолке компании.

- Ваш кабинет уже готов, Беркер бей, - напомнил ему Назар, останавливаясь позади него на ступеньках.

- Я надеюсь, ты усыпал его лепестками роз, Назар? – оглядываясь на него, надменно изрек мужчина, на лице которого была абсолютная маска эмоций.

- Я?..Не-еет, господин Беркер, - пробормотал помощник и казалось бормотанию его сегодня не будет предела.

- Да брось, Назар, - оскалил зубы Беркер. – На твоем лице выражение какого-то дикого ужаса, друг мой. Прекрати лепетать передо мною так, как будто впервые меня увидел, договорились? Ты же знаешь, я не перевариваю такого.

- Хорошо, Беркер бей, - вздох облегчения вырвался изо рта помощника. – Может, я тогда принесу Вам чашку кофе?

- Было бы неплохо, Назар. И поторопи Кадира.

Назар поспешил ответить с готовностью, отвесив согласный кивок своему начальнику, и уже было хотел спуститься по лестнице обратно, чтобы незамедлительно ворваться в кабинет начальника охраны, как голос Беркер остановил его бегство на полпути.

- Назар, и еще.

- Что угодно, Беркер бей? – посмотрел он на мужчину снизу вверх, что было совершенно обыденно.

- Прекрати мне выкать и следовать за мною как тень. Этих теней в этом чертовом городе и так в большом достатке. Не хочу, чтобы одна из них маячила за моей спиной. Усвоил?

Легкая улыбка пробежала на лице Назар в ту же секунду. Он ждал этого возвращения почти шесть лет. Этого человека всегда не хватало в жизни многих, кто продолжал на него работать. Но теперь, все непременно должно быть встать на круги своя, ибо господин начальник знал в этой компании всех, кто работал с ним прежде, поименно. А это что-то, да значило.

Он с готовностью принял такое лестное для него предложение и, несмотря на свой немалый вес, поспешил этажом ниже, надеясь, что Кадир бей будет к нему столь же благосклонен.

***

Дверь в кабинет, который он выбирал долго и с придиркой, распахнулась согласно его статусу – плавно, без особых звуков, но весомо, что вполне соответствовало выбору дорогой древесины. Позолоченные петли совершили полоборота и, первое, что открылось перед взором начальника, была великолепная панорама печального Стамбульского дня и повсеместно закрепленные на крышах флагштоки с развевающейся красной национальной тканью.

Широкими уверенными шагами, Беркер, попутно откидывая на спинку кожаного кресла пиджак, приблизился к одному из больших овальных окон, что на последнем четвертом этаже были архитектурной необходимостью – ибо пологая крыша своим карнизом с лепниной не могла существовать иначе. И окинул взглядом близлежащие улицы, по которым потоком лились грязные сточные воды, смешиваясь с чистейшими каплями дождя. Ураган разрастался все сильнее, и из красочного грибного Стамбула, город за несколько часов превратился в лихорадочное выживание, где пешеходы, свернув разноцветные зонтики, старались побороть резкие порывы ветра.

«Все, как всегда. Чертовы краски смывает эта убогая грязь», - подумал Беркер, облокачиваясь руками на широкий подоконник и всматриваясь вниз. Возле главного входа, сделанного так, чтобы стать неприметным, как раз спешила какая-то женщина в платке, руками удерживая его на своей голове, а подол ее длинного черного фередже, судя по цвету, надетого по погоде, был настолько мокрым, что шквалистый ветер был не в состоянии поднять его в воздух.

Он узнал этот город сразу, так же как отель, размещенный ровно напротив окон его кабинета. Беркер вернул свой взгляд прямо перед собой и сквозь отбрасываемые на стекло потоки воды, всмотрелся в скромные маленькие окошки неприметной гостиницы напротив. Несмотря на сумрачный день, ни одно из них не светилось. Однако, все его не интересовали. Взгляд его приковало одно, при взоре на который он смачно облизал ставшие сухими губы, раздвигая воротник своей белоснежной рубашки, и довольно сильно принялся массировать шею, будто бы тот оставил на ней видимый след. В голове тут же пронеслись надрывные бешеные фразы.

«- Какая же ты мразь, Беркер!

- А ты думала, что можно вот так играться с чужими чувствами, детка?

- Желаю тебе захлебнуться в тех самых бумажках, которые ты получил!

- Будем хлебать с тобою вместе, детка. Твоя там ровно половина, разве не так?

- Чтоб ты сдох, чертов ублюдок!

- Продолжай, детка. Твой голос всегда заводил меня до предела. Может, окажешь мне услугу на прощание?»

И мужчина снова провел рукой по своим пухлым губам как будто только что ощутил на них привкус крови израненных силой взятых губ. И следом с такой яростью сжал кулаки, на которых держался вес его тела, что оскал на его лице выразил обоюдную ненависть к окну напротив и боль от вонзившихся в грубую кожу ногтей.

Глубокий выдох раненого зверя – и Беркер смачно впечатал кулаки в подоконник, отчего по стеклу прокатился вибрирующий звук, и мгновенно был погашен деревянными белыми рамами, которые он не дал тревожить, чтобы не менять облик помещения. Под костяшками почувствовались зазубрины, и одна из них вонзилась в безымянный палец, словно напоминая о том, что не случилось. Темные волосы, изрядно тронутые сединой, до этой минуты уложенные, седой прядью упали на волевой лоб, и он вздернул головой, прогоняя и прядку, и колючие напоминания.

Этим он овладел мастерски. Умением откидывать любые воспоминания. И садистский город не смог проникнуть в его душу. Потому что ее больше не существовало. Она осталась в 1997. В тех сточных водах оврага, что стали свидетелем его угасающей человечности.

Облокотившись на подоконник, нехотя, желая задержаться в чувстве, которое привело его в этот город, чуть дольше, он оторвался от изучения крайнего окна напротив, и, развернувшись, принялся рассматривать подготовленный к его приезду кабинет.

До этого момента находиться в нем ему не приходилось. Но он настолько щепетильно подошел к каждой детали в ней находящейся, что сейчас чувствовал себя так, будто бы провел здесь, по меньшей мере, лет так десять. Он точно знал, что если сделает пару шагов влево – то упрется в мягкий черный диван с мраморным столиком перед ним. Пойди он влево – стеллажи, которые раздобыл ему Назар на выставке антиквариата, встретят его множеством необычного декора, помимо четко расставленной юридической и художественной литературы. Большинство из полок были заняты периодикой профессиональных журнальных изданий, аккуратно подобранных корешок к корешку. А в самом низу были разложены несколько вариантов саджжада, позволяющие ему принять гостей, вне зависимости от времени суток.

Как раз в эту минуту, Беркер услышал за окном весть азана, призывающего отдать покаяние Всевышнему, но ни один мускул не дернулся на его теле в сторону нижней полки, и мужчина оставался возле выбранного им места, разместив руки на груди. На его лице лишь появился дьявольский оскал от дернувшейся вверх верхней губы.

В этом городе для него не было веры. Не было религии, оставляя его безнадежным безбожником. Не было камней, ни угла, ни кирпича, который не являл бы собой двуличие всех его жителей и легенд о величии Константинополя. Задумывался ли кто либо вообще, сколько костей было под основанием этих византийских крепостей и исламских памятников, сколько скрывали стены башен, ежедневно наблюдающие как меняется время, но не меняются люди? Жестокость жила рядом с добродетелью. И он был не уверен, чье первенство было чистым – иногда жестокость приносила добродетельные дары, иногда добродетель приносила жестокие уроки.

Глаза присмотрелись к офисному столу, который он уже распорядился завалить необходимыми ему документами. Результаты работы квартала холдинга его не устраивали. Они были гораздо ниже прибыли, на которую он рассчитывал, и что еще хуже, последние два процесса он проиграл компании Farmrose.

Издевка плешивой жизни. Два его детища боролись друг с другом. Один из которых вышел из-под родительского крыла, оказавшись в руках ведьмы.

Стол был именно такой, каким он себе и представлял. Стол владыки. Ничего, из того, что он когда-либо делал или приобретал, не возникало в его голове просто так. И этот стол – был не исключение. Очередной план по испытанию людей на внутренние ориентиры скрывался под маской величия. Все же, профессия судьи давала свои несомненные преимущества – за долгие годы он научился определять искренность людей получше любого детектора. Так здесь появились и эти гостевые стулья – викторианской эпохи, с до боли неудобными подлокотниками, и еще более неудобными спинками. И Беркер усмехнулся своей находчивости, которая материализовалась в реальном воплощении.

Позади, за окном раздался грохот, и он рывком оглянулся назад, встречая в стекле свой бешеный взгляд, принимающий такое выражение всякий раз, когда он слышал неподготовленный его уху звук. Черная птица врезалась в окно, очевидно, больно ударившись, и нечеткими движениями крыльев, принялась возвращать себе прежнюю траекторию. Однажды, такой знак не принес ему ничего хорошего, сделав из него бездушную машину для мимолетных удовольствий.

- Ну, здравствуй, Беркер!

Новый взрыв неожиданного звука раздался со стороны двери, и мужчина поморщился, надевая на свое лицо выражение кислой мины.

На благо человека, с такой бесцеремонностью в данную секунду толкнувшего дверь со звериной силой, она не поддалась мощному воздействию, и все та же плавно открыла метнувшемуся взгляду хозяина его фамильярного гостя.

В дубовом проеме возник мужчина сорока с лишним лет, высокий и поджарый, как и сам хозяин кабинета, и легкой нагловатой походкой, прекрасно зная, как Беркер провожает его саркастическим взглядом, прошествовал прямо к мягкому дивану, игнорируя придурковатые кресла. Густые и кудрявые, изрядно зализанные лаком назад волосы, подернулись, когда мужчина буквально упал – настолько диван убаюкивал в своих объятиях – вниз. И темный взгляд истинного охотника, от которого не могло ускользнуть ничего движущегося, устремился на начинающегося посмеиваться над поведением гостя Беркера.

Если и был сейчас в этом кабинете настоящий монстр, усмехнулся Беркер, то это явно был не он, хотя многие вокруг поспорили бы с этим утверждением. Однако преподать урок этому любителю молодых женских тел ему все же стоило. А потому, он размял свою затекшую от вынужденной позы спину и немного подвигал плечами, совершая ими круговые движения прежде, чем обратился к посетителю:

- Ты, как обычно, в своем репертуаре, Кадир, - отвесил ему поклон хозяин кабинета. – Тебя не научили стучаться к начальнику?

- К тебе? – Кадир перекинул ногу на ногу, и откинул края пиджака в сторону, открывая всем на обозрение свой грудной рельеф, выступающий под мужской голубой сорочкой. – Не смеши меня, Беркер. Решил поиграть в начальника и подчиненного, брат? Тогда позови Назара. Он до сих пор под впечатлением от твоего возращения.

- Неужели ты не рад?

Мужчина оторвался от своей деревянной опоры, и обогнув мастистый стол, направился в сторону старого друга и помощника, давая ему последнюю возможность поступить правильно, перед тем, что собирался сделать. Но наглец продолжал сидеть на месте, ничуть не заботясь о производящем на начальника впечатлении, и в эту минуту с одобрением рассматривал фотографии белокурой дочки хозяина, что стояла на столе в деревянной рамке.

- Лили изменилась, - начал Кадир, не замечая, какая угроза нависла над ним в эту минуту.

Однако ответа не последовало. Вместо этого, Беркер остановился непосредственно перед его длинными ногами, расставив свои на ширину плеч, и принялся старательно закатывать рукава на своей рубашке, открывая старому приятелю свои мускулистые руки со множеством волос. Руки эти до сих пор хранили грубость мужской работы, которую он познал, будучи совсем молодым, и на одной из них Кадир различил отдающую синевой татуировку в виде сморщенного цветка с шипами на стеблях.

Званный, но весьма бестактный гость уставился на совершаемое Беркером действие с непониманием, все еще не подозревая, что намеревается сделать мужчина, однако все же настороженно переместил спину прямо, возвращая ноги на турецкий орнамент ковра. Будто бы предчувствуя, что в воздухе запахло гарью разборок. И одновременно с этим чувствуя, как даже по его привыкшей к ударам спине пробежал холодок. До того невыразительным оставалось лицо его приятеля под маской иронии.

- В чем дело, Беркер? – недоверчиво продолжил Кадир.

- В чем дело? – продолжил изгаляться исполин, едва пожимая плечами.

Он, продолжая медленно проделывать то же действие в отношении второго рукава на рубашки изобразил на лице мрачную усмешку, и, словно невзначай оглянулся, на свой рабочий стол, прослеживая за взглядом сидевшего перед ним настороженного мужчины. И наконец, достигнув заветной длины, помедлил немного, разминая кулаки друг об друга, а после рявкнул так, что затряслись даже стекла:

- А ну встал, чертов придурок!

Рык подействовал моментально. Охваченный ужасом вкупе с поднимающейся злостью, Кадир вскочил, крепко стиснув зубы, и оказался ровно перед носом повелительного мужчины. Глаза обоих пересеклись в свирепом взгляде, но начальник охраны был первым из тех, кто отвел свой взгляд в сторону, на интуитивном уровне понимая расстановку сил в этом кабинете.

- Это как раз то, что я у тебя хотел спросить, в чем дело? – громыхнул Беркер. – Какого дьявола, ты вытворяешь в МОЕЙ компании, на глазах у МОИХ сотрудников, а?! Думаешь, будешь пользоваться своим положением?!

- Быстро здесь разносятся слухи, а ведь ты так старался выстроить всех по струнке, Беркер, - процедил Кадир с презрительной миной.

- Если еще раз подобное повториться, Кадир, будь готов подыскать себе новое место работы.

- С чего бы это, Беркер? Думаешь, только тебе одному можно окучивать молоденьких телочек, по типу той собачонки, что ты завел себе в Германии? - отвесил ему приятель.

Этот словесный удар нисколько не нанес повреждений, потому как являлся упорным фактом, а потому Беркеру оставалось лишь расхохотаться тем своим зычным, близким к демоническому, смехом, четким движением впечатывая кулак в грудь начальника охраны. Удар был абсолютно дружеским, беззлобным, и Кадир, одновременно с Беркером вдруг захохотали с такой силой, что теперь уже задрожал графин с водой, стоящий на столике перед диваном.

Мужчины заключили друг друга в крепкие объятия, не переставая наносить удары кулаками друг другу по двум огромным грудным клеткам, и, теперь уже вдвоем, опустились в глубину дивана, продолжая посмеиваться.

- Я смотрю, ты стал слишком дерзким, - начал Беркер. – Что за очередная пигалица на этот раз, Кадир? Кстати, имей в виду, я отправил ее на увольнение.

- Как тебе заблагорассудиться, Беркер. Я, честно, даже не запомнил ее имени. Назар совсем недавно принял ее на работу, так что, ты не особо потерял в сотрудниках.

- Если бы это была Ширин или Бихтер, ты бы не отделался легким испугом, брат Кадир. Но я все-таки попрошу держать твое мужское достоинство под замком, пока ты находишься у меня в компании. Боюсь, так переведутся все рабочие лошадки Стамбула.

- Не беда, брат Беркер. Смотаемся в Берлин. С твоим-то..., - он сделал головой круговое движение, обводя роскошество кабинета, - эго, найдем десяток новых молоденьких девчонок, которые почтут за радость поработать на господина Беркера.

Последние слова мужчина сказал излишне театрально, подчеркивая незыблемый статус пользующегося популярностью у женщин своего старого друга. И тут же оценивающе прошелся по внешнему облику начальника, расслабленно откинувшегося на велюровую спинку дивана, разложив руки на спинке в господской манере.

Мужчина перед ним был, впрочем, как и обычно, привычно царственен. Пожалуй, редко у кого Кадир вообще встречал такую надменно-ироничную манеру общения, скрывающую под собой далеко не глупого и изобретательного человека. С Беркером беем его связывали многолетние отношения, когда тот в лихие для Турецкой республики годы, помог ему, бывшему военному, выбраться из долговой ямы, спасая от беззакония и грозившему ему срока, над делом которого судьей и был назначен. Протекции судьи Чобана в узких кругах вполне хватило для того, чтобы Кадиру вынесли оправдательный приговор, а он, в свою очередь, стал не менее преданным помощником. И более того – благодаря своему спасителю получил высокий статус в обществе и не менее высокооплачиваемую должность, что позволила купить пару квартир в Стамбуле и одну в Берлине, чтобы иметь возможность всегда быть на готове вызванным Беркером.

Пожалуй, столько, сколько знал Кадир о своем начальнике, вряд ли мог знать кто-либо другой из его окружения. Он переехал сюда год назад, когда Беркеру потребовались его личные услуги следователя, которые он зачастую ему оказывал. Да так и остался в городе, в какой-то момент придя в восторг от новости о возвращении своего приятеля.

И в данную минуту с цепким вниманием, свойственному бывшему сержанту морской пехоты, рассматривал своего начальника, оценивая степень его настороженности. В том, что внутри Беркера явно зрела червоточинка, он понял сразу, по тому, как тот бегал глазами из стороны в сторону, как нервно подергивал губами и как щурился, глядя в пустоту кабинета. А значит, его голова работала с удвоенной силой, оценивая новые виражи своей жизни.

- Давай к делу, Кадир, - решив не медлить, указал Беркер. – Первое. Приставь кого-нибудь из своих людей к моей дочери. Она шатается в чем мать родила по улицам Стамбула. И у меня нет никакого желания принуждать кого бы то ни было к реальному сроку за домогательства.

- Что, Лили продолжает трепать нервы папочке?

- Я смотрю, твоя наглая рожа ждет, когда познакомится с моим большим кулаком, Кадир. Просто сделай, как я сказал, - заключил он. - Эта девчонка решила доконать меня своими выходками. Пусть один из твоих людей следует за ней повсюду, и не просто докладывает мне, а отсылает фото мест, где она вообще собирается проводить время.

- Ты думаешь, ей что-то угрожает?

- Я думаю, что ей угрожает моя плетка по ее маленькой заднице. А в остальном – не хочу становится дедом раньше времени. Она думает, что Стамбул ничем не отличается от Берлина. – И Беркер оголил белоснежно ровные зубы, с головы до пят проведя глазами по облику Кадира. – Но мы-то с тобой знаем, какие тут за углом бывают старые волки.

- Я все сделаю, Беркер, - с готовностью откликнулся Кадир.

- Тогда следующий вопрос. Что там по этому Фурану и Farmrose? Главный прокурор, этот, - тут Беркер состроил самую циничную гримасу на своем и без того самодовольном лице - Аяз Шахин вызвал меня на допрос в ожидании услышать от меня то, чего его жена дать ему не в состоянии.

- Неужели?

Такой прямой вопрос от Кадира поставил его в тупик. Тело вдруг отозвалось неожиданной ломотой, которую он поспешно отмел в сторону, отрываясь от спинки дивана и устраивая локти на своих коленях. После чего сцепил пальцы и несколько раз постучал кулаком по собственному лбу, в надежде, что возникшая тупая боль, возникшая в голове моментально, немного поутихнет, и он снова сможет взяться за размышления. Но она не только не спешила оставлять занятую территорию, но еще и сверкала звездочками перед глазами, стоило Беркеру только приоткрыть глаза к дневному, пусть сегодня и тусклому свету.

Кадир замолчал, не дождавшись ответа, и еще пристальнее принялся рассматривать сидящего перед ним рослого человека.Пожалуй, такое состояние Кадир видел у приятеля почти впервые. В день, когда они познакомились, за отведенные пару часов в камере допросов, что было категорическим нарушением судебной этики, Беркер ни разу не дал почувствовать слабину в своем твердом разговоре и намерениях, и, пожалуй, так больше не разу в жизни, Кадир не слышал от него ни единой жалобы на существующий вокруг него мир. Однако, тот кусок жизни, о котором Беркер старательно умалчивал, в своей привычной саркастической манере разговора, становился для него камнем преткновения, вызывая в голосе приток неприкрытой ярости. Кадир знал все, что полагалось знать человеку, ведущему почти ежедневное наблюдение за указанными ему людьми, однако не знал главного – за властной и циничной манерой разговора, которую многие с трудом переваривали в этом человеке, что-то скрывалось. Какой-то пласт, упоминание о котором делало взгляд абсолютно состоявшегося мужчины настолько пугающе остервенелым, что порой Кадир желал успехов тому, за кем ему было поручено вести слежку.

Вот и сейчас, Беркер, оторвав сомкнутые ладони от терзания морщин на лбу, встал и прошелся взад и вперед по кабинету, засовывая руки в карманы, и умнейшие карие глаза этого человека загорелись лихорадочным нездоровым блеском, стоило ему замереть возле своего стола.

- Беркер? – позвал его Кадир. – Все в порядке?

- Ты сомневаешься? - перехватил его настороженное настроение начальник. - Когда у меня было по-иному, брат Кадир?

Внезапно, словно что-то не давало ему покоя, Беркер снова начала свою прогулку по кабинету, принимаясь открывать дверцы всех нижних шкафов, расположенных на противоположной столу стене, отделанной деревянными темными панелями. Он распахнул один, но внутри обнаружил лишь правовую литературу разных годов издания, и несколько томиков художественной литературы, слегка подернув бровью, когда увидел торчащие закладки во многих из этих книг. Он делал их сам, когда одинокими вечерами много размышлял и сопоставлял факты, выводя собственные теории. Последняя книга, «Преступление и наказание» Достоевского, прочитанная им заново, в больнице, была в сплошных заметках, изобилуя ими словно клавишами на рояле. В следующем шкафу он нашел тщательно свернутые в рулончики новые, еще запакованные в полиэтилен, подушки и одеяла, и еле заметно приподнял уголок губ. Назар был заботливым помощником, и предугадывал все возможные мысли своего хозяина. Усевшись перед третьим, и последним шкафом на корточки, он распахнул дверцы, удовлетворительно кивая и улыбаясь уже шире.

То, что ему было нужно именно сейчас. После берлинского зеленого поила, который Омер так настойчиво ему прописывал, в этом городе изголодавшихся поморников, можно было позволить себе чуть больше. Тем более, что сегодня он собирался забыться. Прямо в этом кабинете.

- Тогда что там ищешь, Беркер? – напрягся Кадир. – Оружие, чтобы всадить мне пулю в лоб за развратное поведение? Не поверю, потому что я тебе еще нужен.

- Не пори чуши, Кадир, - изрек мужчина, поднимаясь на ноги.

В руке, с абсолютно довольным лицом, он держал бутылку коньяка с пару небольших стаканов, и, кажется, почти сверкал светом счастливого человека, освещая кабинет не хуже хрустальной люстры на потолке, несмотря на плюющие в стекло размытые потоки дьявольским ветром.

Он немного покрутил руками, в которых удерживал напиток и бокалы, демонстрируя свои предвкушающие намерения, и достиг дивана, расставляя свою добычу на столике возле него с таким видом, будто перед ним была нагая женщина – до того он ласкал теплое стекло. Бутылку он откупорил с завидным профессионализмом, и разлив коньяк по бокалам, протянул один из них Кадиру, не слишком надеясь на отказ. Вернее, совсем его не подразумевая.

- Сейчас середина дня, Беркер, - покосился на бокал Кадир. – Ты уверен, что хочешь начать именно сейчас? Давай ты будешь развязываться хотя под моим присмотром? Но сегодня мой вечер занят, - усмехнулся он, загадочно подмигнув начальнику.

- Твои ночные совокупления меня не интересуют, - жестко отрезал Беркер. – Еще один трезвенник. Мало мне этого младшего Унала в Берлине, ты решил взять на себя его противную миссию? Что за черт, этот Омер вообще? Не пил сам и не давал мне. Ужасный человек. Что и говорить, чертов психолог.

- Иногда у меня складывается впечатление, что все, кому нужно залечить, раны бегут в Германию, - неловко пробубнил Кадир, принимая стакан. И тут же с недоверием понюхал плескающуюся внутри жидкость, чей цвет напоминал тростниковый сахар. – Будь аккуратнее.

Он кивнул в сторону стакана, прикладывая его своим стеклянным боком к собрату, и заметил, как рассматривает напиток Беркер шальными глазами, словно ловил в этих шоколадных гранях иную реальность. Было в этом что-то маниакальное – то, с каким упоением смотрел это огромный как айсберг мужчина на бултыхающуюся внутри жидкость, маятником качавшуюся из стороны в сторону и отражая искры хрусталя на потолке.Он уже подумывал попросить Назара остаться сегодня вечером присматривать за своим хозяином, или же вовсе отменить запланированную встречу, которая должна была закончиться в очередном номере отеля. До того не нравился ему этот взгляд приятеля, определенно не нравился.

- Так что там по Farmrose? – откашливаясь после первого глотка, произнес Беркер.

Он только что, причмокивая от долгожданного градусного вкуса, что так надолго оставил в Стамбуле вместе с кровавым привкусом, сделал новый глоток, обсасывая на языке горчинку предстоящей ночи. И захватывая с собой бутылку, так, будто больше не собирался предлагать приятелю, проследовал к столу, усаживаясь на его край, ставя коньяк перед собой и продолжая вертеть стакан в руке.

- Они успели наследить и здесь, брат, - продолжил Кадир. – На препарат Bactrocor, который не прошел клинические испытания в Германии, шьют маньяка. Прокуратура дала ему кличку Цветочник.

- Цветочник? – поперхнулся Беркер. – Ты это серьезно, Кадир?

Такого поворота он совершенно не ожидал, и в мгновение ока понял, почему Омер в такой спешке уехал в город, который они оба не очень, в общем-то, и любили. Он не сказал ему о причине, прозрачно намекнув в телефонном разговоре, что Беркеру не полагалось знать, в чем причина его отъезда, на удивление своей открытой натуре, что он помнил с его подросткового возраста, скрывая истинные причины.

А он ведь держал в памяти бесцветные глаза своего друга, когда встретил его в аэропорту Берлина. Он буквально под руки вел своего сына, совсем еще подростка, у которого глаза были еще хуже – остекленевшие и как будто провалившиеся в бездну.Беркер не умел жалеть, пожалуй, это чувство у него отобрали, но вид Метехана тогда был настолько пугающим, что даже его черствое отцовское сердце не выдерживало этого взгляда. И поначалу, он даже боялся пересекаться с ним у Омера в квартире, потом нашел ему психолога, посоветовав его профессору, и следом стал достаточно плотно внушать обоим мужчинам, постепенно идущим на поправку, что неплохо было бы выкарабкиваться из этой черной дыры, в которую они себя загоняли. Устройство в университет Омера профессором было его рук дело, в равной степени, как и знакомство его с Геркем, которой он бесцеремонно постарался заткнуть брешь в душе Омера Унала хорошей порцией молодого тела. Подающая надежды почти вице-президент компании, чье дело он так и не довел до конца и, к тому же, лишило его судейской мантии.

С особой силой он сейчас сжал стакан в своих руках, наблюдая как жидкость совершает полеты по стеклянным стенкам. Стакан был неровный, будто по иронии Назар выбрал ему граненые, изрешеченные мелкими ромбами, как было исковеркано внутри и снаружи его тело, которое до сих пор отдавало болью в позвоночнике, стоило ему устроиться на твердой поверхности. Вот, например, как сейчас. Когда он добровольно выбрал эту позу, сморщив переносицу от пронзившей боли, но оставаясь в ней. Ведь это помогало сосредоточиться.

- Вполне, Беркер, а что такое? – уточнил Кадир.

- Видишь ли, Кадир. Если эта та же мразь, о котором я думаю, то что за бред ты мне рассказываешь? Этот ублюдок давно сидит за решеткой. Последний раз, когда я связывался с Эртугрулом, он уверил, что у него пожизненное.

- Все оказалось гораздо круче, брат. Ублюдок, убивающий девчонок вовсе не Экрем Челик. И жертвы начались снова. Спустя пять лет. И снова молодые девчонки, блондинки. Совсем как твоя Лили.

Они одновременно повернулись в сторону фотографии, на которой молодая жизнерадостная девочка, на фото ей было не больше пятнадцати, сидела верхом на пегом скакуне, довольная и улыбчивая, явно находясь в полной эйфории, и перебросились недвусмысленными взглядами. Вместе приходя к первостепенной задаче. Почему именно в эту минуту Беркер вспомнил ударившуюся в окно черную птицу, он хотел бы заткнуть обратно в чертоги памяти, но сейчас это получилось с большим трудом. Очевидно, алкоголь все же начал активно действовать, чего он желал с момента прилета. Напиться до чертиков, так, чтобы заткнуть этот стойкий запах гнили и каштанов, который с момента прилета сопровождал его повсюду. Они оба ненавидели каштаны, но делали вид, что обожают.

- Я немедленно позвоню Догану, - уверил его Кадир. – Она будет под присмотром.

- Вот уж будь добр, - нервно заметил Беркер, подергивая губами.

Он снова наполнил свой пустой стакан коньяком, не предлагая приятелю, и осушил его залпом, не отрывая глаз от фотографии дочери. Потом поставил стакан на стол, снова потянувшись к бутылке, и, почти не раздумывая, приложился к ее горлышку ртом вместо того, чтобы порадовать стакан новой порцией.

- Делом занимается Омер Унал, Беркер. И, кстати, любовница Аяза Шахина – прокурор Кывылджим Арслан. А Farmrose пока отбрехивается от своей причастности к этому делу. Да я и сам пока не могу идентифицировать, как связаны нелегальные разработки и почти ритуальные убийства подонка.

- Однако, - протянул Беркер, снова делая глоток. – Какая у главного прокурора насыщенная постельная история. В лучших традициях султанов – насколько велик размер его гарема, а, Кадир? – продолжил Беркер с издевательской ухмылкой, посматривая, как за окном ветер нес свинцовые фиолетовые тучи совсем низко над флагштоками. До того низко, что они грозились зацепиться за острый конец металлических палок, и остаться, прикрывая своим небесным металлом красное полотно.

- Поверь, не малочисленен. Я насчитал по меньшей мере штук семь, но на последней он задержался конкретно.

- Так хороша?

- Судя по сплетням, слишком норовиста, - обнародовал слухи Кадир.

Ему в общем-то, не составило труда обрасти множественным злословием, стоило только было зайти в кофейню напротив Дворца правосудия, как парочка красоток с радостью выложили ему всю интересующую его информацию. Прокурор Арслан, светившаяся с недавних пор своим выступлениям на всех новостных каналах, была на устах почти каждого, кто заглядывал в заведение на чашечку кофе вместе с тем, кого она тщательно искала.

Он пока не понимал, как поможет ему эта информация, но привык быть в курсе любых человеческих слабостей, которыми можно было воспользоваться в нужной ему ситуации. На своей памяти он еще не встречал ни одного человека, у которого не было бы в загашнике пары-тройки настолько непристойных тем, которые он предпочитал скрывать даже от самого себя.

Вот и главный прокурор, который был одним из объектов его пристального изучения по указке Беркера, скрывал за своей немало демонов. И у Кадира уже накопилось достаточное количество фактов, которые могли бы поставить его в коленопреклонённое положение перед его начальником.

- Мне нужно будет встретиться с Омером, - продолжил рассуждать Беркер. – Хочу услышать его версию событий. Чертов психолог отлично разбирается в этих психопатах, но начать заново расследовать дело ублюдка, который убил его жену?..На это, судя по всему, ему понадобилось либо полное отчаяние, либо у него есть еще какой-то интерес...

Он вдруг задумался, перенося вес своего тела, не без сморщенного от боли лица, в более удобную позу, но все же оставаясь на столе, и снова провел взглядом по дальнему окну напротив, в котором в эту минуту загорелся свет. Внутри показался женский силуэт, который попытался задернуть шторы, которые почти не поддались ее стараниям, и на помощь ей пришел мужчина, только что подошедший. Перед тем, как их скрыла за своей тканевой стеной занавеска, хозяин кабинета увидел, как нежно мужчина обнял женщину за талию и как прислонился губами к ее макушке, и он тут же схватился за стекло бутылки ледяными подрагивающими пальцами, опрокидывая в себя весомую порцию коньяка, которая не принесла нужного ему ощущения легкости и забытья. А лишь сильнее разожгла кровь в его венах.

- Эта госпожа прокурор... Арслан, - произнес он дальше. – Что это за женщина?

- Про нее не говорят ничего, кроме того, что она – мегера в юбке. Судя по всему, она полноценная стерва, Беркер.

- Таких мы любим, да, Кадир? – заржал он в ответ. – Я бы с удовольствием с ней познакомился. И если я думаю в верном направлении, то наш Омер имеет в этом деле не только сугубо профессиональный интерес.

- У тебя будет такая возможность. В субботу открытие Кардиологического центра, который теперь возглавляет доктор Фуран Авджи. И построен от под протекцией министерства здравоохранения, чуешь, чем это пахнет?

- Хочешь сказать, что наша звездочка госпожа Шахин наследила и там?

- Хочу сказать, что я не могу вычислить, кто стоит за руководством Farmrose и за госпожой Шахин. Кто-то явно выше допустил выпуск неапробированного препарата на рынок в Германии, и все указывает, что руководство компанией находится здесь, в Турции. С тех пор, как ты ее лишился, они не меняли даже юридический адрес головного офиса.

- Должен быть кто-то, кто проталкивает свои подпольные делишки через легальное производство лекарств, Кадир. Farmrose не просто так им понадобилась. Обычное дело – создать сеть из лабораторий, для разработки необходимого компонента, либо для прикрытия поступления на рынок запрещенных препаратов. За этим стоят огромные деньги, брат. Попробуй активировать свои старые связи, у тебя ведь есть связи с Министерством национальной обороны. А я зайду с другой стороны..., - Беркер немного помолчал прежде, чем продолжил: - Пришло время напомнить о себе правопартийным друзьям.

- Это не так просто, Беркер. Эти люди - явно верхушка и они скрыты, как бы я не искал. Они...они как призраки, брат.Призраки.

Беркер мгновенно встал со стола, принимаясь расхаживать по кабинету взад-вперед, только сейчас ощущая, как ударил в голову алкоголь. По ощущениям она была полной и пустой одновременно. Большой, квадратной, с только с одним словом внутри. Он попробовал сжать кулаки, но это у него слабо получилось, и он усмехнулся достигнутому поилом эффекту.

Призраки.

Это слово ему было, как никому иному, знакомо. Он даже мог знать имена этих людей. Или даже клички. Например, Зверь...Пока Омер искал своего Цветочника, он вернулся сюда искать своего Зверя. Но для холодной головы ему требовалось усмирить себя изнутри. И если для этого ему потребуется вечно быть пьяным, значит он таковым станет.

- Ты можешь остановиться, Беркер? У меня в глазах рябит от твоего тела, - прервал его хождения Кадир довольно громким голосом. – Что с тобой происходит, а? Мне уже хочется купить тебе билет обратно. Ты вылакал уже полбутылки коньяка, брат.

- Выйди на этого Фурана, Кадир.

Он остановился так же внезапно, как и начал расхаживать прямо перед своим приятелем, который продолжал расслабленно восседать в глубине черноты и мягкости, и сейчас сказал ему эти слова с достаточно ощутимым нажимом стали в голосе. И Кадиру на секунду вновь показалось, что в этом человеке скрывалось гораздо большее, чем даже он о себе знал.

- Этот человек очень скрытен, Беркер, - отозвался он, скрупулезно разглядывая каждую мимическую морщинку, что играла сейчас на лице начальника. – Он опасается всех, и старается ни с кем не общаться. Кроме адвоката, с которой живет гражданским браком. Кстати, угадай, чья дочь этой адвокатши?

- Прекрати томить меня своим турецким сериалом, Кадир! – рыкнул Беркер. Он плюхнулся на диван рядом с ним, отбирая у него стакан, в котором еще была свежа порция, и с размаху отправил коньяк в рот. – Ну и чья дочь, хотя я уже запутался, о ком мы говорим. В этом дьявольском городе все друг друга трахают, а на следующий день забывают, с кем спали и от кого рожают, как будто они рыбы!

- Это дочь Аяза Шахина, Беркер, - усмехнулся его словам Кадир.

С полсекунды на лице властного господина происходили едва заметные изменения, и он так внезапно разразился своим заполняющим пространство хохотом, что Кадир невольно подхватил его настроение, сам не зная почему, но начиная смеяться во весь голос. Они так и хохотали, почти со слезами на глазах, смотря друг на друга, и хлопая по приятельским коленям, что, кажется, совершенно не замечали, как вибрировал на столе телефон господина Чобана, как разрывался от трели мобильник Кадира, и как тщетно раздавался стук по ту сторону двери. Но и эти звуки умолкли, пока они, совершенно не скрывая своей надменности, царственно потешались над теми, кто являлся пристальным объектом их внимания.

- Кажется, госпожа Шахин проиграла по всем фронтам, раз её муженек бегает справлять нужду на сторону, - продолжая смеяться во весь голос, гоготал Беркер. – Неужели эта властная стерва достала последнего мужика, который до сих пор ее выносит?

- Они повязаны общими делишками, Беркер, - поддакнул ему начальник охраны. – Судя по всему, у них очень крепкий брак, намертво скрепленный пожизненным тюремным сроком.

- А вот это я бы с радостью проверил, брат Кадир. Мне жаль, что сынок не пошел по стопам своего отца. Ибрагим Шахин был весьма справедливым и честным человеком. Жаль, он не выбрал его сторону.

В глазах Беркера мелькнуло что-то другое. Он не обрел серьезность, не обрел прежний налет цинизма и верховенства, нет. Искры злобы установились в карих глазах, плескаясь через край, как только он вновь бросил взгляд за окно своего кабинета в сторону здания с византийской архитектурой. Глаза его не просто застыли в этой ярости, бушующей внутри, они словно хотели сжечь к чертям проклятое окно напротив, отправляя в адово пекло все свое прошлое. Вместе с этим запахом горелых плодов, который все никак не мог выйти из его носа.

Он уже увеличил количество парфюма, выливая его в огромном количестве на свою рубашку, но так и не мог перебить преследующий его аромат. И принял решение на время переехать в отель, ибо возле его старого дома, который он оставил со времени своего отъезда, словно в жизненной сатире, высилась целая аллея каштановых деревьев. Они уже почти облетели, готовясь к зимовке, но он не то, что не мог выносить их внешнего вида, весь ужас заключался в том, что уже пару ночей ему снились Аллахом подкинутые кошмары, после которых он просыпался в поту и ломотой всех костей, хотя эти ощущения были им давно позабыты.

- У меня есть еще кое-какие новости, которые тебя заинтересуют, - прокашлявшись после приступа смеха, произнес Кадир, вновь поудобнее устраиваясь на диване. – Абдулла Унал строил тот центр, где Фуран теперь главный. У них был заключен контракт, как у выигравшего тендер с госпожой Шахин...Кажется, тебе, действительно, стоит попасть на этот раут в честь его открытия, Беркер. По мои ощущениям, все нужные нам информаторы соберутся в одном месте в одно время и тебе хорошо было бы оказаться там. Уж мы-то с тобой хорошо знаем, как ты умеешь получать нужную тебе информацию.

- Абдулла? – зловеще ухмыльнулся Беркер. – Надо же, как тесен мир, Кадир. В огромном миллионом городе, где стаями водятся готовые продаться, они так и продолжают цепляться друг за друга...

Беркер умолк, позволяя себе впервые за пребывание в этом городе погрузиться туда, откуда шанса на выход светлым и чистым у него не было... ***

Стамбул, 1997 год, Бейоглу.

- Какого черта, Абдулла!

Голос внушительный, настолько, что молодой мужчина вздрогнул, выронив из своих рук чертежи нового торгового центра, которые набирали популярность в стране со скоростью кометы, разрезал погруженный во мрак кабинет. Дверь распахнулась, до рисковавших сорваться из опор петель, и громыхнула о стену с такой силой, что мгновенно осыпалась старая краска. Величина, с которой в помещении возникла огромная фигура, поработила Абдуллу Унала в ту же секунду, что к нему пришло осознание сложной, пожалуй, слишком сложной беседы. Если не сказать хуже – он каждой мышцей своего далеко не тренированного тела вдруг ощутил, что драка непременно будет. По-иному, Беркер просто не мог.

Фигура материализовалась прямо перед ним, невзирая на подпрыгивающего позади него Юсуфа, который как долговязая цапля, и то не смог побороть рост маскулинного мужчины, сплошь состоявшего из упругих мышц. Таких, что и Абдуллу могли поднять одним лишь пальцем, и как букашку откинуть в сторону угла, где ему было самое место. Потому как, наказывать Редждип Унал умел, а вот насчет любви Абдулла каждый раз сомневался.Фигура подошла ближе, и прежде, чем Абдулла ощутил этот готовый убить его взгляд на своей макушке, он почувствовал исходящее гигантское холодное бешенство, которое стеной встало между друзьями.

- Я повторю, Абдулла, какого черта?!

Этот разъяренный голос, эти яростные, горящие ражем чернильные глаза, этот искаженный злобой рот он уже видел. Но и подумать не мог, что Беркер - тот, который выходил в уличных драках вечным победителем, громила, задира, извечно спасающих от любых разборок своих слабоватых физически друзей, окажется здесь, в офисе его отца, в его кабинете, перед ним. И гнев его будет вполне оправданно направлен.

Абдулла попятился к макету комплекса за спиной, стоящему под стеклом, наступая на чертеж, как на свидетельство его предательства, и рукой расслабил эту глупую веревку на шее, именуемую галстуком. Он здесь, наверное, как никто понимал друга. Понимал, но, все же опасался. Потому как мужчина перед ним – темноволосый, разбойного вида, с задранными рукавами белой рубашки, выпущенной из брюк, надвигался как летящий на всех порах истребитель с одной лишь всем известной целью – разбомбить.

- Беркер.., - начал было он едва ли слышно, но тут же осекся.

Мощная хватка с недюжей силой схватила его за грудки сквозь тончайшую ткань мужской сорочки, почти поднимая на уровень со своими глазами, прямолинейно требуя беспрекословного и честного ответа. Так, что Абдулла не на шутку испугался, делая лишь одним глазом знак застывшему в дверях Юсуфу хотя бы остаться здесь, спасая сына хозяина. Ноги его испуганно дрогнули, почти подкашиваясь, и ощущение мягкости тела навалилось на него вместе с ответственностью за не им выбранное решение.

Беркер дернул его еще раз, пропуская мимо ушей слабый оклик стоящего помощника позади.

- Я. Знаю. Как. Меня. Зовут, - четко выговаривая каждое слово ответил мужчина-скала. - Ты не понял мой вопрос. Я спросил, какого черта?!

- Беркер...

- Да, твою мать, Беркер - это я! – рык в голосе мужчины усилился, в равной степени со стиснувшими волоски на груди кулаками. – А вот кто ты, после такого?!

- Послушай, - предпринял еще одну попытку Абдулла, хотя голос его прозвучал слишком неуверенно. Сказать ему было, действительно, нечего.

- Нет, это ТЫ послушай, дружище, брат Абдулла. – Беркер выпустил на волю одну свою руку, направляя на Абдуллу указательный палец вместе с обжигающим дыханием возле его носа. - Это. Моя. Женщина. И ты не имеешь на нее никакого права.

- Брат...

- Да к дьяволу, Абдулла!

Беркер отшвырнул низкорослого друга назад, как тряпичную куклу, с такой силой, что стекло, под которым красовался очередной проект великого Реджипа Унала звонко бряцнуло, и по его поверхности тут же поползла сеть крупных дорожек, ознаменуя начало развала. Абдулла лишь в последний момент ухватился за металлическую опору стола, поддерживающую макет прежде, чем в следующий момент с глухим стоном приземлился на пол собственного кабинета, с ужасом взирая на налитые свинцом глаза своего друга. Отныне, кажется, бывшего.В груди Беркера клокотало, горело, двигалось. Грозилось разорвать здесь, в этом доме безнравственного бизнеса, каждый угол, каждую колонну, каждую статусную статуэтку.

Он запустил руки в голову, принимаясь ходить взад и вперед по кабинету, по этому тонкому турецкому ковру, мимо богатых кожаных кресел, возле дубового длинного стола, оставляя шкафы из древесины бука, на которых стопками значились папки с выполненными проектами. Посреди всей этой роскошной богатой обстановки в своих простых брюках, с отсутствием этих длинных регалий с булавкой на шее, без золотых запонок на запястье и, что уж говорить, без часов, стоящих как вся квартира его отца.Мышцы горели, спина превратилась в один оголенный нерв, который раздражала эта чертова рубашка офисного клерка, и он был готов сорвать ее с себя прямо здесь.

Волосы хотелось выдернуть, и не только себе, но и этому испуганному лицу напротив, еще вчера смевшему называть его другом, братом. Да кем угодно, потому что таким он не являлся. На него с пола смотрел предатель, моральный трус и скользкий капитулянт. Не имеющий права собственного голоса.

Взгляд пригвоздил Абдуллу еще в моменте, когда тот захотел подняться из своего унизительного положения. Беркер рывком дернулся в его сторону, сгибаясь над ним, как Ромул над Ремом, отрицая возможность своей неправоты, как Ромул оправдывал смерть своего брата великим Римом. Руки схватили бывшего друга за плечи и дернули его, впечатывая в одну их тонких стальных ножек, что еще бы чуть-чуть и голова Абдуллы Унала рисковала разлететься вдребезги. Приставив локоть к его горлу, мужчина чужеродно, зверино ухмыльнулся, еле сдерживаясь от позывов собственного тела – уничтожить все это адово семейство к Шайтану.

- Ты, - в глазах Беркера засверкали брызги расплавленного металла, - сейчас же идешь к своему отцу и скажешь ему, что не собираешь на ней жениться. Ты меня понял?!

Но Абдулла, судя по всему, потерял дар речи. Либо способность к воспроизводству речи у него изъяли вместе с любыми человеческими отношениями. Потому что никак иначе Беркер не мог себе объяснить его поступок. Человек, которому он доверил самое дорогое – свои чувства, что на сегодня у него было, неоперившегося выпускника юридического факультета, работающего сутками в государственной богадельне, а по ночам, разгружающего то, что приходило в порт – и не важно, были эти стокилограммовые мешки или деревянные ящики с вином с виноградников Марселя. Ему, в сущности, было все равно. Трех отказов семьи Сабаджи было достаточно, чтобы указать ему место. Но он был не из тех, кто сдавался, примирясь с толстосумами, по вечерам сидящими на верандах своих особняков и плетущих очередной заговор против зыбкой государственности.

Презрительный взгляд в сторону бывшего товарища не помог – Абдулла смотрел на него ровно и бесцветно, и Беркер с мрачной усмешкой откинул хлюпкое тело в ножку макета – грубо и все понимая.

И если до этого момента, Абдулла еще силился подняться, то теперь это уже не имело значения. Он и так был тем, кем никогда не хотел являться – сыном Реджипа Унала. И пусть Омер пока еще не понимал всей нависшей над ним угрозы, он же просто смирился, давая хотя бы брату шанс на выбор. А потому он слабо кивнул Юсуфу, застывшему в проеме двери, ровно на середине, словно его помощник и сам (и он чувствовал это по укоризне, с которой смотрели на сына начальника пытливые голубые глаза) не мог принять окончательное решение – сторона какой правды больше ему импонирует. Абдулла решил за него, по крайней мере, на это у него было достаточно сил, своим кивком отпуская его по ту сторону двери.

И дверь захлопнулась. Возможно даже быстрее, чем того хотел сам Абдулла, будто бы он еще надеялся, что тот не оставит его наедине со своим выбором. Но таким как Юсуф полагалось подчиняться, а не раздавать советы. И звонкий щелчок замочной скважины как будто провел окончательную черту между храбростью и трусостью. За дверью послышались удаляющиеся шаги, и все вокруг стихло и стало простым и понятным, как становится простыми и понятными действия в момент окончательного решения. А за окном, как назло, заглядывая прямо в глаза Абдулле слепило солнце, которого с лихвой отмерил Всевышний этому городу, и ворковали птицы на подоконнике, и даже были слышны сквозь форточку стуки каблуков по мостовой, и звенящие голоса девушек, и грубые мужские, и грохот от множества колес. А внутри кабинета стояло суровое безмолвие.

- Понятно, - произнес Беркер, не повышая голоса, вставая с колен. – Молчание – тоже ответ.

Он вытер раздражающие его жесткие горящие капли со лба, откидывая назад черные пряди, и разворошил густую копну черных волос на своей голове, силясь убрать из головы черные мысли. Они роились, клубились, настигали, этот зверь, живший внутри, до хрипоты готовый защищать то, что принадлежало ему. То единственное, что ему, мальчишке из бедного квартала, растущего в семье заядлых картежников и воров, среди вечно пьяных родителей и их подельников, не особо различающих, какое время года было за окнами тусклой маленькой квартирки, принадлежало просто по праву любви.

Да это чувство, наверное, и не было знакомо этим зажиточным богатеям, понятия не имеющим, что бывают разные судьбы.Он оглянулся в сторону молодого продолжателя рода, разрушающего его глупые наивные стремления, и как-то слишком спокойно, удивляясь самому себе, наконец выдавил из себя:

- Хочешь, расскажу в чем твоя проблема, Абдулла?

Вряд ли старший сын Реджипа Унала хотел знать то, что нависло над ним в речи Беркера, но выбора у него и впрямь не было. Он лишь продолжал сидеть, подтягивая колени к груди, не защищаясь, не оправдываясь, не предпринимая попыток развеять засевшую у друга в голове мысль.

Вероятно, вскипев, как и Беркер в тот день, объяснив ему истинную причину, назвав вещи своими именами, у него был бы шанс остановить всю запущенную в голове друга машину событий, которые за этим последовали. Но остатки гордости помешали. Помешали сказать важное, то, что бывший друг бы понял, принял и они вместе смогли бы найти пути решения. А может, он просто струсил, завидуя этому человеку – свободному, создающему свой путь напролом, идущему вперед, как танк, отбрасывая ненужную рефлексию.

Да, Беркер был таким – упрямым, решительным, подобен локомотиву, прущему вперед, и не важно, сколько сзади было вагонов. И не важно устал ли главный состав и в порядке ли автосцепка. Он видел цель и решительно ее достигал. Пусть пока и не миллионную, но к этому времени уже успевшему зарекомендовать себя как отличный помощник прокурора, начиная свою карьеру практически с первого курса университета, буквально не гнушаясь никакими поручениями, которыми изобиловали прокуроры. А по ночам все также продолжающий сколачивать свое первое состояние, подрабатывая на любых тяжелых работах. И даже с тайм-менеджментом у этого сотканного из мышц человека было все в порядке – он успевал и учиться, и работать, и даже видеть свою Пембе, которую, очевидно, видеть не мог. Ибо каждый свой день, Абдулла знал это точно, Беркер таскал ее за руку, после окончания лекций в медицинском университете, вместе с собой по поручениям, выдаваемым ему в прокуратуре. И это категорически отказывалась принимать Сехер Сакиджи, указывая дочке на то, что из-за своей глупой юношеской привязанности, она не сможет стать достойной приемницей отца, завалив учебу, и того хуже, расстанется со своей невинностью до начала правильного замужества.

А потом, когда к четвертому курсу его наконец повысили до помощника прокурора, он все чаще стал проводить время только с Пембе, не успевая видеться с другом, и отказался от ночных смен в порту – времени стало категорически не хватать. Но девушка была для него важнее.

Эти мысли пронеслись у Абдуллы в голове быстро, незамедлительно, и настырно, увидев, как бывший брат, пусть и не по крови, навис над ним снова, саркастически поигрывая желваками на лице.

- Ты слабак, Абдулла, - буквально выплюнул слова Беркер. – Может, когда-то ты и станешь большим и важным начальником, как твой отец, но вот чего достиг ты сам?

- Может ты и прав, - усмехнулся Абдулла, прислоняясь головой к прохладной металлической ножке. – Но знаешь, у тебя никогда не было выбора – принять или нет. Ты прав, тебе не сыпались блага с неба, и вариантов, чтобы сказать: «нет, отец, так я не хочу так, я не подчиняюсь» - тоже не было.

- Ошибаешься, Абдулла, - заявил Беркер, усаживаясь с ним рядом, с блеском решимости в глазах, потому что уже продумывал планы на завтра. – У меня был выбор – сгнить, как гниет мой отец. Или же хвататься за тростник, а потом за другой, выныривая из болота.

Абдулла помедлил, оценивая его слова, пробуя их на вкус. И снова не договаривая основного. Вчера отец опять напомнил ему: «Твоя мать умирает, Абдулла. Мы не можем по-другому. Это ее воля». И Абдулла даже заметил ехидство, скользнувшее на лице отца, но не придал этому значения. Вернее, старательно хотел не предавать, потому что поверить в иное, в то, что отец использует умирающую мать в качестве рычага воздействия он просто отказывался. К тому же, мама и сама просила Абдуллу об этом. Стамбул 1997 года все же разительно отличался границами между европеизацией и традиционным культом, все больше смещаясь в сторону соседей с Запада, и тем самым создавая приличный раскол в обществе, для которого глобальные изменения мировоззрения никогда не проходили без потерь. И пусть даже на уровне пары человек, или двух семей. Судьбы неизменно рушились там, где происходили глобальные изменения. Но от них вполне можно было сбежать.

- Что ты будешь делать, Беркер? – повернулся в его сторону бывший друг.

- Что? Эта девочка ревет целыми днями, Абдулла. Я не могу и не хочу допустить, чтобы грязные дела ваших высокопоставленных папаш, поставили ее на колени. Заметь, и тебя тоже.

- Вряд ли твой план удачный, - рассмеялся Абдулла, догадываясь, о чем замышляет Беркер Чобан, и тут же закашлялся, потому что галстук уперся ему в кадык.

- Вариантов предложить другой у тебя не осталось.

- Ты импульсивен, брат... Придется заранее найти безопасное место, подготовить документы и деньги, продумать маршрут. Господин Сабаджи не из тех, кто спустит такое. Пембе – единственная его дочь, я спешу тебе напомнить.

- Что поделать, Абдулла. Без чертовой любви в этой жизни было бы гораздо проще, ты прав. Но тем веселее жить, не правда ли?

Он с отвагой ударил себя по коленям, набрасывая на свое лицо привычное ему беззаботное выражение, которое так любил, да именно любил в нем Абдулла – неиссякаемый источник энергии. И выровнял свое тело в линию, поигрывая мышцами на солнечном свету, щедро вознаграждающего его своими лучами через стекло.Все же, Пембе не ошиблась в своем выборе, подумал Абдулла напоследок. Ровно перед тем, как Беркер захлопнул дверь его кабинета, чтобы начать череду больших и неотвратимых ошибок.

***

12.50 по местному времениСтамбул, Султанахмет

Беркер продолжал молчать, уставившись в бутылку, до которой теперь было сложно дотянуться. Она осталась на столе и манила его своим оставшимся количеством. И он, как будто лентяй, сидел и не двигался, пребывая в медитативном состоянии, которое так в себе ненавидел и искоренял на корню.

Теперь жизнь научила его искать контексты, выражаясь не столь прямо.

Если бы он тогда услышал от Абдуллы признание про мать, если бы умел читать эти идиотские подтексты, которые он, будучи прямым человеком, не понимал, если бы не поспешил испортить все своим решительным темпераментом. То в 2009 он бы не оказался в этом отеле, что виднелся из окон своего кабинета, полуразвалившимся моральным и почти физически трупом. Но он не умел рефлексировать. Не позволял себе, не принимал эту сторону. Для него - прошлое было необратимо.

Его борьба за эго извратила ту, за кого он, в сущности, боролся, превращая ее в бездушную машину мести, которая проехалась по нему катком, заражая своими спорами.

Одно маленькое решение, один шанс на миллион, что, сделав выбор, ты принял верное решение – и жизни большого количества людей оказались загубленными, исковерканными, надломленными. Может, тогда он оказался ничуть не лучше Реджипа Унала, который навязывал этот брак.

- Беркер, - позвал его Кадир, вторгаясь в личное пространство. – Мне не нравится твоя задумчивость. Последний раз, когда ты так задумался, ты улетел из Берлина в Стамбул и приперся с этой молодой чертовкой обратно.

- Ну, - Беркер развел руками в сторону, изображая на лице хитрое недоумение, и прищурил глаза, выражая презрительность. – Ну о чем ты, Кадир. Девчонка чудо, как хороша. Данные, которыми она меня снабжает...Ладно, снабжала, - поправился он, увидев, как начальник охраны подернул брылами, - до сих пор лежат у меня в особой папке и ждут своего часа. Осталось только выяснить, кто стоит за этой ведьмой Пембе, и вполне можно объединить усилия с этой Кывылджим Арслан. Она мне уже нравится. Думаю, на этом рауте я узнаю ее поближе.

Он заговорщицки подмигнул своему собрату, цокая в воздух, и тут же приветственно крикнул стучавшему в дверь человеку, сигнал которого услышал только сейчас.

Дверь отворилась, в противовес зашедшему Кадиру, совершенно бесшумно, и на пороге появился запыхавшийся Назар с металлическим подносом в руках, а на нем стояли прозрачные армуды, пар от которых словно дым от костра поднимался в воздух. Жидкость же была на удивление Кадира, который выпучил глаза, недоумевая, что такое принес им помощник, желтовато-коричневого цвета, и больше походила на то, чем испражнялась его собака – золотистый ретривер Макки на ежедневных прогулках.

Назар пяткой толкнул дверь, пробираясь вперед все так же с опаской, и неловко приблизился к двум сидящим мужчинам, оставляя поднос на журнальном столике.

- Это что за поило, Назар? – изумился Кадир.

- Зеленый чай, господин Кадир, - испуганно выдохнул помощник, поправляя армуды строго по линиям на подносе.

- Убереги меня Аллах, Назар! - выпалил Кадир. - Беркер, твой помощник видно совсем растерялся, когда тебя увидел? Я вообще-то просил тебя принести мне кофе, а не эту мочевину в стакане!

- Ну, как невежливо, брат Кадир, - рассмеялся Беркер, похлопывая Кадиру по плечу. – А ты говоришь, соседство с Омером пошло мне на пользу. Видишь, какое поило он мне предлагал ежедневно? Мог бы и пожалеть меня, Кадир. Я выносил этого профессора пять долгих лет, попутно избавляясь от цирроза печени.

- Не знакомь меня с этим человеком, Беркер, – душевно отозвался Кадир, и, наклонившись к чашке, поморщился от одного только запаха. – Он явный психопат, раз чашке нормального кофе предпочитает эту желтую жижу.

- Как скажешь, Кадир, - заржал Беркер, вкладывая чашку себе в руки. – Но я бы на твоем месте попробовал. Вдруг это поило поможет тебе совладать с маниакальной зависимостью омоложения? Ты ведь не пропускаешь ни одной юбки моложе тридцати. Профессор обещал мне, что эта унылая жидкость поможет от тлетворного влияния токсинов. Вот, считай один токсин сегодня через увольнение вывел я. Второй чудесным образом испарится, стоит только выпить это ароматный напиток.

И Беркер с превеликим удовольствием ткнул армуду прямо под нос своего приятеля, подавая сигналы бровями Назару. Тот улыбнулся моментом, быстро захватывая поднос, и спеша к выходу, чтобы у начальника охраны не осталось ни капли выбора. Однако на середине дороге застыл как вкопанный, точно вспомнил что-то и, завертел головой во все стороны, оглядываясь, как будто хотел предварительно найти укрытие. Взгляд его остановился на молитвенных ковриках, и Беркер удивленно посмотрел в сторону взора помощника, оценивая его желание предаться молитве прямо сейчас.

Судя по всему, новости, которые Назар хотел ему сообщить, были весьма пикантными. Только у Назара в его возрасте еще сохранилась эта способность запинаться и краснеть, чуть речь заходила о любимом пристрастии его начальника.

- Господин Беркер, - начал было Назар, едва ли не запинаясь на каждом звуке, выдавая их с придыханием. – Вас там внизу спрашивала одна женщина...Я, в общем-то, ей сказал, что Вы еще долго будете заняты. Но она так настаивала, говорила, что Вы оставили ей визитку.

- Визитку? Я?

- Да...видите ли, господин Беркер...Эта женщина...она весьма и весьма...не чиста.

- Проститука, что ли? – поддел его начальник, и тут же широко улыбнулся, видя как щеки Назара стали красно-фиолетовыми, как свекла.

- Я не могу сказать Вам точно, но...

- Вы сейчас о чем, Беркер? - встрял в их разговор непонимающий Кадир. – Ты заказываешь в офис проституток, а мне выговариваешь за свою сотрудницу? Ну ты и черт, Беркер.

Начальник охраны недовольно опустил чашку с чаем на подлокотник, и даже весьма сурово топнул ногой, тем не менее не выражая на лице ничего злобного. Он слишком хорошо знал этого человека, который не позволил бы себе такого, а потому мог с уверенностью подтрунивать над ним в данной ситуации.

- Да, брось, Кадир, - кивнул ему Беркер. – Попалась мне одна, в аэропорту. Дал ее сынишке визитку, чтобы она имела возможность ко мне обратиться.

- Да ла-а-адно, Беркер, - протянул приятель, поднимая брови от удивления. – Что за акт милосердия разворачивается перед моими глазами? Я не узнаю твое лицо.

- Ну что поделать, Кадир. Другого в наличии не имею, - со смешком ответил ему Беркер, вновь кивая Назару, чтобы он вышел. – Если захочешь поделиться своим, то я предпочту лучше его предварительно разукрасить. Так что там еще? Есть новости?Мужчины в одновременном порыве перекинули ногу на ногу, располагаясь еще более удобно, И Беркер отхлебнул с весьма зычным звуком глоток чая, оставляя на сегодняшний день свои попытки забыться.

- Про кого конкретно, Беркер?

- Давай о младшей госпоже Шахин, - подергивая губами ответил начальник.

И, как по взмаху иллюзиониста, его только вернувшаяся к нему нахальная манера разговора сменилась настороженностью, с которой он вгляделся в начальника охраны. Глаза чуть заметно потеплели, и, быть может, Кадир подумал бы, что это был тот самый противотоксичный эффект чая, если бы не знал то, во что его посвятил Беркер. И он улыбнулся, немного ехидно, потому что хранил вверенную ему тему с осторожностью. А еще потому, что у большого босса были уязвимые точки, которые он старался никому не показывать.

- Она в опергруппе по делу Цветочника, под присмотром твоего странного друга, который выбирает вместо кофе зеленый чай. И, кстати, в весьма дружественных отношениях с Кывылджим Арслан.

- Вот как? – отметил Беркер, усмехаясь. – Пожалуй, я все больше начинаю любить эту женщину. Дружить с падчерицей любовника, не скрываясь от ее матери, пожалуй, это достойно уважения.

- Есть и еще одно.

Кадир сказал с таким нажимом и проявившимися нотами стали, что Беркер невольно напрягся, наводя брови над глазами, и отсел на самый край дивана, сцепляя руки в сосредоточении. В кабинете только что потемнело еще сильнее, видимо, набухшие тучи решили опуститься еще ниже, подражая бровям властного человека, и совсем закрыть просвет для так свойственного Стамбулу солнца. И, словно в подтверждении своих намерений, по стеклам кабинета ударили новые сильные потоки воды, которыми ветер щедро приправлял свои порывы.

Начальник охраны медлил, и почему-то упорно пытался отвести взгляд от пронизывающего взгляда хозяина. Немного поискав по карманам, он выудил из них пачку с сигаретами, и принялся оглядываться в поисках пепельницы, потому что точно знал, что курить в кабинете ему будет позволено, хотя Беркер и не присоединится.

- Судя по твоему виду, Кадир, ты сейчас предложишь сыграть мне в русскую рулетку, где обойма полностью заряжена. Выкладывай. Чертова пепельница позади тебя, на той штуке, которую Назар называет консолью.

И правда, оглянувшись Кадир, на черном приставном столике возле стены, вместе с массивной лампой и каким-то еще странным предметом больше похожим на безделушку с китайского рынка, чем на стеклянную скульптуру, которая изображала сердце в разрезе, обнаружил простую белую пепельницу. И потянувшись рукой, немедленно поставил ее на подлокотник к себе, прямо возле остывшей армуды.

Беркер ждал. Пожалуй, не предчувствуя ничего хорошего, чтобы бы последовало за этой паузой, но все же, ждал. Пока Кадир достал из кармана брюк сигарету, пока тот поджег ее кончик, пока основательно затянулся, играя на его нервах как на расстроившейся скрипке. Привычку эту он знал у приятеля с давних пор. Прежде, чем сообщить ему плохую и еще плохую новость, он всегда медлительно раскуривал свои сигареты, а потом, обдав его неприятным выдохом, сообщал:

- Зверь вернулся.

Два слова. Два тугих слова. Два страшных слова. Которые он ненавидел, которые презирал, которых...боялся.

Беркер подскочил, своими коленями сворачивая столик, отчего на пол вместе с опрокинутой мебелью полетели и графин с водой и пустая чашка, принимаясь бренчать друг об друга, и на их счастье оставаясь целыми и невредимыми, потому как падали они на лежащий у ног ковер. А хозяин предметов в эту минуту приблизился к окну, удерживая руки в карманах, и неотрывно посмотрел на последние окна, виднеющиеся из его собственных.

- Откуда ты знаешь? – выдал он хрипящим голосом.

- Люди Чагатая весьма болтливы, - пояснил Кадир, снова выпуская дым от сигарет. Тот взметнулся к потолку, которые в этом здании были выше, чем трехметровые, и рассеялся мгновенно. Так, словно и не было его, хотя вот он, только что был выпущен наружу. Удивительное свойство дыма – кажется, что видишь, а пытаешься потрогать – а перед тобой воздух. И где-то внутри растворились спиральки.

- И что они говорят?

- Что кто-то слышал разговор начальника с ним.

- Весьма условное «вернулся», - заметил Беркер, продолжая всматриваться в стену напротив. - Никто его никогда не видел в лицо. И тут вдруг - услышали, как кто-то с кем-то и кого-то. Что за чушь, Кадир?

- Можешь и не доверять слухам. Но я бы насторожился. Когда ты идешь к Аязу?

- На следующей неделе, - слишком странно и коротко огрызнулся Беркер.

- Ты можешь отказаться давать показания. Или хотя бы возьми с собой адвоката.

Мужчина мгновенно повернулся в его сторону, поднимая брови с долей иронии, и, на какое-то мгновение, начальнику охраны показалось, что мужчина вот-вот рванет в его сторону, хватая его за воротник дорогой рубашки и чего доброго размажет по ближайшей не так давно выкрашенной стенке, ничуть не задумываясь о продолжительности их дружбы. До того пугающий блеск вырвался из темных глаз господина Чобана.

- Ты что, считаешь, что я боюсь этого молокососа, Кадир? – внезапно захохотал Беркер. – Какого черта, брат? Ты меня не знаешь? Что я могу поведать ему такого, что его женушка не рассказывает ему в их семейной спальне? Пусть прижучит ее как следует, и эта госпожа заммнистра выдаст ему пару-тройку весьма интересных фактов о своей трудовой деятельности. Очевидно, не так хорош этот Аяз Шахин, раз госпожа Шахин до сих пор в порыве страсти не рассказала ему, с кем он имеет дело.

- Ты считаешь, что она его не посвящает?

- Кадир, это стерва умна, как дьяволица. Она никогда не сделает и шагу, не просчитав следующий ход и сделает все возможное, чтобы никто ни о чем не догадался.

- А ты неплохо ее знаешь, Беркер.

Беркер усмехнулся, приподнимая подбородок, а в карманах руки его свернулись в кулаки.

Неплохо. Неплохо знал ее Аяз Шахин. А Беркер знал ее слишком хорошо.

***

Стамбул, 1997 год

Он обожал ее голос.

Нет, безусловно, ее обнаженное тело, что несколько минут назад покрылось потной влагой, когда он бесцеремонно схватил ее, только вышедшую из спальни, за копну белокурых волос, пахло дурманом. Оно не могло пахнуть иначе, стоило ему лишь взглянуть на Пембе своим жгучим взглядом, как девушка мгновенно приоткрывала губы, прикусывая их яркий кончик, непременно зная, как это на него подействует. Или пройтись рядом с ним, слегка коснувшись своей белой, почти фарфоровой кожей на ладони его тугих собранных мышц, которые она подразнивала щекоткой. Или, когда спорила с ним, до хрипоты отстаивая важность профессии в жизни женщины, со звоном немногочисленной посуды у него на столе, впечатывая в руки в простенькую кружевную скатерку. А ее легкое платье сползало на плечо, обнажая сочную неприкрытую лифом грудь, пока щеки пылали правом на независимость.

Вот и сейчас оно пахло ядом. Ядом зависимости, который он хотел пить ежедневно. Она все еще продолжала стоять к нему спиной, откидывая взмокшие волосы на одно плечо, бесшумно, но коротко ловя дополнительный кислород в свои легкие. А ее ягодицы расположились ровно между его голыми ногами, до сих пор красные от нарушенных традиций. И их ничуть не смущала полная нагота, с которой любовники, недавно таковыми ставшие, важно шествовали по квартире, пожуривая друг друга в только им присущей ироничной манере. Напротив, это было то, что объединяло их на уровне биологии настолько крепко, что разорвать подобное не представлялось возможным даже самому мощному лому.

Но ее голос...за него он был готов отдать жизнь, если бы это потребовалось.

Он стоял, и слушал ее сбивчивый разговор, ни секунды не думая, что эта обольстительница, как заклинательница змей, ему говорила. Было неинтересно. Но звук ее бархатного тембра становился завораживающим с каждым словом, словно раскрывался цветок венериной мухоловки, маня на свой яркий свет слишком, пожалуй, жирную муху.

В квартире, если не считать ворчащего холодильника, который Беркер притащил от своего друга, царила полная тишина. Постель со смятым одеялом, так и не заправленная с бурной ночи, манила их обратно – растянуться во весь его огромный рост, уложить Пембе на свое мощное тело и иметь возможность щупать ее покрытую мурашками кожу, доводя ее своими движениями до сбивчивой речи. Было бы неплохо еще уговорить ее вылезти из дома в поисках провианта в ближайшем супермаркете, но иногда они питались друг другом и их это устраивало. Остальное могло подождать.

А пока, кран на кухне нещадно капал, отсчитывая секунды до его нового взрыва. И его жуткий настойчивый отсчет по эмалированной поверхности пустой, покрытой налетом картофельной жижи, кастрюли ужасно отвлекал от хождения его пальцев вниз по ложбинке ее позвоночника, задерживаясь сначала на раздраженной от хлопков его ладоней коже, а потом исследовал ее внутри, возвращаясь обратно к эротическому лабиринту.

Часы недавно отмерили восемь ударов и за окном с легкими тюлевыми занавесками вовсю властвовал теплый сентябрьский вечер, принося из открытого окна такие размеренные уличные звуки. Где-то дрались уличные кошки, соседка Хайя ханым вновь покрывала нелестной бранью Саид бея, развешивая белье на протянутой через узкую улицу Эсеньюрта веревке, а мальчишки гоняли мяч, визгливо пища прямо под окнами, где и устроили ворота для своей команды.

Уходящий погожий осенний вечер так приятно обволакивал запахами жареных каштанов, которые Гульдун ханым подбрасывала на уличной жаровне, что аромат, которым пропах Стамбул, царил и на узенькой кухне крохотной квартирки Беркера, доставшейся ему от матери. Квадратных метров было всего тридцать, зато каких – не осталось и места, где они бы не занимались любовью, награждая друг друга за семилетнее ожидание.

- Ты только послушай, Беркер, - прерывисто говорила Пембе, облокотившись руками на поверхность столешницы. – Мурат и Экрем собираются испытывать этот новый метод ЛФК на себе самих! Что это за идиотия мозга? Я не понимаю, что нового в том, как работают предсердия в момент усиленной нагрузки на беговой дорожке? Это провальная стратегия для выбора диссертации.

- Угу.

Он поддакнул ей просто так, лишь бы она не останавливалась нести свою медицинскую околесицу, ухватывая губами кожу на ее шее, и оставляя на ней кровавый любовный след. Недолго думая, женщина, уже на уровне инстинктов, выгнулась дугой, придвигаясь ягодицами ближе, прямо к кучерявым волоскам в паху, но тон ее голоса ничуть не изменился. И все тот же возбужденный голос, непонятно лишь было от чего больше – от присутствия этого мужчины в ее жизни и теле, или же от одержимости своих карьерных начинаний, продолжил свой митинг перед единственным благодарным слушателем.

- Отец уверяет меня, что мне стоит выбрать темой «Кардиопротективные эффекты компонентов яда гюрзы при ишемии-реперфузии», - голос ее дрогнул, когда пальцы мужчины оказались на ее пояснице. Уличные крики стали в ее голове чуть глуше, сосредотачиваясь на температуре его ладоней, но она все же продолжила: - Но на мой взгляд это еще большая чушь, потому как в его лаборатории он не дает мне подступиться ни к одному образцу!

- Продолжай, Пем.

Пока она говорила, его взгляд опускался все ниже, оценивая до умопомрачения стройные ноги, обвивающие его лодыжки. Его огромные руки обхватили ее талию, нажимая пальцами на две образовавшиеся ямочки на пояснице, а бунтующая плоть оказалась ровно там, куда собиралась проникнуть. Бисеринки пота прокатились по его растительности на груди, и медленно упали на тончайшую кожу девушки, отзываясь мгновенной реакцией – ее кожа стала гусиной, а сама она вздрогнула. Жарко в доме не было, но на висках Беркера выступили крупные капли, и он с надеждой кинул взгляд окно – вдруг оттуда налетит муссон с побережья, проделав работу кондиционера, которого в квартире не было. Последние деньги он вместо того, чтобы поставить эту необходимую вещь, с тех пор как они уже две недели безвылазно существовали в его жилище, отдал отцу на уплату карточного долга, и теперь довольствоваться оставалось малым – открытыми окнами. И все равно – пусть соседи умрут от зависти, глядя какую женщину он таскает на руках между кухней и спальней, лишь изредка выпуская ее из своих увесистых лап.

- Я же хочу замахнуться на большее... Беркер! Ты меня не слушаешь!

Еще секунда - и девушка яростно выпрямилась, разворачиваясь к посмевшему раззадорить ее человеку, и окатила его смертеподобным взглядом, тут же впиваясь ладонью в его покрытую жесткими волосами щеку. Ладонь приятно кольнуло, и Пембе похотливо улыбнулась, той самой смешинкой, прикусив уголок губы до белесого цвета, оставляя пальцы свободно сминать его щетину. И это ей нравилось.

Никто не смел ее не слушать. Но Беркер ежеминутно нарушал ее правило. И это ей тоже ей определенно нравилось. Нравилось испытывать его на прочность, что обычно не выдерживала и двадцати секунд с момента их новой стычки, заканчиваясь обоюдной зависимостью, переходящей в стоны. И не важно, где они их настигали. Пару дней назад, их секс случился на балкончике с кованной оградой. Прикрытые лишь полосатым халатом молодого мужчины, они отдавались друг другу с такой яростью, что еще день пришлось просить его натирать спину подсолнечным маслом – единственным, что нашлось у него в квартире, из которой они старались не выходить. Кожа была ободранной, но и это ей тоже безумно нравилось.

А еще нравилось, как он рассматривает ее большие карие глаза, слушая голос, пока мысли этого человека витали где-то в параллельной вселенной эротики, вынося приговоры неудобному стулу или столешнице, что посмели доставить его женщине дискомфорт.

- Когда тебя это останавливало, Пем, - усмехнулся мужчина, перехватывая ее пальцы, кружащие вокруг его губ зубами, и слегка надавливая на них.

Он смаковал ее уменьшительное имя, которое сам же и придумал. Только ему было позволено столь краткое и интимное выражение существующих между ними эмоций. А они были подобны цунами: несмотря на возгласы вокруг, неслись внутри воронки, не замечая, как под вихрем исчезает все живое.

Его пальцы скользнули по ее подбородку, властно останавливаясь на впадинке жестом бессловесного подчинения. Такая игра устраивала обоих, хотя было еще неизвестно, кто из них в большей степени повелевает друг другом.

- Ты маньяк, ты знаешь об этом?

- И это тебя не останавливало, детка, - рассмеялся во весь голос любовник, обрывая ее слова своим глубоким поцелуем. И тут же переходя к вопросу, обозначившемуся в его сознании ярко, когда мальчишки за окном издали очередной победный возглас: - Почему мы вообще говорим о теме твоей диссертации? Мы же все обсудили, Пем. У меня куплены билеты, а думаешь о том, как чертовы крысы твоего отца сдохнут, мучась в предсмертных судорогах.

- Это было грубо, Беркер.

Пембе обреченно выдохнула, разворачиваясь в его руках в сторону окна, и отпустила руки от блуждания по его такому сосредоточенному и любимому лицу обратно на столешницу. За окном смеркалось. На каштан, что дарил его соседям, здесь, в этом бедном районе, небольшой заработок, уже заметно подействовало жесткое солнце за все лето, и его листья – пятерня были с бурыми пятнами так напоминали обугленные на жаровне бока его плодов. Они лежали прямо на подоконнике его квартиры, едва шелестя по деревянной покрашенной поверхности с облупившейся краской, и нашептывали ей о безрассудности своей выходки.

Несколько недель назад решение отца прозвучало как предательство по отношению к трем людям, каждый из которых давно обозначил в их дружбе место. Она и Беркер были влюбленными, а Абдулла – хранителем их тайны, увлекающимся, радостным парнишкой, строящим на бизнес отца огромные чистосердечные планы.

И Пембе предпочла скрываться. Ото всех в этом мире, только бы оставаться рядом с этим безумным человеком.

Что-то вновь просвистело на улице. Наверное, это был мяч, с особым ускорением посланный мальчишками, что каждый вечер, начиная с пяти после полудня, устраивали под окнами целые футбольные матчи. И она, сидя на коленях у Беркера, беззаботно болтая ногами, просунутыми сквозь кованные решетки на балконе, наблюдала за их безмятежностью. Родители обрывали ее телефоны, мать, когда она решилась взять трубку, кричала с такой остервенелостью, что Пембе стало жутко. Но это не оставило ее решимости, крепнувшей день ото дня, с того момента, как она, наконец, со всей жившей в ней чувственностью отдалась ему, на этой дурацкой жесткой кровати. Все же, этот мужчина ждал ее столько времени, хотя она и видела, как тяжело ему даются их совместные посиделки где-нибудь в сарае у Реджипа Унала. Когда Абдулла смущенно отводил глаза в сторону или придумывал какие-то Аллаху известные дела, выбегая из темноты и сырости, заваленной всяческими граблями и секаторами, пока они позволяли себе не замечать его отсутствия.

А сейчас ей впервые стало страшно.

- Я все еще надеюсь, - тихо ответила она, выдержав паузу, посматривая на листья дерева, покачивающиеся на ветру.Беркер сузил глаза, располагая руки с обеих сторон от женщины. Возбуждение несколько отпустило, и он уже мог позволить себе рассматривать женщину внимательно, наблюдая, как меняются на ее лице эмоции.

Он не хотел нагружать ее своими сомнениями. Трижды он уже получал отказ от господина Ильхами, и четвертого, утвердительного, закрепления союза между Абдуллой и Пембе оказалось достаточно, чтобы он понял – выход у них оставался только один. Он знал, что теряет многое – работу, скорее всего, репутацию, судя по тому, что услышал от отца Пембе в свой адрес, и уже потерял лучшего друга. Но даже это его не беспокоило. Сейчас его беспокоило другое: еще утром он заметил на коврике возле двери мелкие камешки, как будто кто-то потоптался у входа. А еще запах сигарет на их этаже, хотя он предпочитал не курить. И немного осыпавшейся краски, которая отлетала сама по себе, но гораздо более крупными кусками, и падала на ступени, разбиваясь на крошки возле их двери.Но все это он хотел оставить при себе, чтобы наслаждаться свободой ее тела. Может, это и было эгоистично, но по ее глазам он однозначно угадывал, что Пембе было не менее хорошо.А пока что он продолжал наблюдать, как растерянность, которая была для нее так нехарактерна, сменяется на ее лице сосредоточенностью и рациональным взвешиванием, пока его руки отстукивали в ритм капающему крану, ожидая их нового общего сексуального взрыва.

- На что, Пем? На то, что Реджип Унал и твой отец вдруг поссорятся и отменят эту чертову свадьбу? Ты как будто не знаешь своего папочку. Чертовы акулы готовы сожрать любое мясо, даже если оно и человеческое.

- Не говори так, Беркер. Я просила тебя не выражаться так о моем отце, - она укоризненно посмотрела прямо в горящие запалом темные глаза.

- Ну да, назовем их ангелами во плоти, явимся к ним с повинной, я снова попрошу твоей руки и снова буду прилюдно повешан только лишь потому, что на моем счету не лежат парочка миллионов и я всего лишь помощник прокурора на общественных началах. Ты во сне еще летаешь, детка?

Он вновь накрыл ее своим жаждущим телом, отгораживая ее от любых мирских ощущений, кроме своего плотного мужского запаха и широких мышц спины. И прошелся языком по ее ключицам, заканчивая уже на груди, отчего Пембе застонала, но все же, слегка уперла ладони в его накаченные мышцы, раздвигая опасное расстояние.

- Давай хоть раз поговорим серьезно, Беркер! – возмущенно бросила она. – Это...это похоже на похищение.

- Это и есть похищение, Пем. Я похищаю свою женщину. Что, я не похож на рыцаря из этих глупых ваших любовных романов? – заржал Беркер, перехватывая ее злобный взгляд. – Ну что ты так на меня смотришь, Пем? Я купил эти чертовы билеты. Уже купил. Я все решил, и ты поедешь со мной. Не вижу проблем. Устроим тебя в другой университет, закончишь свою диссертацию, а я начну заново – прокуроры на общественных началах нужны в любом городе. Не все так мрачно, детка. Или что, не хочешь слоняться со мной по хибарам?

- Прекрати, - резанула она, цокая в воздух. – Ты же знаешь...

- Вот именно поэтому, я купил билеты, Пем. Чего ты опасаешься, а? Я уже связался с деканом факультета в Измире. Если все сложится – ты продолжишь работать над диссертацией. Я не из тех, кто несется на единственном коне навстречу принцессе, детка. Возможно, я не говорю тебе про золотые горы, пока не говорю. Но ты же меня знаешь, - Беркер рукой схватил ее за подбородок и заставил посмотреть на себя, – мое тело в твоих руках. Распоряжайся, как хочешь.

- Абдулла сказал...

- Абдулла нам больше не помощник, Пембе, - мгновенно прервал ее молодой мужчина, начиная кипятиться. Он был опасен в этом состоянии, и Пембе это было хорошо известно. Но она нисколько этого не пугалась, наоборот, это приводило все ее существо в режим повышенной готовности. – Ты так говоришь, будто у меня нет никаких связей. Если ты не забыла, я помощник прокурора и приготовил себе местечко в Измире. Хакан поможет нам со временным жильем и документами. Хором не обещаю, но раз уж ты согласилась на эту халупу, то...

- Беркер, с тобой невозможно говорить нормально!

- Так не говори, Пем, не говори, - засмеялся он. – Убери эти молнии из своих глаз, ты вызываешь противоположную реакцию. Мне хочется зацеловать тебя до смерти. И меня посадят за предумышленное убийство. Хотелось бы, знаешь ли, увидеть своих внуков.

- Внуков? – иронично улыбнулась Пембе.

- Ну вот, - его губы легли ровно на ее вздернутый нос, оставляя влажность. – Вот, я же знал, что тебя успокоит. Ну, конечно. Родишь мне парочку, больше не нужно, хочется ведь и самим пожить. Обеспечим им достойное будущее и займемся внуками.

- Вообще-то, Беркер бей, я собиралась работать, - вспылила Пембе.

- Офф, Пем. Ты и домохозяйка?! Неужели думаешь я запру тебя дома? Хоть мне и чертовски нравится эта затея, боюсь ты склюешь мне мозги раньше, чем я стану дедом.

- Может, ты и компанию мне создашь, а? – сверкнув вызовом в глазах, подыграла ему она.

- Непременно. Скажем...FarmRose? Как тебе такое название? Ты же - Пембе, роза, разве нет, детка? – и он снова прислонился к макушке ее нереально ароматных волос. - Станешь министром здравоохранения, я тебе гарантирую. А я...ну скажем судьей, почему нет? Докажем твоему отцу, что можем все сами, как тебе такой план?

И мужчина, являющий собой лучшее воплощение османских кровей, вдруг оборвал себя на полуслове, поворачиваясь к окну от нахлынувших эмоций. Жилы на шее напряглись и пульсировали от сдерживаемых им чувств. Кажется, Пембе разглядела в карих глазах пелену влаги, но не подала виду, зная, как переживает ее повелитель из-за своих решительных шагов. В том, что он был именно им, Пембе никогда не сомневалась. Не было нужды. Она еще вчера обнаружила у него в кармане куртки билеты с датой вылета, но зябкость положения, которое они выбирали осознанно давила на обоих.

За окном мелькнула чайка. Она рассекала безоблачный голубой простор, то снижаясь, то вновь взмывая выше крыш. Очевидно, где-то внизу расположился Акын бей вместе со своим аппетитным угощением – буреками, что она ежедневно наблюдала из окна, забравшись с ногами на подоконник, ожидая своего мужчину из душа. Поначалу Акын бей выходил так вальяжно, садился на низком дряхлом табурете, клал газетку на колени, а потом раскладывал свои буреки с таким важным видом, что вокруг него моментально собиралась публика, соседские ребятишки, в надежде урвать и себе лакомый кусочек. И Пембе ловила себя на мысли, что ее отец тоже был таким, только с гораздо большим количеством буреков в руках. А среди этих мальчишек, крутящихся возле него, был Беркер. Тот самый, что стоял в стороне, оценивая господина, а внутри у него уже зрел план действий, способных сделать так, чтобы лакомство досталось ему первым.

Чайка опустилась чуть ниже, и почти пролетела сквозь ветки каштана, пикируя за угощением, и на мгновение, внутри Пембе стало прохладно, как будто птица принесла с берега ту самую неприятную осеннюю зябкость. Что-то подобное она испытывала уже несколько дней. Неосязаемое наступление чего-то, о чем думать ей не хотелось. Хотелось лишь одного – верить в его всемогущество и ощущать его руки у себя на талии. Как в сказках. Которым часто не суждено бывает сбыться.

Беркер вернулся обратно к ней, выходя из созерцания природы за окном все с тем же непринужденным саркастическим видом, за которым, как за броней скрывал горячую решимость принять еще одни жизненный вызов, который он был готов встретить с усмешкой.

- Здесь становится холодно, детка, - как будто в подтверждении действительно опустившейся внутри температуры, он передернул плечами. - Если ты не хочешь, чтобы я в чем мать родила пошел к открытому окну, чтобы прикрыть эту чертову форточку, и какая-нибудь турчанка увидела мое идеальное тело, то будь добра, проследуй со мной в спальню, исполнять почти супружеский долг.

Его глаза нахально уставились на девушку, пока руки полностью погрузились в ее волосы, придвигая к себе без права отказа. И полные губы замкнулись на ее тонких, погружая ее в неведомые раньше ощущения. Нет, пожалуй, эта зависимость была обоюдной. Потому как оба мгновенно ощутили, как температура, оставаясь вокруг чувственно прохладной, между ними накалилась до термически взрывоопасной.

Отказать она была не в силах, поэтому со всей запалом обвила руками его жилистую шею и прильнула в ямочку под ней, будто специально созданную для ее белокурой головы. А Беркеру лишь оставалось искренне рассмеяться, ведь ее щекотка снова вызвала в нем прилив нежности.

Эта женщина, непременно та, которая ему нужна. Он понял это еще в школе, когда благодаря удачной карточной игре, все, что смогла сделать его мать, перед своей смертью, - так это устроить его, четырнадцатилетнего мальчишку, как расплату – на подработку уборщиком в известном учебном заведении, где он познакомился с достаточно застенчивым и тихим подростком Абдуллой Уналом. И он следующие годы не мог отвести глаз от той хорошенькой отличницы, что каждые выходные проводила в гостях особняка его друга, вертя своим очаровательным носиком от парня, которому приходилось работать по ночам в порту, чтобы хоть как-то прокормить себя и своего отца после смерти матери.Новый поток ненормативной лексики из открытого окна вызвал смешок у обоих, уже давно ласкающих друг друга, не отрываясь губами. И Беркер, оставив поцелуй на лбу Пембе, развернулся в сторону окна спиной, не выпуская ее из своей мощной хватки. Они так и двинулись обнаженные в сторону темноты вечера, клубившейся за ветвями высокого дерева, покачиваясь как корабль из стороны в сторону и целуясь одновременно, не в силах даже секунды противостоять своим желаниям.

Окно он наспех захлопнул, скрывая ее за своей спиной и, не секунды ни думая, уложил руки на ее ягодицы, сжав их своими грубыми пальцами рабочего.

- Ты все-таки маньяк, Беркер, - обольстительно улыбнулась Пембе, закапываясь в его густые кудрявые темные волосы. – Ты не похож на других мужчин, это точно.

- Откуда тебе знать, детка? – рассмеялся тот. – Я у тебя первый, так что не шути о том, чего не знаешь. И я еще долго держался. Знаешь ли, эти несколько лет были пыткой.

- Не сомневаюсь, Беркер. Для человека семь лет, страдающего от желания, ты неплохо выглядишь. Или же были другие способы с ним справиться, а?

Брови девушки в дерзкой манере изогнулись в дугу, начиная обычную игру противостояния, пока пальцы отбарабанили подушечками вниз по груди, рисуя полукруг на полоске волос на животе и спускаясь ниже. Беззастенчивый взор устремился в покрытые пеленой глаза любимого человека, вызывая на излишнюю, но так им понятную откровенность. Что и говорить, чувствуя свою власть над этим человеком, она умело ей пользовалась, и позволяла делать это с собой. Только ему. И никому больше в этом мире.

- Что если, я начну рассказ с Бихтер, потом продолжу Асие, а потом...

- Прекрати, идиот.

Она ударила ладонью по его губам, легко, просто для того, чтобы продолжить правила. И он снова укусил ее за пальцы, которые так и остались на его губах, пока он прошелся поцелуями по каждому. А после, подхватил ее за бедра, усаживая на себя, пока сам откинулся своим разгоряченным телом на пока еще прохладный подоконник.

Позади него раздавались какие-то совсем приглушенные звуки. Там, за окнами, в синеве наступающей ночи царил целый мир – огромный, многодушный, но обоим он был интересен лишь в компании друг с другом, иное – не имело значение. Все эти звуки, запахи, ощущения в нем существующие не казались полными, насыщенными, а приобретали чувственность стоило их телам соприкоснуться. Казалось, существовать по-другому они больше не научатся. Может, если только мир перестанет быть для них красочным, и станет формальностью, которую можно будет лишь использовать, не любя.

- Куда мне до дочки профессора медицины, это уж точно, - насмешливо отозвался Беркер, выделывая языком фигуры на ее шее. – Как думаешь, нам стоит включить свет?

- Думаешь, твоя задница настолько прекрасна, что Гульдун ханым захочет ее лицезреть? - девушка охнула, как только ощутила его внутри. – Бер..кер...

- Ты сама виновата, детка. Меня до одури заводят умные женщины...

Ногти впились в его плечи, оставляя на коже бороздки полумесяцев, когда мужчина сделал новый рывок, соединяя тела воедино. Сплетенье тел отразилось в окне идеальностью инь и янь, темного и светлого, подразумевая только цвет кожи. Длинные до талии волосы, которые пахли желанием, он обмотал на руку, заставляя прогибать белоснежную шею, откидываясь назад, чтобы он мог оставлять на ней следы своей власти. И опять его настиг звук ее голоса, вторящий дыханию моря, что он так явно услышал в своей голове. Это заводило не на шутку, это ее просто «Беркер», с такой колоссальной силой в шести буквах, произнесенных с придыханием, что он был готов расстелиться перед ней красной ковровой дорожкой, и пусть бы она топталась по нему своими каблуками, которые так искренне ненавидела.Еще толчок, и силы перераспределились, теперь управляла она, а он, развернувшись, весь покрывшись липким потом, усадил ее перед окном, останавливаясь на долю секунды. Потому что как завороженный смотрел на эти изгибы в темном стекле, вместе с этим старым развратником каштаном, который, как и молодой мужчина, пытался ласкать листьями женщину сквозь прозрачность в деревянной раме.

Темнота, вошедшая в квартиру, где горел лишь ночник на тумбе возле кровати, опутала мужчину и женщину, которые боролись друг с другом, доказывая каждый свою силу, и одновременно подчиняясь. Деревянная поверхность подоконника терзала нежную медовую кожу, и Пембе до одури сжимала руки, оставляя на теле мужчины отметины их любви, которым скоро суждено было превратиться в шрамы. Крупные капли скользили по задыхающимся телам, но Беркер давал ей фору, рукой и губами убирая эти влажные бусинки с ее тела. Давал и тут же отбирал возможность доминанты, грубо вторгаясь в ее границы, о чем она нисколько не жалела.

Они царствовали. Несмотря на убожество обстановки, грозящее почти бедностью, они чувствовали себя султанами, еще не обросшие регалиями, состоянием, не покрывшиеся толстой коркой самодурства и броней иронии. Здесь и сейчас, когда за окном расплывались тусклые редкие фонарные блики, установленные на углу дома напротив, освещая лишь блеск глаз. Здесь и сейчас, когда монотонно барабанили капли по половнику в раковине, отсчитывая удары тел. Здесь и сейчас, когда скользили голые ступни мужчины по складкам старого линолеума, вторя его амплитуде.

Эйфория настигла одновременно. Пембе по привычке, устало опустила голову на отведенное ей место – ровно под подбородком мужчины, слушая как активничает его сердце, и пульсируют вены на шее, и переместила руки на его плечи, захватывая между пальцев кучерявые тонкие волоски на груди. Ее личный экстаз, ее учитель, ее...рыцарь. И девушка неслышно усмехнулась, воспроизведя в мыслях последнее. Бежать с ним куда угодно, даже, если родители будут против – было в этом что-то запретное, и возбуждающее, как и сам Беркер.

- Ты зеваешь, Пем? – в который раз рассмеялся мужчина, по лицу которого струились капли. Он только что почувствовал эту ее реакцию на своих ключицах и тепло после яростного кипения растеклось по его телу. – Только не говори, что я настолько скучен.

Он приподнял ее рукой за подбородок, отмечая полуопущенные веки и осоловелый взгляд, и нежно дотронулся губами до каждого, вкладывая в них чуть меньше своих животных порывов.

- Просто..., - отозвалась она медленно, - мы с тобой скоро разучимся ходить в одежде, Беркер. Пора бы выйти хотя бы за хлебом.

- Ты хочешь есть, детка?

- Я сыта тобою, Беркер, -улыбнулась Пембе. - А вот она – точно была бы не против.

Девушка указала на подоконник снаружи, по которому важно вышагивала чайка, что было для Беркера изумлением. До этого района прибрежные птицы долетали редко, и эта гостья заставила его нахмуриться. Пернатая вышагивала мерно, одним своим глазом наблюдая за парой через стекло, и как будто даже ухмылялась. Словно знала, что приносила собой в дом дурные вести. И в общем-то, еда этой гостье была не так уж нужна, ведь внизу Тарык бей закусывал айран семитом, да и делал это с таким вожделением, что не отобрать у толстопузого коренного жителя этого района кусок булки – было не правилах птицы. Наглость вообще была ее второй натурой, иначе в этом многомиллионом городе можно было погибнуть от голода. Тот, кто летел впереди, не мог оглядываться на сантименты в виде скромности, вежливости и справедливости.

Мужчина еще раз проследовал взглядом за птицей, и, будто желая оградить свое поднявшееся нутро против нахалки, прижал к себе Пембе так крепко, что женщина дернулась, зажатая в крепкие тиски.

- Ты чего, Беркер? Пожалел хлеба бедной чайке? – усмехнулась она.

- Птицы в окно - предвестник бури, детка, - стараясь говорить ровно, сказал он.

- Не пугай меня, ты что, Беркер, веришь в приметы?!

Он уже собирался ответить, сморозить что-нибудь эдакое, что было в его манерном стиле, за которым он, как за маской, скрывал свое истинное к ней отношение, как в глубине квартиры раздался настойчивый звонок в дверь. Оба переглянулись со странным предчувствием.

- Только не говори, что умеешь читать мысли, - нахмурившись, начала Пембе. – Ты уже успел заказать пиццу?

- Я ничего не заказывал, Пембе.

Голос Беркера прозвучал сурово, в точности, как и взгляд, который он заново кинул в темень окна. Но на подоконнике никого уже не было. Звонок повторился с прежней настойчивостью, и ему пришлось изобразить на лице беззаботную улыбку, хотя в глубине души взорвались сомнения.Об этой квартире знали немногие. Только Абдулла, да старая мамина подруга. Но Алие ханым точно не могла ничего никому разболтать, несмотря на ее словоохотливость. Уже как месяц она переехала к своей дочке в Грецию, оставив ему комплект вторых ключей, и сейчас наверняка грела свои возрастные кости на одном из побережья.

Слабая, почти недопустимая вещь, прокралась в его голову вместе с третьим повторившимся звонком, и он, наконец, расцепил свои руки с талии Пембе, отзываясь на звук стиснутыми до хруста зубами. Девушка смотрела на него цепко, выискивая подсказки его мгновенно изменившемуся состоянию – пальцы, которые только что горячими проникали в ее тело, теперь стали ледяными, а взгляд превратился в стальной и сосредоточенный.Он развернулся к двери, оставляя ее одну возле окна и сделал несколько шагов, словно раздумывая, чем будет за ними. А потом обернулся в сторону окна, соизмеряя расстояние, что ждало его на улице – этаж был третий, но даже он не смог бы преодолеть его без увечий. Это был бы шанс, не будь она рядом.

Раздумывать было некогда. Он уже понимал, что пришла расплата за его отчаянное решение обладать своей женщиной, и Беркер, кивнув Пембе, отправился в сторону двери.

Она спрыгнула с подоконника вместе с ним, и, как есть обнаженная, как и любовник, направилась след в след, стараясь ступать осторожно и бесшумно. Этого не требовалось, линолеум, постеленный волнами, скрадывал их шаги, и единственное, что они слышали был звук прилипающих пяток, да и он был не громким.

По ту сторону двери не было слышно ни звука, сколько бы они вдвоем не прислушивались. И Беркер странным образом вдруг пригнулся, как будто кто-то мог увидеть его сквозь старую деревяшку, которая и держалась то еле-еле на своих металлических петлях. Это-то его и смущало. Довольно идиотская защита против того, кто мог оказаться за этой дверью. И Беркер на секунду остановился.

Ему нужно было подумать, быстро и правильно. Билеты у него на руках были лишь с вылетом через два дня, но он ни капли не сомневался, что такие люди, как Реджип Унал и Ильхами Сакиджи, без труда смогут проследить за их передвижениями по официальным документам. Он уже подготовил иные паспорта с новыми именами и фамилиями. Это был его личный риск против двух могучих семей, посмевших оставить его без любимой женщины. Еще в кабинете Абдуллы он понял, что эти люди с их деньгами не допустят обратной дороги, на кону стояло нечто большее, чем просто влюбленные пташки. На кону были деньги, долгосрочное сотрудничество, и судьбы детей мало кого интересовали. Возможно, только Ильхами бей выделялся своим более принципиальным характером, но и он покорно принимал решения, принятые гораздо выше. Власть всегда отравляла, и этих людей, однажды решивших посвятить себя благому делу, она сделала зависимыми, лишь подтверждая правило. Там, где существовала власть – любви, как и верности, как и дружбе – не было место.

Беркер в нерешительности остановился у дверного глазка, опасаясь, как бы стоящие за ней люди не приставили туда дуло какого-либо оружия, ибо властвующий над ними мужчина был готов на все, что угодно. Со стороны это выглядело, наверное, нелепо. Вот он, стоит обнаженный, и впервые в жизни растерянный, слегка подрагивая от непонятного озноба, и переводит глаза с Пембе на дверь и обратно.

Его глупая затея, утащить Пембе прямо с прогулки, без вещей, в эту каморку, обернулась каким-то детективом, в котором он с каждым днем, обнаруживал все новые и новые факты того, что происходило за дверями лаборатории на самом деле. А деланное спокойствие, которое он пытался сохранять, находясь с ней рядом, на самом деле ежедневно доводило его до сумасшествия. И он несколько раз в день был вынужден принимать ледяной душ, прикрываясь духотой, чтобы вернуть себе способность мыслить рационально. Если одних отравляла власть – то его отравляла эта безграничное помешательство на Пембе, не дающее ему оставаться спокойным, пока она была рядом. Он дышать не мог без этой девушки, иначе бы не стал околачиваться возле нее долгих семь лет, оберегая ее как диковинный цветочек.Он сделал еще шаг к двери, все так же сгорбливаясь, и тут же почувствовал, как Пембе ухватила его за руку, останавливая на полпути.

Поначалу он прильнул к двери ухом, стараясь расслышать, малейший шорох, и лишь потом, когда хрустнул тот самый кусок штукатурки, что он заметил утром, он развернулся к Пембе.Одними лишь губами он сделал ей знак молчать, и прислонился к деревянной поверхности, глазом выискивая ночных незваных посетителей в уменьшительном стекле. Рука девушки дрогнула, как только мужчина вгляделся в стекляшку, и она тут же усилила нажим на его запястье, затаив дыхание.

В подъезде было темно, как будто кто-то специально вырубил свет, явно понимая, что ни к чему быть заметным. Черные кошки на охоту ходили в темноте, Беркер знал это точно. Но его, служащего много лет в порту, где по ночам было хоть выколи глаз, сложно было удивить столь глуповатым фактором, и глаз мужчины все же сосредоточился на двух тенях, что стояли чуть поодаль двери, рассосредоточившись по обеим сторонам. Они были малы и думали, что неприметны. Но поразило его не это.Он резко отпрянул от двери, отшатываясь спиной так, что наступил на ногу девушке, и тут же извинительно прикоснулся к ее волосам губами. Мышцы мгновенно натянулись, волевые скулы пришли в движение, и Беркер лихорадочно принялся бегать глазами по сумраку в допотопном коридоре, внутри себя отыскивая пути выхода.

В трахее стало першить, и он с трудом протолкнул комок в ней возникший, а после обратился к девушке, до сих пор растерянно стоявшей возле него и продолжавшей держать его за руку.

- Иди в комнату, Пем, - приказал он шепотом.

- Беркер?

Пембе смотрела на него в непонимании, даже с долей ужаса в этих ее больших глазах, в которых моментально рассеялся грядущий сон. Что-то в мужчине, стоящем в коридоре, вдруг ошеломило. Ее взгляд задержался на его сжатых кулаках и то, с какой частотой начала реагировать его грудная клетка. То, с каким железом в голосе он вынес вердикт ей, призывая выйти с места событий. Он никогда не говорил с ней так. Шутил, не более, но теперь, кажется, дело было куда серьезнее.

Возможно, паника, вспыхнувшая в глазах девушки, ввела его в заблуждение, и он на секунду поверил в собственные силы. Поэтому следующий раз смягчил голос, не переходя на привычную громкость.

- Иди в спальню, детка. Не время сейчас со мной бороться. Иди, оденься, а я приму гостей.

- Но, Беркер.., - нахмурилась девушка.

- Живо, в спальню! - громким шепотом рявкнул Беркер, стряхивая со своего запястья ее руку.

Пембе осеклась. Так, что от его последнего приказа волоски на ее теле пришли в движение. Ей вдруг показалось, что воздух в квартире стал тяжелее. Звонок повторился в последний раз, вторгаясь в возникшую страшную для обоих паузу как сигнальная сирена. А может, в действительности, таковой и являясь. И оба застыли друг перед другом, открытые в своей уязвимости, вонзаясь глазами, словно утверждая этот самый взгляд на долгие годы – взгляд двух противоборств, под которыми была полная нагота, обнажающая ранимость.

Пальцы девушки сжались, подавляя первую реакцию - схватить его запястье заново. Она сделала шаг назад и замерла на малое мгновение, словно тело решало слушаться ли разума. В привычное время она бы просто кольнула его иронией в ответ, с присущей ей дерзостью, но сейчас молчала, выбирая послушание.

И девушка кивнула. Тряхнув своими белокурыми волнистыми прядями, она схватила висящий на ручке двери тот самый полосатый халат, который он всегда оставлял тут, и почти швырнула его в сторону Беркера довольно сильным броском. Тот перехватил его на лету, выражая благодарность без слов, лишь глазами, и снова метнул взглядом в сторону маленькой спальни, указывая ей назначение. Отчего Пембе лишь злостно фыркнула, в бессилии сжимая кулаки. Не в ее правилах было оставлять за мужчиной последнее слово, но вид Беркера требовал именно этого.

Дождавшись, пока дверь за ней полностью затвориться, Беркер накинул махровую ткань на свое тело, плотно завязал узел, подумывая о том, не спрятать бы за ним принадлежащий ему револьвер, и с шумом выдохнул, готовясь к встрече.Звонка больше не последовало, поэтому он предпочел включить в коридоре свет, рассчитывая тем самым обескуражить важных посетителей, что томились в подъезде, и рывком распахнул хлипкую дверь, рассчитывая на неожиданность.

- Ну что, господин Чагатай, долго будете стоять в этом клоповнике? - опередил он того, кто стоял в полной темноте.

*** 12.50 по местному времениСтамбул, Султанахмет

Тягучее молчание повисло в воздухе.

Оно будто бы застыло плотным облаком, которое выпускал Кадир из своего рта, проворачивая и съедая глазами сигарету в руках.Вот он потянулся к полусожженому бычку, вот его губы сомкнулись на фильтре, а пальцы чуть прижали желтую мягкость. Вот грудная клетка сделала вдох, а рука с останками сигареты бесшумно опустилась на подлокотник. А из его рта показался сначала малый, а потом все более заполняя пространство, сизый дым. Нет, не кольцом. Фигурой, похожей на смерч, не иначе.Сигаретный смерч закружился кверху, дрогнул, завидев через овальное окно тучу, и желая, по-видимому, к ней прикоснуться отправился биться в забрызганное дождевой водой стекло. Ровно там, где в доме напротив, в этой неприметной гостинице, загорелось то самое окно, а следом задернулись те самые шторы.Может они не были теми самыми, но Беркеру непременно захотелось увидеть их прежними в своих воспоминаниях. Жёлтыми, бархатными, как ядовитая ферула.

Он все смотрел как смертеподобный дым рассеивается возле стекла, вторя задумчивым тучам и слушал. Слушал тот голос, из комнаты напротив.

"Ты всех нас уничтожил, ты!"

"Дядя Беркер, дядя!"

Слушал. А внутри вновь разрасталась та самая одержимость. Мстительная, кипучая, нервная, досыта нахлебавшаяся.

Говорят, сильные люди не ломаются. Он и не сломался.

Напротив, изменился, что иногда манило тошнить от самого себя. Циник, эгоист, моральный ублюдок. И ещё сто слов в минуту, которыми его награждали, пожалуй, все подряд. Даже собственная дочь.

Месть давно заняла в его сердце почётное место. Месть и злорадство.

Чувство это отравляло душу.

По приезду в Берлин, в 2009, тогда, когда его помешательство наконец открыло ему глаза, он углубился религию, по вечерам послушно посещая курсы Корана. Он желал найти ответы на мучавшие его вопросы, жаждал сбросить тягостное чувство, омрачавшее его душу, и скрывал. Скрывал ото всех, что значило быть Беркером Чобаном - пьяным властью, деньгами и людьми его предавшими.

Но и там, его постигла неудача. Ему даже показалось, что он стал к ним привычен.

Беглый взгляд на молитвенный коврик, лежащий на нижней полке, который Беркер кинул, неизбежно напомнил ему, что вера - ещё не путь к очищению. Чтобы принять ее следовало уже быть с чистыми помыслами. Войти в неё грязным, каким был этот тенистый город - означало осквернить имя Великого Пророка. У него же, так давно ощущавшего внутри пустую бездну, вариантов обрести пусть к спасителю пока не было. Врать Аллаху он был не способен.

У него даже отобрали последнюю возможность проявлять воспитанные самим собой лучшие качества, его отдушину, которую он обрел с 2009 года – судейскую мантию. И он знал, кто мог стоять за этим.

Он приехал сюда вернуть долг прежде всего той, которая заразила его спорами мести и научила врать. Так нагло, как он научился за почти 30 лет. Он врал всем, но больше всего - себе. Потому что, эта женщина была - демоном. Его личным демоном. А ещё - ангелом. Его личным ангелом.

_________________

Стамбул. 21:30 по местному времениБейкоз

Ветер рвал с кленов последние листья, швыряя их под ноги - желтые, с ржавыми пятнами, словно пробитые пулями. Аяз прижал ладонь к воротнику пальто, но порыв хлестанул с новой силой, проникая внутрь под белую рубашку, обдувая кожу ледяным воздухом, стягивающим мышцы. Его тело непроизвольно дрогнуло, когда холод добрался до поясницы, заставляя мгновенно покрыться ознобом. Вжав голову в плечи, он с новой силой запахнул полы своего одеяния, стремительно преодолевая метр за метром по асфальту мимо заросшего плющом забора. Ноябрьский воздух, который он вдыхал глубоко в грудь, отдавал сыростью и йодистой горечью - будто само Черное море дышало ему в спину. Он запустил руки в карманы пальто, продолжив движение вдоль узкой дороги. Машина была им оставлена на стоянке несколько кварталов назад - сейчас она была ему не нужна, как и любая система навигации, которая позволила бы отследить его местонахождение этим вечером.

В то время, как он рисковал.

Обернувшись по сторонам, Главный прокурор свернул на улицу Лейлек, сменившую обильное освещение редкими фонарями. Район будто уже готовился ко сну: постепенно зажигающиеся окна в малоэтажных постройках, разбредающиеся по сторонам неприметные люди, спешащие по домам. Только лишь парочка мужчин зычно переговаривалась друг с другом с ярым гонором у круглосуточного, судя по вывеске, ларька, попеременно выкрикивая что-то в промозглый воздух. Их приправленные алкоголем дебаты эхом разносились по кварталу вместе с ветром, как и противоборствующие внутри Аяза мысли, возникающие вспышками в ровном логически выверенном потоке сознания.

У него не было уверенности в том, что он правильно поступает, но сегодня пришло время довериться собственной интуиции. Ибо провокация Севды Илдыз о том, что убитый два с половиной месяца назад человек являлся тайным информатором и якобы снабжал ее данными о коррупционных схемах правительственной верхушки, кричал - он обязан был докопаться до сути раньше, чем реальность взорвется необратимыми скандалами.

Поэтому сегодняшнее утро он всецело посвятил изучению дела с грифом "секретно", которое теперь расследовал, спуская на тормозах, Гирай Шифаджегиль. Методично изучая файл за файлом, которые содержали свидетельские показания родственников Адлета Кайя, его финансовые операции и деятельность врача-онколога, а также опись изъятых вещей убитого, Аяз убедился в том, что вряд ли к соблюдению процедур и выводам подчиненного ему прокурора можно было подкопаться. Человек как будто бы был совершенно чист - показания семьи и коллег по его трудовой деятельности сошлись, никаких предположений по возможным недоброжелателям предоставлено не было. А это означало одно из двух: либо Адлет Кайя был хорошим конспиратором и хорошо скрывал от семьи свой род занятий, либо его родные были заранее проинформированы, как отвечать на вопросы.

Только лишь один обнаруженный им факт привел Главного прокурора этим вечером в Бейкоз - до сих пор не расшифрованная флешка, изъятая с вещами при обыске. И прямо сейчас он намеревался получить данные с электронного носителя, в котором, он был уверен, содержалось нечто, что прямо или косвенно имело отношение к заявлениям журналистки.

Тем более, что сейчас уже Аяз знал, кем на самом деле являлся убитый человек.

***

Два с половиной месяца назадАнкара. 22:34 по местному времениБахчелиэвлер

Резная, отделанная первоклассным тунговым маслом дубовая дверь спальни с размаха распахнулась, и на пороге появился мужской силуэт - черный, высокий, под два метра, с плечами, закрывающими проем практически полностью. Тень из темного коридора, не дающая возможности различить черты лица, хоть она и прекрасно знала, кто стоит на пороге, заставила ее дрогнуть - едва заметно для нее самой. А спустя секунду - отдернуть взгляд небрежным движением тонкого подбородка, вновь направляя внимание на свое собственное отражение, теперь уже непоколебимое, как это и было для нее привычно. Неторопливо смыкая пальцы за линией затылка, женщина отточенным движением собрала свои локоны в небольшой пучок у основания шеи, после чего широко расставила руки на антикварном трюмо.

- Тебя не учили стучать прежде, чем войти?

Аяз тяжело хлопнул дверью, нисколько не щадя ни дорогое дерево, ни благородную позолоту на стыках наличников, ни собственные нервы, которые рисковали этим вечером снова растягиваться и снова сжиматься, словно пружина, под влиянием непростого общения с женой.

- Я должен стучаться в собственную спальню? - угрюмо буркнул он.

- Я давно просила тебя оставить свои прокурорские замашки в Стамбуле, дорогой. Неужели так сложно хоть раз услышать меня с первого раза?

Тихий и даже немного нежный голос Госпожи замминистра, отдающий покровительственными нотками, в то время, как она делала вид, что с особым пристрастием рассматривает свое отражение в зеркале, заставил Аяза устало и обильно выдохнуть. Отвернувшись в сторону невидимого на первый взгляд шкафа цвета слоновой кости, он открыл его легким нажатием ладони на биометрический сенсор. Строгие классические костюмы от Armani встретили его тихим и до скрежета зубов идеальным порядком, словно солдаты, стоящие на страже в ожидании приказа главнокомандующего. Которым в этом доме был вовсе не он. Стянув с себя галстук, Главный прокурор нарочито небрежно бросил его под ноги, нарушая уклад, который ненавидел. И вместе с тем уважал.

Женщина, прицельно отслеживающая его движения в отражении огромного зеркала с окантовкой из черного гранита, снисходительно усмехнулась - это ребячество с годами никуда не уходило: он все еще продолжал выражать протест каждый раз, когда что-то было не по его. Неужели еще не смирился с тем, что в этом доме, в этом союзе, в этой жизни он - лишь инструмент? Ее глаза, обычно ровные и беспристрастные, сейчас дрогнули от глубокого воспоминания: когда-то у Аяза был шанс, и даже она... даже она на какой-то момент поверила в это. Однако, этот шанс оказался стерт довольно быстро им самим, доказывая ей выученную до этого теорему еще одним неведомым доселе способом. Мужчины в ее жизни могут быть лишь ресурсом - полезным, нескончаемым и... управляемым.

Только так было безопасно.

Пембе открыла один из флакончиков фирмы La Mer и, выдавив часть на уходовый спонж, начала методично наносить очищающее средство на лицо. Слои косметики покидали ее все еще живую кожу вместе с заботами дня и брони из контуринга, проявляя морщины-лучики вокруг глаз и параллельные линии над бровями. Впрочем, эти последствия активной артикуляции во время ее выступлений и многочисленных переговоров вполне успешно нивелировались современным прогрессивным уходом от лучших инновационных марок, которые для нее тестировали курируемые лаборатории.

Все в мире было контролируемым, как и процессы старения собственного организма. За исключением одного фактора, так неожиданно и угрожающе нависшего теперь над делом, которое госпожа замминистра не могла себе позволить провалить. И сегодня она планировала это исправить.

- Что с тобой? Почему ты такой раздраженный?

- Сложная неделя.

- Не поделишься? - после короткой паузы спросила она.

- Не поделюсь.

Остановив свои косметические процедуры, женщина замерла в зеркале, теперь совершенно открыто наблюдая за тем, как ее муж, очевидно, продолжая испытывать ее терпение, отправил на пол рядом с пиджаком сначала черную под цвет костюма рубашку, оголяя торс с натянутыми, как струны, мышцами, после чего принялся расстегивать ремень брюк, вовсе не обращая на нее никакого внимания.

- И это все наше общение после того, как ты практически месяц не появлялся дома?

- Мне казалось, ты этим вполне довольна. Что вдруг произошло, что ты успела соскучиться?

- Меня не устраивает этот пренебрежительный тон, Аяз.

- Неужели тебе и вправду интересно, как у меня дела? Уже много лет я не припомню ни одного подобного вопроса, чтобы за ним не следовал скрытый мотив.

Избавившись от брюк классического кроя, Главный прокурор отправил на пол вслед за ними и белье, отчего госпожа замминистра сжала губы, переводя взгляд с его нагого отражения на свое окрашенное досадой лицо.

- У меня к тебе серьезный разговор, - тихо произнесла она, не поворачиваясь.

- Вот видишь. Об этом я и говорю.

Аяз усмехнулся, проходя мимо нее в сторону окна, окаймленного умной плотной тканью, за которым мерцали огни ландшафтного шедевра заднего двора их дома. Весь этот антураж, вся эта обстановка настолько хорошо отражали суть его жены, что порой ему было невыносимо здесь дышать. Вероятно, это и была цена, которую он платил за приватность. Эксклюзивность. Статус. Свои профессиональные достижения, которых бы, вероятно, и не случилось, если бы не идеальная госпожа замминистра.

Эта нехватка воздуха рядом с ней была для него одновременно отравой и стимулом. Невозможно выжить, но немыслимо - отказаться. Здесь, в Анкаре, в его родном городе, в котором начался и продолжался поначалу счастливый, а потом все более отягощающий условностями брак, Главный прокурор особенно остро чувствовал собственную недостаточность.

- Я устал, поэтому сегодня никаких разговоров не будет, - произнес он отстраненно.

- Это важно.

- Не сомневаюсь, моя дорогая жена. Однако, что бы там ни было, оно потерпит до завтрашнего утра, не так ли? - бросил он через плечо, уже скрываясь в проеме двери, ведущей в ванную.

- Не потерпит..., - начала было она, но мужчина уже захлопнул дверь, отчего ее слова лишь отразились от безразличных стен, провоцируя женщину оставить всякий деликатный тон. - АЯЗ!

Пембе Шахин с остервенением сжала кулаки, ладонью в мгновение ощутив острые края маникюра, а костяшками пальцев - лакированную поверхность трюмо, и прикрыла глаза. Нет, он не выведет ее из себя, как бы ни старался. Это невозможно. Сейчас, как никогда, ей важно было сохранить спокойствие - и действовать.

Именно поэтому женщина медленно поднялась со своего места и, кинув последний взгляд на свое искаженное неприятием лицо, сменила его выражение на невозмутимое и рывком, будто бы это всерьез было заведено в их семье, открыла дверь ванной, за которой минуту назад исчез ее муж.

- Что еще?

Главный прокурор дернулся на звук, и его брови сомкнулись в одну линию при виде жены, как ни в чем не бывало проникшей в его пространство, и беспристрастно окинул ее взглядом с ног до головы. Женщина медленно облокотилась поясницей на мраморную столешницу с раковиной, скрестив руки на груди. Ее подбородок был чуть опущен - верный признак превосходства, которым она мастерски пользовалась, приводя собеседников в нужное ей состояние готовности.

«Надо. Очень надо», - подумал про себя Аяз, оценивая ее стремление к диалогу единственной вероятностью. И убеждаясь в собственной правоте сразу же после ее последующей фразы.

- Я сказала, что у меня важный разговор, и он не терпит до завтра.

На секунду их глаза встретились - впервые за этот вечер. Ее уверенность во взгляде растворялась в его темноте: даже смуглая кожа мужчины в этот момент спорила с ее фарфоровой. Продолжая выдерживать на себе тяжелый взгляд госпожи замминистра, мужчина повернулся к ней спиной и зашел в душевую кабину, отрезая себя от нее прозрачным стеклом. Как будто бы это могло спасти его от очередной дилеммы, которая неизбежно ляжет этим вечером на его плечи.

Он знал об этом с того самого момента, как переступил порог дома два часа назад.

Резкие тонкие струи душа ударили по нему сверху - холодная вода впивалась в макушку и плечи колкими ударами, заставляя мускулы инстинктивно содрогнуться от контраста температур. Аяз задрал лицо вверх, подставляя его под поток. Пожалуй, это было лучшее мгновение дня - ощущать, как ледяная температура, окатившая тело, сейчас постепенно наполнялась теплом, превращаясь в горячий водопад, смывающий напрочь все его проблемы хотя бы на несколько минут. А еще - обнулиться перед тем, как женщина по ту сторону стекла пустится в атаку.

Главный прокурор потянулся к шампуню, намереваясь намылить голову, однако тихий голос госпожи замминистра заставил его замереть на месте с вознесененой к полке рукой.

- У меня возникли проблемы с прокурором Арслан, дорогой. Ты можешь оставаться в стороне, но тогда... мне придется самой устранить ее так, как я посчитаю нужным.

- Что ты сказала?

Рука Аяза ударила по сенсору, останавливая поток душа, и он повернулся на голос, глядя на размытые парами очертания блондинки в белом атласном домашнем костюме, которая продолжала стоять в той же самой беспристрастной позе. Ладонью он смахнул конденсат со стекла: лицо его жены являло собой эмоцию добродушного снисхождения учительницы, решившей дать еще один шанс нерадивому ученику на пересдачу.

- Ну надо же, - хмыкнула она. - Одного имени твоей любовницы достаточно для того, чтобы ты перестал капризничать.

- Что ты несешь?!

- Теперь готов слушать?

Госпожа замминистра расцепила руки, сведенные на груди и, не отводя взгляда от мужа, опустила ладони на холодный мрамор, цепляясь за дополнительную опору ладонями. Мужчина в душевой кабине выглядел устрашающе - в особенности, когда его пальцы впились в тонкую прозрачную панель, разделяющую их помимо двухметрового расстояния. Тишина, повисшая между ними на несколько секунд, прерывалась лишь журчанием ручьев, смывающихся в сливное отверстие ванной. 

- Не стоит так переживать, Аяз. Я не планирую ничего предпринимать, не посоветовавшись с тобой, - произнесла она, отмеряя подушечками пальцев неровности гранитной столешницы за собой.

- Что опять случилось? Говори.

Главный прокурор открыл кабину, выпуская вместе с собой жар и крупицы испарений. Вода с его тела стекала вниз многочисленными каплями, оставляя лужи на мраморе полового покрытия. Пембе отвернулась в сторону в стремлении погасить сексуальный подтекст, который, несмотря на тяжесть висевших над ними вопросов, так часто являлся способом скрепить очередной договор. Друг с другом, с совестью, с принципами, которые давно перестали существовать. Мужчина лишь сверкнул темными глазами в ее сторону, потянувшись к халату справа от себя, и завернулся в черную махровую ткань, становясь прямо перед ней, нависая сверху мощной фигурой.

Белое и черное. Свет и тьма. Лед и жар. А еще - бесконечный круговорот добра и зла между двумя людьми, стремящимися удержать друг над другом призрачное влияние.

- Мне нужно вытащить из-под следствия одного подозреваемого, Аяз. Этот человек несет в себе большую угрозу, находясь в КПЗ, - наконец, серьезно произнесла Пембе Шахин, глядя на мужа из-под коричневых лисьих ресниц.

Мужчина молча продолжал смотреть на женщину, стиснув челюсти, после чего усмехнулся, устремив голову в потолок.

- Всего-то вытащить из КПЗ - подумаешь. Для тебя это как два пальца об асфальт, да?

- Ситуация осложняется тем, что этот человек... на днях он дал показания прокурору Арслан, признав свою вину в убийстве, - проигнорировав сарказм мужа, продолжила госпожа замминистра. - Поэтому теперь мне нужно во что бы то ни стало нивелировать его признание, вытащив на свободу.

- Ты... ты не в себе, - отрезал он, выдыхая, и его черты стали еще более жесткими.

- Возможно, я не в себе, - тихо произнесла женщина, легким движением кисти прикоснувшись к его линии подбородка.  

Мимолетно задержавшись своими пальцами на лице мужа, женщина скользнула по его гладковыбритым скулам, спускаясь по сильной шее с пульсирующей яремной веной далее - ниже к груди, слегка отводя в стороны полы халата мужчины, взывая к привычной ей реакции, которая, она уверена, не заставит себя ждать. 

- Однако тебе ли не знать: все, что я делаю, Аяз... я делаю для нашего блага. Для блага семьи. Это не какая-нибудь прихоть. Это - необходимость.

Ее рука рисовала узоры на коже Главного прокурора, спускаясь все ниже по крепким мышцам торса. Эта примитивная энергия - она знала прекрасно - до сих пор имела на него влияние. В точности также, как и ее авторитет довлел над его самоидентификацией. Сколько бы этот мужчина не сопротивлялся... рано или поздно он все равно принимал все ее условия. Это было чем-то, за что она не считала его достойным. Но вместе с тем - ценила за преданность.

- То есть ты хочешь сказать, - сквозь зубы процедил Аяз, глядя на жену исподлобья, - что прокурор получила признание от обвиняемого?

- Да.

- И ты хочешь каким-то образом обнулить его?

- Именно.

- Это невозможно.

- Неужели для тебя до сих пор существует что-то невозможное, Главный прокурор?

Его рука перехватила ее за запястье, жестко сомкнув пальцы на чувствительной коже, и он с силой заломил ее руку за тонкую спину в шелковистом одеянии, плотно сжимая губы в негодовании.

- Прекрати манипулировать мной, Пембе, - рыкнул он. - И не испытывай больше мое терпение.

Аяз Шахин с остервенением отдернул руки от жены, запуская ладони в мокрые черные волосы, и облокотился на раковину, становясь справа от женщины, которая лишь холодно усмехнулась его реакции, в этот момент потирая пострадавшие сухожилия ладонью. А вслед за этим развернулась к зеркалу, занимая в точности такое же положение, как и ее муж - с растопыренными руками на мраморе, с тяжелым взглядом в отражение собеседника.

- Раз ты сейчас готов к разговору, Аяз, имя подозреваемого - Туфан Сойкан, - начала госпожа замминистра серьезно, как будто до этого и не было между ними никакой позиционной борьбы. - Он обвиняется в убийстве Адлета Кайя. Это было огнестрельное ранение в голову.

- Он виновен?

- Не поняла.

- Этот Туфан Сойкан. Он виновен?!

Холодный взгляд Пембе Шахин, которым она встретила требование своего мужа в зеркале, стоя с ним рядом плечом а плечу, не оставлял пространства для каких-либо сомнений.

- Виновен, - коротко кивнула она. - Этот человек - обычный исполнитель.

- То есть сейчас ты приходишь и говоришь, что какой-то наемник, который, к тому же, еще и признал свою вину, теперь понадобился тебе на свободе? Какого черта происходит, Пембе?

На секунду женщина замешкалась, что проявилось в мимолетном движении ее век, и Аяз, тихо впечатав кулак в холодный камень, с досадой развернулся к выходу из ванной, ощущая себя глупым подростком в явном бунтарском протесте. Что это был за протест, в то время, как он должен был напротив сохранять самообладание, чтобы выяснить подробности дела, он и сам не понимал. Будто бы эта дьяволица-жена с белыми волосами, так надменно и неумолимо управляющая им, в очередной раз вывела его из равновесия, упомянув еще и имя Кывылджим. "Нет, так не пойдет", - пульсировала мысль, пока он стремительно преодолевал метры к шкафу, выуживая из него спортивные шорты и футболку.

Чувствуя на себе неизменный взгляд жены, Аяз Шахин сбросил с себя халат, после чего натянул одежду, становясь на противоположной стороне спальни от госпожи замминистра.

- Если тебе нужна помощь, ты сейчас же объяснишь мне все по-нормальному, - уже более спокойно произнес он. - Какое отношение произошедшее имеет к нам, и какую именно информацию может выдать преступник?

Она не ответила. Холодный взгляд проявил расчетливость, в то время как она соображала внутри себя, насколько стоит посвящать мужа в возникшие у нее проблемы.

- Отвечай, - тихо произнес он, заправив руки в карманы шорт. - Кто такой Адлет Кайя?

- Аяз...

- Кто. Такой. Адлет. Кайя.

- Будет лучше, если я оставлю это при себе, - твердо произнесла она. - Прежде всего, для тебя самого.

Аяз злорадно усмехнулся - так, что эта ухмылка сейчас больше была похожа на угрозу. Приблизившись в два шага к женщине, которая решила вслепую использовать его в расчете на безропотное подчинение, он грубо взял ее за плечи и встряхнул, заставив локоны выбиться из собранного на затылке узла. Волосы разметались по плечам, в то время как в глазах госпожи замминистра впервые за вечер вспыхнули искры ярости, подавленные опасливой паникой.

- В чем твоя проблема, Пембе?! - рявкнул он. - Сейчас же ты ответишь мне на вопрос, кем является убитый человек, иначе ни о каких действиях с моей стороны не может быть и речи!

- Отпусти меня.

- Говори!

- Сначала отпусти меня.

Женщина высвободилась из ослабшей хватки своего мужа и, сделав несколько глубоких вздохов, развернулась лицом к окну. Сейчас это было проще - смотреть на него через преломление, избегая прямого контакта, потому что в последнее время... в последнее время многое и вправду выходило из-под ее контроля, втягивая в чужие игры, однако признавать то, что она хоть где-то дала слабину, Пембе не могла. Даже себе.

Ее выверенную осанку выдавали лишь напряженные плечи - так, что Аяз понял: дело необратимо. Что бы ни произошло, ему придется быть в этом вместе с ней, несмотря на любые несогласия - как с морально-этической, так и с законной точек зрения.

- Адлет был моим человеком, - ровным, спокойным голосом начала она, цепляясь взглядом за светильник в центре своего образцового сада. - Он... был слишком приближен, слишком осведомлен. Он принимал непосредственное участие в разработках, и поэтому... поэтому много знал. Но в какой-то момент - он вышел из-под контроля. Он стал угрозой, Аяз. Было принято решение его устранить, и в этом я также, как и ты сейчас, - потерпевшая сторона, вынужденная мириться с последствиями.

Ее голос стал хриплым, остервенелым. Госпожа замминистра на некоторое время замолчала, чтобы вернуть себе привычную тональность. А Главный прокурор стоял позади нее, мысленно блуждая в пространстве вариантов относительно того, кто именно отдал приказ.

- Сейчас нам нужно сосредоточиться на стратегии, - прерывая его мысли, продолжила женщина. - Кывылджим Арслан мне сильно мешает, и я обязана ее нейтрализовать, чтобы расследование приняло нужный нам оборот.

Пембе Шахин развернулась к мужу, приближаясь к самой сути того, что намеревалась с ним прояснить этим вечером. Противостояние неизбежно - это читалось по глубокой складке между его черных бровей и пульсирующему виску на суровом лице, по которому прыгали блики от теплого света фонарей с улицы.

- Завтра я отправлю к Туфану нового адвоката, который сможет подсказать ему, как действовать, - рассуждала госпожа замминистра. - Что касается самого дела... прокурор Арслан больше не должна иметь к нему отношения.

- Что значит не должна иметь отношения? - с тихой яростью проговорил Аяз. - Если она добилась от преступника признания, ты думаешь, что я вот так запросто теперь смогу отстранить ее от расследования? Ищи другой выход.

- Ты обязан, Аяз, - пожала плечами Пембе. - Иначе это сделаю я.

Кулаки сжались сами собой, и Главный прокурор отпрянул от женщины на несколько шагов, подавляя в себе инстинктивное желание призвать причину всех его проблем к ответу прямо здесь. Если бы только он мог действовать открыто... эта торжествующая улыбка навсегда была бы стерта с лица блондинки, вот уже двадцать лет отравляющей его существование.

- Ты - сумасшедшая! - прогремел он, отмеряя свои слова рукой, будто бы в стремлении придать себе больше веса. - Я не принимаю таких решений в одиночку.

- Тогда сделай так, чтобы совет судей встал в этом вопросе на твою сторону, - отчеканила Пембе Шахин безапелляционным тоном. - Не мне тебя учить, как манипулировать советом, и не мне тебе подсказывать, какие слабости своей любовницы для этого использовать, - женщина переменилась в лице, ощущая в этот момент высшую степень омерзения. - Они ведь у нее есть, не так ли?

Аяз хотел было что-то сказать, но слова застряли в горле невысказанными, в то время как его тело замерло в оцепенении. Был ли у него выбор прямо сейчас, когда он осознавал, что его жена в любом случае выйдет победительницей и в этом деле - с ним или без него?

Смерив ее мрачным взглядом исподлобья, мужчина схватил брошенный до этого на тумбу телефон, после чего развернулся к выходу из спальни, ибо находиться в этой духоте он больше не мог физически.

Обернувшись в последний момент, он бросил госпоже замминистра через плечо:

- Пришли мне номер адвоката, я сам все решу. Только ты - не смей вмешиваться в это дело.

Громкий хлопок двери в спальню расставил все точки над i между супругами в этот вечер, оставив одну с чувством удовлетворения от проделанной работы, а другого - с грузом новой ответственности и  вихревым потоком сражающихся друг с другом мыслей в попытке придумать нечто изощренное, что не вызовет подозрения ни у HSYK, ни у Кывылджим Арслан.

***

На какой-то момент тогда Главному прокурору даже показалось, что его план сработал. И, может быть, так оно в действительности и было, когда новый адвокат обвиняемого в точности выполнил его инструкции, запустив цепь из закономерных событий.

Сначала Туфан Сойкан отказался от данного ранее признания со ссылкой на давление в процессе допроса. Затем подал встречный иск на прокурора Арслан, обильно освещаемый в прессе, после чего вполне закономерное действие Главного прокурора - запрос на отстранение Кывылджим от расследования по убедительной причине - было одобрено высшим советом. Импульсивность, напор и репутация воительницы - это и были те самые слабые стороны, на которые Аяз без труда нажал для того, чтобы добиться желаемого. Ведь на тот момент это было единственно верным. Однако, сейчас... сейчас он осознавал, что своими действиями спровоцировал Кывылджим к отстаиванию не только справедливости, но и своего имени, как прокурора.

Досада при мысли о ней смешивалась с сожалением - от того, что единственные отношения с женщиной, которые давали ему почувствовать себя кем-то из давно минувших дней, теперь тоже были запачканы ложью, манипуляциями, подставным иском. Не говоря уже о том, что подозрения госпожи Арслан могли перерасти в нечто действительно угрожающее - как его репутации, так и ее собственной жизни. Именно поэтому пока он решил действовать в одиночку.

Мужчина поежился от вновь ударившего ему в лицо ветра: глаза непроизвольно подернулись влагой, а тело пробрала дрожь, отчего он поморщился - простывать было не в его правилах. Впрочем, как и прогуливаться в вечернее время по малознакомым кварталам в одиночку, к тому же без своего автомобиля, к тому же по совершенно сомнительному делу. Кинув беглый взгляд на номера домов, сверяясь с нужным ему адресом, он повернул направо - в безмолвный переулок. Тишина била в уши, прерываясь лишь порывами ветра: отсутствие людей будто бы было срежиссировано специально, чтобы он без помех провел встречу с нужным ему результатом. А результат был необходим, ведь теперь стало очевидно: жена скрывала от него гораздо больше, чем Аяз мог предположить. И Адлет Кайя, судя по лихим публикациям Севды Илдыз, будучи бывшим сотрудником лаборатории, успел обзавестись нехилым компроматом.

Времени оставалось в обрез, и сейчас Главный прокурор ругал себя. Почему он медлил? Почему не начал собственное расследование еще в тот вечер, когда узнал о связи убитого с лабораторией? Оставалось лишь уповать на то, что никакая информация, связывающая Адлета Кайя с медицинскими исследованиям, не фигурировала в деле, а это означало, что Кывылджим не сможет связать его со сферой здравоохранения. По крайней мере, пока. А вот что это были за данные, которые побуждали злосчастную журналистку так открыто обвинять власти в своих публикациях, Аязу предстояло выяснить. И главный вопрос, который побудил его сегодня к спонтанному маневру, - была ли нерасшифрованная в деле флешка связана с теми самыми компрометирующими документами?

Дом номер четырнадцать стоял в конце улицы, за детской площадкой с облупленной каруселью. Ржавые конструкции слегка поскрипывали на ветру, натягивая сильнее тревожные струны души мужчины, и Главный прокурор остановился в паре метров от своей цели. Черная фигура уже ждала его, спрятанная в тень платана: спортивный костюм, скрывающая лицо бейсболка, руки в карманах. Человек мог бы сойти за местного жителя, вышедшего вечером прогуляться по набережной, или же выпить с друзьями пару-другую кружку пива. Однако выбранное для встречи место для обоих было нейтральным.

Аяз продолжал стоять на месте, отбрасывая массивную тень на асфальт: его непоколебимый вид, вероятно, внушал некоторую опаску человеку под платаном, ибо тот не спешил показывать свое лицо. Однако спустя некоторое время, ощущая на себе твердый взгляд высокопоставленного господина, вышел на желтый свет фонаря, делая несколько неуверенных шагов в его сторону.

- Главный прокурор? - с некоторым изумлением, будто бы не вполне верил собственный глазам, произнес мужчина, и его зрачки расширились от неожиданности.

Аяз беспристрастно продолжал рассматривать молодого мужчину, оценивая его внешний вид, манеру, сопоставляя визуал с теми фактами, которые уже успел о нем изучить. Мурат Текин, эксперт по цифровой безопасности, который занимался расшифровкой электронного носителя в деле Адлета Кайя, имел прекрасный послужной список. Об этом говорил нехилый процент расшифрованных им же, защищенных разными способами, данных в широком по сложности спектре задач. И именно поэтому запись в деле Адлета Кайя «Примененный алгоритм TÜRKRYPTO-2024 соответствует стандартам MIT (уровень защиты 4A). Дешифровка невозможна без авторизации Управления кибербезопасности» побудила Главного прокурора организовать встречу с этим программистом.

Мурат Текин был худощав, почти изящен в своей худобе. Смуглое лицо с правильными чертами казалось бы привлекательным, если бы не бегающий взгляд карих глаз, который был замечен даже из-под сдвинутой на брови кепки, и едва заметная нервозность в движениях. Он переступил с ноги на ногу, теребя рукав куртки. В его осанке читалась неуверенность, но что-то в прищуре - в том, как он окидывал взглядом пространство, словно просчитывал ходы отступления, выдавало острый ум и, возможно, даже хитрость.

Главный прокурор молча протянул эксперту руку, ощущая ладонью тонкие пальцы человека, привыкшего к клавиатуре больше, чем к рукопожатиям.

- Добрый вечер, Мурат. Прогуляемся?

Этот вопрос, вероятно, был воспринят молодым мужчиной не иначе, как приглашение в преисподнюю. Или на эшафот. Или чего хуже - прямиком в зал судебного заседания, в котором прямо сейчас решалась его личная судьба.

- У меня есть пара вопросов, на которые тебе необходимо ответить, - пояснил Аяз. - После чего можешь быть свободен.

Едва ли Мурат Текин поверил в правдивость слов Главного прокурора, которого до этого наблюдал исключительно в новостных сводках или изредка - в здании прокуратуры, куда сам наведывался вовсе нечасто. Нутро подсказывало ему, что дело плохо, а потому прямо сейчас мозг усиленно соображал, что за повод вынудил Аяза Шахина на личную встречу, и каким образом он, обычная ищейка IT-подразделения, привлек внимание столь значительной и неоднозначной фигуры.

- Я..., - начал Мурат, подстраиваясь под неспешный шаг главного государственного обвинителя, почему-то непроизвольно оборачиваясь по сторонам, - что-то случилось, господин Шахин?

- Случилось, Мурат. Случилось два с половиной месяца назад.

- Я не ожидал увидеть вас, мне сказали...

- Конечно, ты не ожидал, - спокойно погасил Аяз его попытку - Так и было задумано. Зато теперь никто не помешает нам поговорить начистоту, не так ли?

Механически, почти роботоподобно программист одернул полы своей спортивной куртки, будто боялся выдать собственное волнение от неоднозначности ситуации, в которой он невольно оказался. Его реакция вовсе не походила на поведение человека, привыкшего к подобным ситуациям, однако Аяз принял решение игнорировать первое впечатление, которое в большинстве своем оказывалось обманчивым.

- Я здесь для того, чтобы ты рассказал мне о деле Адлета Кайя, Мурат, - произнес Аяз, продолжая степенные шаги вперед по темному переулку, как будто речь шла о совершенно будничных вещах. - Ты же помнишь суть? Что скажешь о флешке из личных вещей убитого?

Программист смерил Главного прокурора стремительным коротким взглядом, после чего уткнулся себе под ноги, делая вид, что рассматривает собственные кроссовки, шагающие по мокрому асфальту.

- Что именно в этом деле, господин? Честно говоря, я не совсем понимаю вопрос...

- Что было на той флешке, дешифровка которой оказалась невозможна, Мурат?

- Я... Вы..., - мужчина на мгновение остановился, но Аяз продолжал движение вперед, принуждая собеседника следовать за ним, не отставая. - Господин Главный прокурор, если я правильно понял, и речь идет об электронном носителе с двойным шифрованием.

- Все верно, Мурат. Так что с ней?

- Господин Шахин, это... данный носитель невозможно было расшифровать, - отчеканил программист единственно возможный ответ на заданный вопрос. - А поскольку расшифровка длилась дольше 60 дней...

- В соответствии со статьей 16 закона о MİT, носитель был уничтожен, - заключил за него Аяз в нетерпении. - Ты сейчас мне пересказываешь детали дела, которые и так известны, господин Текин, - устало поморщился он. - Но мой вопрос звучал иначе. Или ты не уловил разницу?

Порывистый ветер принес приближающийся вой собак: их животная перекличка перемежалась со звуками чаек, чья стая до этого момента безмолвно металась над крышами спального квартала. Мурат Текин обратил взор на черно-серое небо, будто бы в попытке найти там подсказку, как реагировать на вопрос Главного прокурора. Однако в бесконечности не было однозначных ответов, а аналитический ум программиста не был способен в моменте просчитать все вероятности исхода в отличие от программ и скриптов, коих он за свою профессиональную жизнь написал немыслимое количество.

- Я не понимаю, чего вы хотите, - удрученно произнес мужчина.

- Ты все прекрасно понял с того самого момента, как я заговорил о деле, - холодно заметил Аяз, наконец, остановившись, и развернулся в сторону программиста, который, кажется, в этот момент и вовсе затаил дыхание. - Неужели такой эксперт, как ты, не смог обойти Veracrypt с кастомным алгоритмом TÜRKRYPTO-2024? Насколько мне известно, ранее для тебя не составляло труда решать подобные задачи, при этом в гораздо более сжатые сроки. Почему именно дело Адлета Кайя вызвало такие сложности, а, Мурат?

Стая бездомных собак, словно волна неизбежного апокалипсиса, возникла из-за ближайшего поворота, и играючи начала движение по улице в сторону двух мужчин. Мощный корпус одной из дворняг на ускорении практически впечатался в Мурата Текина, заставив программиста отпрянуть в сторону, пошатнувшись на высоких худых ногах, в то время как Аяз продолжил стоять на месте непоколебимо, словно монумент, внимательно изучая своего оппонента. Его черные глаза превратились в узкие щелочки, скрывая лютое желание прямо здесь и сейчас вытрясти из мужчины то, что тот пытался скрыть.

- Впрочем, если ты предпочитаешь молчать, а не отвечать на вопросы, - сухо продолжил он, - в этом деле мне поможет служебное расследование.

- Господин Шахин, - ощутимо побледнев, что стало явно даже при тусклом освещении, почти прошептал Мурат. - Чего вы хотите?

- Мне нужно содержимое того электронного носителя, - открыто заявил Главный прокурор. - Ты ведь сохранил данные перед тем, как по протоколу его уничтожили, не так ли?

Не то произнесенное Аязом Шахином, не то его тон в этот момент произвели особое впечатление на Мурата Текина, заставив буквально вцепиться изворотливыми глазами в мужчину, чья фигура угрожающе нависала над ним под светом фонаря.

- Но... нет. У меня ничего нет, Главный прокурор.

Аяз коротко кивнул, как если бы не ожидал никакого другого ответа, и медленным движением потянулся рукой в карман своего кашемирового пальто. Все внутри эксперта по цифровым данным дрогнуло. И, вероятно, эта дрожь проявилась в движениях не только зрачков, которые в панике метнулись к карманам Аяза Шахина, но и в стойке, которую непроизвольно приняло тело мужчины, как если бы он всерьез готовился в последующую секунду отражать атаку неведомого оружия, за которым потянулся высокопоставленный госслужащий.

Аяз помедлил секунду, всматриваясь в эмоции испуга Мурата Текина: это было как раз то, что нужно. Он даже сделал над собой некоторое усилие, чтобы сдержать непроизвольную ухмылку, которая грозила нарисоваться на его лице. Ибо паника, захватившая в мгновение ока мужчину перед ним, показалась ему в точности такой, которая захватывала всякого при виде главного мафиози района в классических гангстерских фильмах.

А в следующее мгновение достал из кармана сложенный в четыре раза печатный лист А4, содержащий емкий текст с указанием недавно открытого на имя программиста счета в криптовалюте, договор долгосрочной аренды дачного дома на западном Кипре с оплатой от имени супруги мужчины, а также реквизиты и транзакции накопительного счета, открывшегося месяц назад на имя их пятилетнего ребенка.

Мурат медленно ознакомился с документом в руках, застыв взглядом в расплывающихся перед глазами строках. Его до этого беглые глаза, наконец, встретились с прямым взглядом Главного прокурора, а губы слегка дернулись в хитрой усмешке, подернутой глубинным осознанием.

- Вы мне угрожаете? - с вызовом, впервые за вечер, проговорил мужчина. - На что вы намекаете?

- Я не намекаю, Мурат, - все также безэмоционально продолжил Аяз, глядя на него сверху вниз. - Я прямо говорю. Ты создал условия для того, чтобы утилизировать файл в деле Адлета Кайя, после чего получил нехилое вознаграждение за свою работу в виде открытого счета на твое имя. Ваша семья сейчас готовится к переезду - я так понимаю, впервые за долгое время получив крупное вознаграждение. Вероятно, ты рассчитывал на то, что правда не вскроется еще какое-то время, а может быть и вовсе твои действия останутся незамеченными. А еще, скорее всего, это первый раз, когда ты ввязался в чью-то игру с фальсификацией данных - судя по тому, как ты исправно платишь ипотечные взносы равными долями без внезапных скачков с досрочными погашениями.

Эксперт по цифровой безопасности стиснул челюсти, и в этот момент черты его лица стали еще более острыми. Порыв ветра, сменившего курс, подхватил его кепку с макушки, отбросив ее в сторону тротуара прямо в лужу, разбрызнув грязные капли в стороны. Однако мужчина даже не шевельнулся, во все глаза взирая на Аяза Шахина в оценке уровня опасности, которая близилась к критической отметке, учитывая осведомленность мужчины о его личных финансовых делах.

- То есть, покидать страну еще два месяца назад ты не собирался, не так ли? - заключил Главный прокурор. - Что же изменилось теперь, Мурат?

- Вы... как вы об этом узнали? - отказываясь и дальше юлить, произнес он.

На что Аяз повторно и удовлетворенно кивнул - его предположения оправдались, и дело оставалось за малым.

- Неправильный вопрос, господин Текин. Ты проиграл, и это может стоить тебе карьеры, что означает для твоей семьи - потерю единственного кормильца. Правильный вопрос - как тебе избежать последствий.

Худощавый мужчина притупил взгляд, взъерошивая хаотично подстриженные волосы: его руки слегка подрагивали, сжимая белый листок между пальцами. Нет, эта встреча не была похожа на разоблачение с целью лишить его погонов. Это Мурату уже стало понятно, однако неясными оставались цели Главного прокурора, чьей прямой обязанностью было, как это водится, обеспечивать соблюдение закона. Который мужчине недавно впервые за свою жизнь намеренно пришлось нарушить.

Об этом прямо сейчас эксперт по цифровой безопасности сильно жалел, ведь его ум был заточен на решение задач, созданных нулями и единицами, а вовсе не изощренными человеческими умами, сражающимися в опасных играх с целью урвать себе лучшее благосостояние или щепотку власти.

- Как... как мне избежать последствий? - наконец, произнес он, встречая черный взгляд устрашающего своим званием, знанием и фигурой человека.

Аяз Шахин устремил свое внимание сквозь мужчину. Там, вдалеке, сверкал ясным белым огнем маяк, ровные в своем ритме сигналы которого создавали что-то вроде монотонного напева. Только вот если это свечение было призвано давать путникам надежду на успокоение, безопасность и защиту, в его душе - в точности также, как и в душе Мурата Текина - вовсе не было умиротворения. А мерцающий манящий свет лишний раз служил напоминанием, что за этой кажущейся надежностью скрывается множество подводных камней и предательских течений.

Как и в перипетиях человеческих взаимоотношений.

- Ты предоставишь мне данные, которые были на электронном носителе, фигурирующем в деле Адлета Кайя. Не нужно рассказывать мне, что не сохранил себе копию, - спокойно произнес Главный прокурор, поднимая ладонь в предупредительном жесте в ответ на попытку мужчины перед ним что-то возразить. - Файлы нужны были тебе в качестве страховки, не так ли?

- Господин Шахин, но я не могу... у меня семья, ребенок. Эти люди... что они сделают со мной?

- Ничего не сделают, - отрезал Главный прокурор. - Сегодняшняя встреча, Мурат, останется между нами, если ты планируешь совершить путешествие, которое уже оплатил в один конец, а не остаться задержанным в аэропорту ввиду заведенного прокуратурой расследования о взяточничестве в особо крупном. От 5 до 10 лет в соответствии со ст.250, - заключил он, явственно ощущая неизбежное и всепоглощающее в этот момент влияние на мужчину, который, вероятно, в мыслях уже вообразил весь ужас отбывания наказания в колонии строгого режима, куда попадали государственные служащие, нарушившие закон. - содержимое электронного носителя также останется между нами, а здесь, - Главный прокурор протянул Мурату листок с двадцатизначным номером счета, - содержится сумма, вдвое превышающая полученную тобой ранее от твоих заказчиков. Получить доступ к этому счету ты сможешь только тогда, когда я получу доступ к флешке.

Аяз Шахин внимательно наблюдал за состоянием человека перед собой. Оно было так ему хорошо знакомо - человек совершал переход.

Так всегда бывает: внутри себя ты сперва впадаешь в отрицание, встречаясь с вопиющей несправедливостью, и надеешься отстаивать свою правду до победного конца. Будь то голос совести или же самая сильная движущая сила - обычный страх - перед изменениями, или же за самых близких людей, или же за самого себя, когда на кону стоят чужие судьбы. Потом ты судорожно ищешь решение здесь и сейчас, в условиях максимальной неопределенности и стресса, и, совершенно закономерно, его не находишь. Ведь кто-то другой по ту сторону, кто предлагает тебе сделку или же настаивает на ней, продумал все входы и выходы заранее. Затем ты мечешься внутри себя, взвешивая на весах каждый из двух предложенных исходов - ведь для того, чтобы выстроить иной маршрут, у тебя не хватает ни времени, ни ресурсов. И внутренне склоняешься к наименьшей из зол. После чего... после чего ты жгуче надеешься, что принятое решение под давлением обстоятельств оказалось верным, и муки совести, которые, уже совершенно определенно, будут терзать душу, окажутся напрасными. Ведь, по большому счету, ты не совершил ничего непоправимого - по крайней мере, на первый взгляд. А если и совершил, то значит, не мог по-другому. Мерзкий переход. Вскрывающий паразитирующую личину, которую каждый человек в себе старался отрицать.

Именно такой прямо сейчас на глазах Аяза - от отрицания до капитуляции - Мурат Текин прошел почти без его помощи.

- Что же касается твоих заказчиков, - продолжил Главный прокурор, - они тоже ни о чем не узнают, если ты сможешь держать язык за зубами. А ты сможешь. Не так ли?

Мужчина закашлялся, ощутив сильное першение в горле, и молча кивнул, во все глаза глядя на своего спонтанного собеседника, до сих пор до конца не определив, кто перед ним: противник или союзник. Времени подумать у него совсем не оставалось, а угроза в лице самого Аяза Шахина, как представителя правосудия, в данный момент настолько довлела над его волей и здравым смыслом, что ему ничего не оставалось, как подчиниться. Ибо потенциальный номер заведенного на него дела, который невзначай Мурат смог уловить в документе с перечислением его грехов, тянущих на долгие годы без семьи в колонии Мармара, буквально поверг его в шок, сопровождающийся внутренним подтряхиванием.

И двое мужчин, у которых этим вечером не было иного варианта, кроме как довериться интуиции, скрепили договор новым крепким рукопожатием с явной надеждой. Для одного - на то, что хранящиеся в надежном месте файлы не вскроются раньше времени, а еще лучше - никогда, как и пообещал Главный прокурор. А для другого - на то, что информация, к которой он получит доступ, будет стоить тех рисков, на которые он пошел, вскрыв свои мотивы перед сомнительным человеком.

***

Четыре часа спустя. 01:47 по местному времениМаслак

- Аяз, хватит мельтешить передо мной, - сосредоточенно произнес темноволосый мужчина средних лет, скользя по клавиатуре своего компьютера точными пальцами. - Твое нетерпение меня только нервирует, но никак не продвигает.

- Сколько еще?

- Ты как надоедливый ребенок, который спрашивает: уже приехали? А сейчас? А сейчас? - усмехнулся он, игнорируя тяжелый взгляд Главного прокурора.

И тут же, вздохнув, щелкнул пальцами по клавишам, запуская очередной алгоритм справляться с зашифрованным файлом. После чего по-свойски закинул руки за голову, растягиваясь в восхитительно удобном кресле напротив панорамы на Босфор, и с удовлетворением произнес:

- Минут пятнадцать, и будет готово. Надеюсь, мне полагается награда в виде крепкого американо?

- Две чашки, которые уже внутри, свою функцию не выполнили? - буркнул Аяз, исподлобья глядя на своего ночного гостя.

- Должен сказать, что радушием ты не блещешь, - констатировал брюнет, нисколько не смущаясь хмурого настроения хозяина пентхауса. - А я, вообще-то, приехал по первому твоему звонку без лишних вопросов, - отчитывающим тоном продолжил он, будто бы намереваясь пожурить своего давнего приятеля. - Кто, если не я, вот так безропотно отдаст себя в твое распоряжение, а? Таких людей у тебя, я уверен, больше и нет, ведь так, Главный прокурор?

Мужчина самодовольно осклабился, озаряя круглое щетинистое лицо улыбкой, и от удовольствия поерзал спиной по ортопедической поверхности кресла, трансформировавшегося под его запрос одним лишь нажатием кнопки справа под ладонью.

- Разве я не плачу вдвое выше месячной получки в этой жалкой конторе, когда пользуюсь твоими услугами?

Голос Аяза звучал отстраненно, однако он все же  направился в сторону кофемашны, дабы исполнить волю своего слегка раздражающего, но поистине ценного ночного посетителя.

- Если бы я не знал тебя уже двадцать пять лет, - деловито заявил мужчина, скрещивая руки на груди, одним глазом при этом контролируя процессы в мониторе, - то решил бы, что ты, непременно, совсем неприятный человек. Высокомерный. Самовлюбленный. Надменный. Эгоистичный. Напыщенный...

Мужчина продолжил один за другим перечислять нелицеприятные эпитеты, будто бы смакуя каждое последующее слово, растягивая гласные, и в довершение щелкнул пальцами в подтверждение своих слов.

- Да, да. Именно такой - неприятный, - заключил он.

- И разве что-то из этого неправда? - усмехнулся Аяз, на лице которого впервые за долгий нескончаемый день скользнула тень ничем не обремененной улыбки.

Оба мужчины спустя секунду захохотали во весь голос - так, как умели только они: живо, раскатисто, со вкусом и без оглядки на условности, коими обросли за годы знакомства как их отношения, так и их социальные роли. Прямо сейчас они оба были собой, как и когда-то на университетской скамье анкарского юридического. Один - компьютерный гений, вечно попадающий впросак и посвящающий все свое свободное время программированию, а другой - удачливый стратег, выезжающий за счет находчивости.

- Все правда, - сотрясался от смеха гость Главного прокурора, согнувшись пополам в излюбленном кресле. - Хорошо, что ты признаешь свои слабости. Может быть, это даже делает тебя человечным...

- Твой американо готов, где взять - знаешь сам, - ответил Аяз, вновь обретая серьезность, и потер веки ладонями от усталости. День казался нескончаемым, а его физические возможности уже давно были не теми, что позволяют спать от силы четыре часа в сутки.

Отойдя к окну, он обернулся на Демира Акына, своего университетского приятеля, который довольно часто помогал в самых разных ситуациях, когда речь шла об айтишных делах. С годами силы между мужчинами перераспределились. Если давным-давно на юрфаке Аяз, блестяще и без труда сдающий все дисциплины на «отлично» в силу природного таланта и во многом - целеустремленности блистать когда-нибудь также, как его отец, на арене турецкого правосудия, помогал товарищу не запороть очередной зачет, то со временем именно Демир превратился в палочку-выручалочку для Аяза - с тех самых пор, когда тот работал всего-лишь помощником в юридической конторе с минимальным жалованием. И, вероятно, этот человек был одним из немногих, кому Аяз позволял общаться с собой, опустив теперь уже ощутимую разницу в социальном положении.

Огромный плюс Демира заключался в том, что он был до жути странным компьютерщиком, прозябающим в посредственной фирме-креаторе компьютерных игр, в то время как его потенциал был на уровне специалиста как минимум секретной разведки. Аяз никогда этого не понимал, и в первые годы своего взлета старался привлечь друга в структуры с гарантиями дальнейшего продвижения, однако программист всеми силами открещивался от перспективы работы в органах, мотивируя это нежеланием нести хоть какую-то ответственность. Впрочем, свой потенциал он с лихвой реализовывал, берясь за сомнительные подпольные дела, вовсе не гнушаясь лихих денег за разовую работу. Как, например, сегодня ночью, когда срочно потребовалось расшифровать несильно сложный Python скрипт. И это мужчину вполне устраивало.

Как только Главный прокурор обнаружил, что данные, переданные ему Муратом Текином, который до этого изъял их из дела Адлета Кайя, защищены шифрованием, ему стоило только лишь сделать один звонок, и через час Демир Акын уже был у него дома со своими мозгами и оборудованием. Второе преимущество этого человека заключалось в том, что он никогда не задавал лишних вопросов, будто заведомо зная, что вряд ли получит на них правдивые ответы. А потому лишь исполнял то, что от него ждут, в обмен на щедрое вознаграждение вкупе с возможностью подтрунить над таким важным и много о себе мнящим Аязом Шахином, который вне зависимости от теперешнего положения застрял для Демира в молодом возрасте еще неоперившегося юриста.

Будто бы в подтверждение своего неформального отношения к Главному прокурору, айти дарование в этот момент, нисколько не стесняясь, без разрешения залез в холодильник в надежде найти нечто съедобное, и с деланным восторгом достал оттуда маринованное мясо и вяленую говядину, выложенную в контейнеры старательной домработницей. Аяз только лишь обреченно вздохнул этому зрелищу - любитель халявы с годами ничуть не изменил своим привычкам, каждый раз радуясь чему-либо, что бесплатно попадало ему в руки. И сосредоточился на своих мыслях, устремляя взгляд на Босфор, распростертый перед его взором, словно карта.

Близость разгадки била в виски размеренным сердцебиением: зашифрованные данные в виде исходного кода сами по себе кричали о том, что содержимое - вовсе не семейные фотографии господина Адлета Кайя. И если Мурат Текин, обзаведшись копией файла, решил скрыть ее через временное ограничение на дешифровку... значит, Аяз принял верное решение, начав расследование в одиночку.

Призывный маяк Девичьей башни, виднеющийся вдалеке, интригующе манил своим светом, упорядочивая хаос сознания и дыхание Главного прокурора. Этот вид всегда давал ему сосредоточение, как и другие сильные места, славящиеся силой легенд, историей и миллионами судеб, отдавших себя во имя того или иного значимого события, которое ложилось в дальнейшем в основы истории Турецкой республики. На мгновение его взгляд скользнул к восхитительной копии картины знаменитого Айвазовского «Вид Леандровой башни в Константинополе». Недавнее приобретение теперь радовало глаз, являя собой маленькую вариацию Девичьей башни внутри его собственного пентхауса - еще одна знаковая достопримечательность Стамбула с некоторых пор нашла место в коллекции.

Коллекции.

Об этом его маленьком увлечении никто не знал. «Впрочем, и вряд ли когда-либо узнает», - усмехнулся он про себя, привычным резким движением почесывая черную бровь, и вновь сосредоточил внимание в недрах своей квартиры. Университетский приятель, неуклюже пританцовывая, продвигался из кухонной зоны к своему компьютеру, держа в руках чашку кофе и тарелку с найденной едой: мясо, наспех засунутое между двумя булками хлеба. Плюхнувшись на сиденье, он поставил добытые угощения на журнальный столик справа и нырнул в монитор, снова забарабанив по нему пальцами. После чего утвердительно кивнул в сторону Аяза, обнадеживая самодовольным выражением лица. 

- Последние штрихи, господин Шахин, - заявил он, отхлебывая черную жидкость из чашки. - Расслабься немного, сделай лицо попроще. У тебя такой вид, будто на твоих плечах думы за целое государство, не дай Аллах!

И следующим движением Демир Акын с особым пристрастием отправил в рот нехилый кусок бутерброда, смачно причмокивая.

- Кстати говоря, эта твоя хата мне нравится куда больше анкарского жилища. Хотя даже не знаю, что именно меня так в нем напрягает, - рассуждал Демир с набитым ртом, активно жестикулируя. - Не то эта вычурная обстановка, где даже чихнуть, вероятно, стоит денег, или же твоя дорогая супруга, которую я, ты уж меня, конечно, извини - не перевариваю...

- Неужели? - сдвинул брови Главный прокурор, до сих пор витая в собственных мыслях, не сильно вникая в суть произнесенного своим гостем.

- Ну а как? - рассуждал тот. - Ты меня знаешь, я человек простой. Мне весь этот пафос и условности не нужны, даже тебе больше скажу: я бегу от всего этого. И вообще, - вдруг встрепенулся мужчина, выпрямляясь в кресле, - вот скажи мне, как твоя королевна согласилась на эту квартиру, а? Нет, квартирка, что надо, только вот как эта Снежная Царица снизошла до хором, уступающим султанскому дворцу, для меня загадка!

Сделав еще один аппетитный причмок, гений нулей и единиц одернул рукава толстовки по локти и расстегнул молнию, выпуская жар от своего разгоряченного едой, напитком и залихватскими сплетнями, тела. Все происходящее доставляло ему неимоверное удовольствие, ибо обычная ночь, которая, как и все предыдущие, должна была исчезнуть в бесконечности часов, посвященным состязанию в компьюретной игре, неожиданно преобразилась маячащей кругленькой суммой на счете и сладостной возможностью поиспытывать на прочность Главного прокурора своими шуточками - давно забытый ритуал со студенческих времен. До тех пор, пока тот позволял.

- Подожди... или ты здесь скрываешься от нее, брат? - округлил глаза от напускного озарения Демир, никак не унимаясь в своих фантазиях и стремлении вытянуть из Аяза хоть слово. - Я тебя искренне понимаю, - хохотнул он. - Была бы моя воля, я бы тоже свинтил из этого вашего мраморного склепа куда подальше, пусть даже и на тридцатый этаж небоскреба. Хотя... тебя вечно привлекали стервозные бабы. Это такая особая форма мазохизма?

- Заткнись, Демир, - небрежно отозвался Аяз, нехотя поворачивая голову в его сторону от окна. - Ты всерьез решил обсудить сейчас мой брак?

- Хорошее дело браком не назовут, Главный прокурор..., - с особым чувством неги после согревшего желудок кофе с булочками, протянул Демир, снова вальяжно развалившись в кресле. - Вот я - свободен, как ветер! И если ты спросишь - счастлив ли я? Я тебе без колебаний отвечу, что я самый счастливый в мире человек. И именно потому, что никакая зазноба не выносит мне мозг, ровно как и рабочая головомойка, вот так-то! - заявил мужчина, направляя пытливый взгляд на Аяза в явном ожидании контраргументов.

- Мы всегда отличались разностью жизненных ориентиров, - заметил Аяз, и уголки его губ дрогнули, как бывает от мимолетного воспоминания. - Но если ты действительно счастлив, то я рад за тебя.

- А за тебя я когда-нибудь порадуюсь, а, Аяз Шахин?

- Боюсь даже представить, какую глупость мне придется ради этого совершить.

Главный прокурор усмехнулся, присаживаясь на низкий подоконник, водрузил локти на колени, упираясь подушечками пальцев в переносицу, и потер ими в районе внутренних уголков глаз. Расплывчатые круги размылись радужками в темноте, сужая пространство до черных туннелей, в то время, как тяжесть в висках нарастала. Пальцы, прижатые к глазам, слегка дернулись от напряжения. Если у его приятеля и была цель разрядить обстановку своей пустой необременительной болтовней, то сегодня эта программа дала сбой. Тупая пульсирующая головная боль усиливалась, а каждая секунда ожидания натягивала в нем все более сильное напряжение.

Демир Акын умолк, замерев в своей позе короля бала, и наблюдал за своим университетским товарищем.

Он не видел Аяза уже давно, и сейчас, глядя на него своим испорченным от бесконечного сидения перед монитором, но все равно цепким, благодаря линзам, зрением, подумал о том, что вид Главного прокурора оставляет желать лучшего. Судя по всему, та выдержка, которую он вездесуще демонстрировал в своей обители зла - а именно так технократ воображал себе юридический фронт, где простым смертным вовсе было не выжить, не потеряв рассудок, - давалась ему все большими усилиями. Иначе как объяснить все более ожесточенные по мере течения времени черты некогда улыбчивого парня, его неспособность и - что самое главное - нежелание поддержать беседу, а еще, и это было самым пугающим, отсутствие всякой жизни в глазах - не из-за какой-то внезапной потери или проживания горя, а будто бы по привычке.

Впрочем, вряд ли это его касалось, ибо, как верно заметил Аяз, жизненные ориентиры и ценности двух университетских друзей зачастую были совершенно противоположны. И оба уже очень давно научились это уважать. По крайней мере, именно поэтому сейчас Демир Акын прекратил свои бравые комментарии, ощутив кожей даже через толстовку ту тяжесть, что исходила от Главного прокурора, который вынужденно лишь ради приличия отвечал на вопросы, сознанием находясь явно в другом месте.

- ЕСТЬ!! - воскликнул он внезапно, возвращаясь из размышлений к причине своего присутствия в этом доме, и засучил еще больше задранные рукава, склонившись над монитором. - Дешифровка завершена, сейчас переведу в читаемый формат.

Мгновенное движение Аяза, когда он подскочил с подоконника, и его ястребиный хищный взгляд, устремленный в бледное свечение компьютера, в котором в эту минуту сосредоточилась поглотившая его цель, заставили Демира внутренне подтянуться и выпрямить спину. Щелкнув пальцами по клавиатуре, он наблюдал за движущейся процентовкой на экране, и, убедившись во временном цикле, встретился глазами с Главным прокурором. После чего ощутил легкий озноб от переменившейся атмосферы. Поднявшись до его уровня, он засунул руки в карманы, растеряв свое былое бахвальство, и отступил на два шага, кивая в сторону процессора.

- Данные преобразуются в течение десяти минут. Ты..., - он запнулся под пристальным взглядом своего заказчика, ощущая себя в этот момент не иначе, как непрошенным свидетелем преступления, которым становиться вовсе не планировал. - Я могу оставить оборудование у тебя до завтра, - заключил он.

- Спасибо, Демир, - коротко ответил Аяз. - Я верну все вместе с оплатой. А сейчас тебе пора.

Третьим и самым важным качеством, которое Главный прокурор ценил в сегодняшнем госте, помимо профессионализма, была его завидная для человека с техническим складом ума способность к считыванию контекста. А прямо сейчас контекст был таковым, что Демиру Акыну во что бы то ни стало нужно было сделать вид, что его и вовсе не было сегодня в районе Маслак. Поэтому он, лишь поспешно кивнув, подспудно чувствуя какую-то доселе невиданную тревогу от выполнения поручений Аяза, длинными и слегка неуклюжими шагами направился в сторону выхода, на ходу застегивая молнию толстовки, как если бы в помещении за считанные секунды на несколько градусов понизилась температура.

- Главное, чтобы во благо, брат, - произнес он, разворачиваясь у двери.

Крепкое рукопожатие мужчин скрепило негласный пакт о неразглашении еще одной совместной операции, коих за служебный путь Аяза Шахина скопилось немалое количество.

Услышав заветный щелчок захлопнувшейся за Демиром Акыном двери, Главный прокурор прикрыл веки и на мгновение прислонился спиной к холодному металлу, ощущая рельефом спинных мышц шершавость стального покрытия даже через футболку. Чувства обострились. Сейчас им правило звериное чутье, проявляющееся в полной мере в моменты опасности или охоты на дичь после долгих и мучительно-безрезультатных дней ловли. Всем своим нутром он ощущал, как перед ним возник новый рубеж. Что именно это было и почему - излюбленная им логика, которая была основным его оружием в любом сражении, сейчас молчала. Однако вставшие дыбом волоски на коже, частые биты сердца, отдающие в голову, и натянутая через все тело струна кричали о том, что его будущее буквально зависит от того, что он через пару мгновений увидит в случайно добытом расшифрованном файле. 

Усталость отошла на второй план, как будто ее вовсе и не было: он был готов к решающему броску. Стремительно приблизившись к монитору с множащимися в этот момент ячейками с преобразованной информацией, Аяз присел на край кожаной поверхности кресла и пробежался глазами по столбцам экселевского файла. Брови сдвигались к переносице с каждой новой строкой. Он вовсе не знал, чего ожидать, но увиденное на первый взгляд показалось какой-то бессмыслицей.

В одном из столбцов шло перечисление имен и фамилий, тогда как в другом напротив некоторых из них фигурировала специфичная нумерация, определяющая абсолютно точно для Главного прокурора нить дальнейшего расследования. Ибо ячейки совершенно очевидно содержали коды правовых дел, судя по буквам и цифрам, относящихся к административным, уголовным и гражданским расследованиям.

Что за ерунда? Откуда у сотрудника лаборатории данные из прокуратуры, да еще и, судя по цифрам, за совершенно разные года рассматриваемых дел?

Мышцы Главного прокурора натянулись сильнее, в то время как он в напряжении пролистывал одну строку за другой, силясь свести данные в уравнение, которое хоть каким-то образом могло ему намекнуть на суть, скрывающуюся за объемом данных. Первый десяток имен, второй, третий. Глаза пожирали монитор в попытке узреть то, что скрыто в наборе символов, больше похожим на бессмысленный и неумело составленный кем-то отчет. Пока не остановились на ячейке ближе к концу списка, буквально ошпарив мужчину родными инициалами, мгновенно отозвавшимися тупым спазмом желудка.

Не вполне веря собственным глазам, Главный прокурор несколько раз моргнул в расчете на то, что это ночное времяпрепровождение играет с его способностью воспринимать что-либо. Однако вопреки его попыткам развидеть иное, буквы продолжали складываться в то самое имя, от которого все у него внутри сжалось, заставляя задержать дыхание.

"Ибрагим Шахин" - значилось в левой ячейке под номером 47. И "Ankara-02/15678/9876" - в правой напротив.

Какого дьявола?

За кодом города уголовного дела следовали две последние цифры года, соответствующего началу его рассмотрения. 2002. Последний беззаботный год, который помнил Аяз - в полной и счастливой семье.

Что происходит?

Он подскочил с места, теперь ощутив жуткий озноб в теле. Его глаза, словно под увеличительным стеклом, продолжали впиваться в имя собственного отца и номер дела, которое, по всей видимости, относилось к его судейству за год до смерти. А тело, не в силах усидеть на месте, начало движение вокруг кресла, которое всего десять минут назад занимала теплая фигура Демира Акына. Кожа теперь стала холодной, как лед, принимая оцепенение Аяза от брошенных ему в лицо фактов.

По какой причине его отец, верховный судья Yargıtay, мог находиться в сомнительном списке убитого человека, отправившего компромат на политическую верхушку злободневной журналистке? Значило ли это то, что он был причастен к какого-либо рода противозаконным делам? Свидетельствовало ли это о том, что самый честный и справедливый человек из всех, кого Аяз когда-либо знал, имел что-то, что скрывал от своей семьи?

Исключено.

Нет, его отец не мог быть причастен ни к одной коррупционной или незаконной схеме. В этом Главный прокурор Стамбула был убежден больше, чем в чем-либо еще в своей жизни. Однако никакого другого Ибрагима Шахина не существовало в правовой системе Анкары в 2002 году.

Отбрасывая первую эмоциональную реакцию, которая захватила его внутренности, объясняя себе ее тем, что он не спал практически двое суток, и поэтому сейчас реагирует не вполне адекватно, допуская мысль о том, что увиденное вполне может быть какой-то подставной фейковой информацией, Аяз привел себя в чувство холодным расчетом. Ведь то, что он только что увидел, вполне можно было проверить. И сделать это достаточно быстро.

Он схватил телефон со стола, вовсе игнорируя тот факт, что на часах 2:43 ночи и, вероятно, его секретарь прямо сейчас вряд ли сможет конструктивно отреагировать на звонок, и набрал номер из быстрого набора. Длинные гудки в несколько секунд распалили его нутро, ведь обычно Хакан брал трубку с первых двух сигналов. Но спустя мгновение удовлетворенно сжал левый кулак, услышав сонный, но встревоженный голос своего помощника.

- Слушаю... господин Шахин?

- Хакан, доброй ночи.

Судя по хрипоте и растерянности на том конце провода, вряд ли прямо сейчас Хакан мог идентифицировать текущую ночь доброй, однако чувства его старательного секретаря сейчас меньше всего волновали Аяза. Тогда, как ему нужно было выгрузить куда-то только что полученную информацию. И убедить себя в том, что уже в ближайшее время он получит разъяснение этого недоразумения. Или же убедится в правдивости данных. Только вот что было бы для него предпочтительнее, он пока и сам не мог в полной мере уразуметь, отмеряя широкой поступью собственную квартиру.

- Мне нужно, чтобы ты сейчас записал кое-что, Хакан, - продолжил он повелительным тоном. - И завтра первым делом, как придешь на работу, займешься именно этим.

- Я... да, конечно. Минутку, господин прокурор.

Судя по в мгновение обретенному исполнительскому режиму, Хакан уже привел себя в полную боевую готовность, которой позавидует солдат в армии, одевающий обмундирование на счеты секунд. Его голос так и оставался хриплым от неожиданности, однако интонация говорила о способности в миг превратиться в того самого незаменимого помощника, коим юноша уже на протяжении двух лет пытался стать.

- Я записываю, - отозвался он, и Главному прокурору даже послышался шелест перелистываемых молодым человеком страниц.

- Мне нужно, чтобы ты получил всю возможную информацию для меня о деле под номером "Ankara-02/15678/9876". Используй все возможные рычаги. Это очень важно.

Секундное молчание, судя по всему, возникшее по причине того, что Хакан записывал информацию, сменилось выдохом облегчения юноши.

- Все записал, господин Шахин. Завтра будет сделано. Вы..., - запнулся парень, будто бы находясь в неуверенности от того, что намеревался произнести. - С вами все в порядке?

Нет. Прямо сейчас с Главным прокурором вовсе было не все в порядке, если не сказать хуже. Потому как, намереваясь получить ответы о бывшем сотруднике собственной жены, он нарвался на нечто о своем покойном отце. И было бы гораздо лучше, если бы только что продиктованный им номер дела вовсе не существовал в системе хранения данных. И вся информация на флешке оказалась не более, чем фейком. Подставой. Шуткой, которую не стоит принимать во внимание.

Так в этот момент думал Аяз Шахин, устремив взор в панораму Босфора, вцепляясь красными глазами в пик Девичьей башни, все еще теша себя несбыточной надеждой на ошибку. Ошибку, в которой он сам себя пытался убедить, приводя в немом диалоге в собственной голове рациональные доводы. Однако подсознательно совершенно четко ощущая, что увиденное в файле - та самая правда, которую он искал.

Искал, но не хотел принимать.

В точности также, как и большинство людей, находящихся на распутье, какую далее выбрать дорогу, просит у Всевышнего подсказку, знак или разрешение. И отвергает то, что уже давно нарисовано в судьбе, - задолго до того, как этот выбор вдруг возник в одночасье, забирая покой и повергая в страх лишиться былых опор.

***

Анкара. Март 2003 годаМечеть Коджатепе

- Дорогие братья и сёстры! Сегодня мы собрались здесь не просто для прощания. Мы собрались, чтобы почтить память человека, чья жизнь была примером безупречной преданности справедливости и закону.

Голос председателя Верховного суда Турецкой республики раскатился по пространству мечети, отскакивая вибрацией от мозаичных узоров на стенах, и проник куда-то вглубь существа Аяза, будто бы закладывая фундамент его новой жизни, в которую пока верилось с трудом. Последние два дня были сродни адской прожарке, заключенной лишь в его груди, в то время как он не мог себе позволить проявить слабость, особенно на людях. А люди сопровождали его сумасшедшим непрекращающимся круговоротом, в котором он не способен был уловить и малую толику смысла. Ибо для него смысл был утерян.

С того самого момента, как неистовый стон матери, какой-то вовсе нечеловеческий, разорвал ему душу под приговор врача приемного отделения, констатировавшего «смерть от сердечного приступа». Отца вдруг не стало, а он... как никогда ранее, теперь был одинок.

Величественные фигуры высокопоставленных гостей поминальной службы, облаченные в темные одежды, лишь только усугубляли его чувство утраты, изображая на лицах скорбь и печаль. И прямо сейчас единственное, чем он мог отвлечься, чтобы не рухнуть от бессилия прямо здесь, под возвышением, на котором в белом саване непоколебимо покоилось тело Ибрагима Шахина, внимая последним в свой адрес речам, - это занять себя размышлением о том, каким в глазах всех этих людей был его отец.

Точнее, каким он точно в их глазах не был.

Ведь никому больше образцовый судья не предлагал подружиться с побитым в подворотне одноклассником  в обмен на возможность протирать школьной формой после уроков скамью зала судебных заседаний, кроме как ему. Никому не подмигивал в ходе своих процессов - так незаметно, что только отец и сын знали маленький условный знак на двоих, означавший скорый и, как правило, долгожданный перерыв. И уж точно ни для кого более он не был тем незримым крылом, что подхватывало сзади, не давая макнуться в грязь по самые уши, при этом направляя в жизнь без нравоучений. Но так, что от одного только взгляда порой хотелось самому придумать себе достойное провинности наказание.

Однако, всегда ставя на свой личный пьедестал силу духа своего родителя, до сегодняшнего дня Аяз даже представить не мог его масштаб. Который, судя по всему, был действительно объемен, учитывая присутствие на похоронах губернатора, членов кабинета министров, Генерального прокурора и судей нижестоящих инстанций. Некоторых он знал лично, и это давало ему возможность свободно вздохнуть. Будто бы глядя на них он вновь обретал право находиться здесь.

Только вот разве кто-то из всех этих важных персон имел право большее, чем он, его сын, прямо сейчас находиться здесь?

-Ибрагим бей, наш уважаемый коллега, не боялся защищать истину, даже когда это было нелегко, и всегда оставался верен своему профессиональному долгу. Его внезапный уход стал для нас тяжелой утратой, но его наследие будет жить вечно. Пусть его мудрость и справедливость будут нашим ориентиром, а его пример - источником вдохновения для будущих поколений судей. Амин.

«Амин», - раздался многоликий возглас толпы, знаменуя тем самым переход к чтению джаназа-намаза. И Аяз воздел ладони к куполу мечети, пока его губы едва шевелились в молитве, исполняя в точности обряды, в тот момент вряд ли имеющие лично для него значение, однако по немыслимым причинам успокаивающие. Ведь пока он был занят организацией похорон, общением с людьми и даже сейчас - своим мимолетным наблюдением за тем, как мелодично льются строки Корана из уст имама, ему не нужно было лицом к лицу сталкиваться с матерью.

Ее безжизненная фигура, словно скокужившийся лист, опавший с дерева, усыхала настолько стремительно, будто бы с момента трагической новости об очередном приступе мужа в стенах здания суда прошло не два дня, а долгие месяцы. Эта пустота во взгляде пугала его сильнее, чем волны ужаса, порой захлестывающие ее в периоды очередного осознания. А еще - она на него не смотрела. Ни разу не посмотрела на Аяза с тех пор, как они вдвоем в покорном ужасе выслушивали приговор из уст доктора, который лепетал что-то о повреждении миокарда и кардиогенном шоке.

Молодой Аяз Шахин возраста двадцати четырех лет устремил взгляд под купол мечети.

Мягкий свет ламп струился по арабской вязи на сводах, словно шепча слова утешения, но они тонули в тяжелом молчании зала. Молитва имама - единственный голос - была лишь тихой отсрочкой принятия. Ровно как и последующее шествие с тобутом на плечах вдоль резьбы по мрамору мечети, такой изысканной и тонкой, что сейчас она виделась ему символом хрупкости человеческой жизни. Ровно как и транспортировка тела на кладбище, когда важная процессия из представительских автомобилей довлела над Аязом близостью конца. А потому он даже не почувствовал, как грубое дерево лопаты, в которую он вцепился с неистовым остервенением, раскапывая могилу с могильщиками и кем-то из ближайших друзей семьи, впилось в его ладони колючими занозами.

Земля - в точности также, как и полгода назад, разверзлась перед ним, являя собой непроглядную темноту. Пустую и никчемную. С той лишь разницей, что тогда слезы напрочь застилали его глаза - так, что он не мог ничего толком разглядеть от неконтролируемой трясучки, хороня своего самого любимого человека. Ее белые локоны были практически в цвет савана, ровно как и кожа - бледная и настолько грубо безжизненная, что он спасался пеленой, которая не давала ясно видеть.

Сейчас же он просто совершал механические движения с особой сосредоточенностью, повторяя про себя бесчисленное множество раз дуа для умершего мужчины, который являлся для него воплощением того, каким ему мечталось когда-нибудь стать.

«Аллах, если он был хорошим, то воздай ему ещё больше за его добро, если был плохим, то прости и не наказывай его».

Белая ткань обожгла ладони Аяза, когда он, стоя в выкопанной могиле с тремя мужчинами, принял тело. Отец, обычно кажущийся сыну таким большим и всесильным, сейчас будто бы потерял все свое величие и вес. Его смуглая кожа на свежем воздухе ясного мартовского дня казалась иссиня-серой, однако на лице значилось успокоение. Такое, которое Аязу еще долго не суждено было познать.

Комья земли, брошенные им вслед за ритуальным движением имама, достигли савана  чудовищной грязной россыпью. А долгий, протяжный всхлип его матери рядом, которую все время держала в руках Нельгюн ханым, чуть было не вызвал в его груди спазм. Должно быть, скоро он вряд ли сможет сдерживаться. Даже его зубы, которые ныли нещадно от непрерывного смыкания челюстей, лишь бы не проявить слабость, порой предательски отстукивали друг о друга. 

Аяз присел на корточки под шепот, раздающийся со всех сторон, погрузив пальцы в землю, и поднес комок прямо к носу. Пахло сыростью, прелыми листьями, гнилыми корнями и чем-то противным и горьким. Как и тогда в сентябре, его нещадно замутило, и он стиснул комок в ладони, чувствуя, как каждая песчинка и камень впечатываются в кожу сродни земле, заполняющей могилу под мерные движения могильщиков. Савана было уже не видно, а горка подготовленной до этого земли постепенно образовала нехилую насыпь, к которой теперь приставили многочисленные венки.

- Аяз, да помилует Аллах, - донеслось до него сверху, и он поднял глаза, сфокусировавшись на высоком статном мужчине, в котором вмиг узнал господина Чагатая.

Поднявшись с колен, Аяз поравнялся с ним ростом, кивая в знак признательности: ранее он не встречал  этого человека лично, однако знал, что отец откуда-то с ним знаком. И если бы у Аяза была возможность воспринимать реальность со всей ее объемностью, он бы, вероятно, изрядно удивился, притупив взгляд под надзором двух мощных телохранителей политика, стоящих с отрешенными лицами позади него, однако сканируя при этом пространство на предмет малейших изменений.

- Спасибо, что пришли, господин, - осторожно кивнул он, позволяя увлечь себя в сторону - подальше от близящейся к концу чинной официальной тазии, когда все по-очереди приносили родственникам соболезнования.

- На вашу семью в последнее время многое навалилось, - начал Чагатай, фокусируя внимательный взгляд на молодом человеке. - Этот период совсем не прост, пусть все останется в прошлом.

- Благодарю.

- Но твой отец, каким я его знал, всегда смотрел вперед. Важно не унывать и продолжать делать свое дело, не так ли?

Аяз Шахин и Чагатай Алтынсой внимательно всматривались друг в друга, в то время как один в смятении прикидывал, что может быть нужно высокопоставленному чиновнику в один из его худших дней, а другой с интересом наблюдал за молодым человеком в оценке его возможных перспектив.

Резкий порыв ветра пронесся между могилами, взметая пыль и сухие листья, заставив их кружиться в безумном хаосе. Даже силуэты чаек над кромкой горизонта казались в этот момент мрачными, когда планировали все ниже под тучами, пришедшими на смену слабому утреннему солнцу. И Аязу вдруг на мгновение показалось, как земля под ногами начинает дрожать. Или же это было его собственное тело, не справляющееся с происходящим вокруг?

- Все верно, господин Алтынсой.

- Вот и хорошо, - удовлетворенно кивнул мужчина, хмурясь на погодные условия. - Значит, мы считаем одинаково, и стоит подумать о будущем.

- О будущем?

- Смотри, сколько уважаемых людей пришло проститься с твоим отцом, - размеренно, будто бы растягивая слова в расчете на то, что суть непременно окажется усвоена Аязом, промолвил господин Алтынсой. - Ибрагим был хорошим человеком и не раз помогал мне. Поэтому сейчас, после того, как ты и твоя матушка придете в себя, если захочешь... прокурор Доган готов взять тебя под свое крыло в качестве помощника.

Тонкая тень осознания полоснула Аяза, и он, слегка нахмурившись, почесал свою правую черную бровь. Липкая влажная земля, до этого скопившаяся под ногтями, оставила грязное пятно, спускаясь вслед за его пальцами от брови к подбородку.

Если бы только он получил это предложение два дня назад... вероятно, его воодушевлению не было бы предела, и он обязательно обсудил бы это с отцом. И когда бы обсудил, то наверняка услышал бы в ответ: «Поступай, как знаешь, сын. Твоя главная задача - взять лучшее, и нести пользу обществу». И тогда они бы, непременно, обнялись, и Аяз бы почувствовал молчаливую отцовскую гордость, которая всегда, что бы ни случалось, исходила в его сторону от Ибрагима Шахина.

Только вот два дня назад сильное волей сердце уважаемого судьи перестало бороться физически, а потому радости не суждено было случиться вне зависимости от того, кто и по какому поводу в этот момент стоял перед Аязом.

- Я подумаю, господин Чагатай. В любом случае, спасибо за участие.

Протянутая рука молодого мужчины крепко обхватила ладонь замминистра в благодарственном пожатии. Господину Алтынсою только и осталось стоять и с легкой досадой смотреть, как липкая земельная жижа застревает между его пальцев, скрестившихся с пальцами младшего Шахина, мало что в этот момент осознающего. Однако семя, как и идея, однажды заложенная кем-то в голову, рано или поздно раскроется, напитавшись благодатной специально созданной почвой, и взрастет порой в самом неожиданном воплощении. В каком - Аяз не мог сейчас ведать, ибо был придавлен утратой.

- Если ты не боишься смотреть правде в глаза, как это делал твой отец, - произнес напоследок Чагатай, сжимая испачканный кулак, - это качество пригодится тебе на службе.

Аяз хотел ответить, но в этот момент ветер усилился, принеся с собой запах сырости и разложения. Господин замминистра проследовал к своей представительской машине и исчез внутри салона вместе с охраной под занавес ясного сухого дня. Мелкие капли посыпались из опускающихся все ниже туч, и оставшиеся приглашенные постепенно начали расходиться, завершив обряды принесения соболезнований.

Пять. Десять. Двадцать минут.

Госпожа Нельгюн, придерживающая его мать с раскрытым над ней черным зонтом после того, как они остались одни, что-то осторожно шептала ей на ухо, однако госпожа Шахин вряд ли ее слышала, уставившись на могилу все тем же отсутствующим взглядом, который Аяз не мог выносить.

- Мама, - хрипло произнес он, приблизившись к женщинам вплотную. - Мам... нам нужно идти.

Он притронулся к матери в черном одеянии, и она, неуклюже отшатнувшись в сторону, мотая головой, сделала шаг к свежей насыпи. Ее плечи, до этого непоколебимо прямые, вдруг начали набирать темп в учащающихся вдохах, и женщина в один момент опустилась на колени, содрогаясь от немого проявления эмоций, когда это стало, наконец, можно. А потом, не обращая ни на кого внимания, вдруг припала к земле, утыкаясь лбом в комья на могиле.

- Мама, - сердце Аяза сжалось, когда он попытался ее поднять. - Мама... посмотри на меня.

Госпожа Шахин не видела собственного сына.

Она видела только лишь свое личное горе, с этого момента без возможности хоть что-то кому-либо отдать. Аяз знал, что мать боготворила отца, и порой это необъяснимо восхищало его, в равной степени пугая. Как и сейчас - когда ее руки наглаживали грязевое месиво под собой, а изо рта вылетали хаотичные слова скорби.

Аяз опустился над ней, укрывая собственным телом от холодной мороси.

- Мама...

- Почему... ты оставил меня, Ибрагим, - ее грудной голос, такой, который он слышал лишь однажды, ударил острой болью. - У меня был только ты... и Бахар. Баха-а-аар. Почему они забрали тебя и Бахар...

- Мам.

- Мне ничего не нужно, ничего, - бормотала женщина, прикрыв глаза. - Ничего не нужно, я просто побуду вот здесь. Здесь...

Очертания Нельгюн ханым с зонтом впереди размылись. Это дождь усиливался. Аяз чувствовал стук капель по собственной макушке, будто бы это десятки молотков в этот момент врезались в его голову настойчивым и неизбежным осознанием.

- Мама, посмотри на меня...

- Просто побуду здесь.

- МАМА! - с каким-то особым, вовсе несвойственным ему отчаянием выкрикнул Аяз, замкнув кулаки на ткани ее черного пальто в стремлении поднять с земли. - ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!

Госпожа Шахин, словно опомнившись от ступора, повернула голову в сторону собственного сына. Ее отсутствующий взгляд, сфокусировавшись на нем, плавно приобрел совершенно дикий свет, загораясь истинным пламенем. Аяз перехватил ее за плечи, в то время как она уперлась руками ему в грудь, впиваясь ногтями в уже промокшую под дождем рубашку. Несколько секунд мать и сын просто стояли на коленях перед могилой Ибрагима Шахина: грязные, мокрые и разбитые - под сострадательным взглядом нескольких человек издалека, еще не успевших покинуть процессию.

- Не смей, - задохнулась женщина, не выдерживая объема эмоций, и с силой толкнула Аяза.

Дождь, стекающий по лицам обоих, смешивался со слезами, оседая во рту вкусом соли и горечи. Этот зловонный вкус теперь, казалось бы, будет всегда сопровождать их повсюду. Влага пропитала все вокруг: землю, воздух, их души.

- Мам... не надо, - почти шепотом произнес он, его губы едва шевелились, искривляясь дрожащими лицевыми мышцами.

- Не смей ничего мне говорить, не смей! - провыла женщина, отбрасывая в сторону его руки, после чего заткнула уши, зажмурившись.

Ее слова, произнесенные следом, высекли ту правду, которую Аяз и сам в тайне от себя самого - подозревал.

- Лучше бы..., - дрожала она, - вместо них... лучше бы это ты умер.

Как странно.

До этого момента ему казалось, что он больше не может чувствовать. Не способен больше проживать потерю, ведь все самые ценные и любящие его люди ушли из жизни. Однако сейчас... все-таки сейчас внутри произошел какой-то особый надлом - тихий и окончательный. А после этого холод, влага и ветер перестали быть ощутимыми.

Аяз замер, пока внутри множилась черная дыра - оказывается, ей было куда расти под действием родительского проклятия. Он сглотнул, попытавшись сделать глубокий вдох, но воздух застрял в горле, пока он хватался глазами за искаженное болью лицо матери. Она снова склонилась к земле, шепча что-то бессвязное, и ее плечи содрогались.

Должно быть, мир сузился до этой точки, в которой Аяз стоял на коленях, мать лежала перед ним, в то время как земля между ними раскололась, разделяя бесконечной пропастью, которую только что расширили ее слова. И в этот момент правда, которую он всю жизнь сам от себя прятал и отрицал, проникла в существо новым знанием: в ее сердце, жизни и душе не было места для него. Совсем. И говорило в ней вовсе не ее горе, а она сама.

Если бы только он мог...сказать что-то, спросить о чем-то, оправдаться... если бы он только мог сделать что-то - например, умереть, чтобы вернуть все назад. Он бы сделал это.

Но он не мог.

И теперь точно остался один под проливным дождем. Устремив взгляд в небо, Аяз нашел подтверждение в первой молнии, которая совсем робко и где-то вдалеке рассекла тучи. Секунду помолчав, небо ответило грохотом, которому было суждено только набирать силу.

Молодой мужчина безвольно опустил пальцы, мгновение назад цеплявшиеся за пальто матери, и медленно поднялся на ноги, чувствуя, как они едва его держат. А потом сделал шаг назад. А после - еще один в наблюдении за тем, как вдали снова сверкнула молния, только теперь ближе.

Что бы ни происходило, природа продолжала течь, подчиняя всех живущих, чувствующих, любящих, страдающих, борющихся и опустивших руки своим законам. Земля не дрожала, небо не рушилось, мир не останавливался.

Миру было все равно.

***

Вновь осознав себя в настоящем времени после накрывшего с головой воспоминания, Аяз прикрыл глаза, вбирая в себя кислород, которого, казалось, сейчас ему требовалось в разы больше, чем обычно. А затем плавно и шумно выдохнул, сжимая челюсти во вновь обретенной решимости. Прямо сейчас всесильному и могучему Аязу Шахину было неимоверно страшно. И страх, как самая главная движущая человеком сила, вернул его в собранное состояние моментально.

"Что, если..." - стучало в висках, и он с силой захлопнул ноутбук, с остервенением останавливая разрушительный мыслительный поток. Еще ничего неясно, поэтому он подождет. А позже - узнает правду, даже если за это придется заплатить высокую цену.

- Все в порядке, Хакан, - твердо отозвался Главный прокурор на вопрос своего секретаря после секундного промедления. - Спасибо тебе. И извини за столь поздний звонок. Для меня это важно и должно остаться между нами. Мне нужно подтвердить факт существования этого дела и его суть. Теперь это - твой главный приоритет.

_______________

14.30 по местному времениУниверситетская больница БируниСтамбул, район Кючюкчекмедже, махалле Гюльтепе, ул. Шехит Озгюр Гювен

- Кывылджим, что ты здесь делаешь?

Госпожа прокурор аккуратно прислонила водительскую дверь и, не поворачиваясь в сторону голоса, слабо, но мучительно выдохнула. Этого следовало ожидать. Это ведь теперь стало ее завидным постоянством – куда бы она не решила пойти, этот мужчина почему-то упорно оказывался рядом. Будто бы...следил?Кывылджим даже не стала вздрагивать от привычного ей бархатного завораживающего тембра, потому что настолько смирилась с этим постоянным вмешательством в ее личные границы (а может просто хотела, чтобы они были нарушены?), что просто остановилась возле дверцы своего красного скакуна и вяло уставилась вперед, на вид, открывающийся перед парковкой в западном крыле больницы.

День продолжался и был просто бесконечным.

А прямо перед ней ликовало ярчайшее осеннее Стамбульское солнце, бросающее блики на фасады из крупной песочной плитки, и пропадало в ней, захваченное в плен. Будто бы стены больницы хотели впитать в себя побольше этой жгучей космической энергии, просочить ее сквозь бетон, штукатурку и монтажную пену, и подарить ее тем, кто в эти минуты кряхтел на больничной койке, то с подвешенными, пронизанными спицами ногами, кто со вставленной стомой в отверстие на животе, а кто и полностью обездвиженный от мгновенного удара холестериновой бляшки.

Солнце сегодня было настолько впечатляющим, что пока она ехала в направлении района Кючюкчекмедже, на улицах города на ее удивление, прямо в разгар рабочего дня было полным- полно людей, абсолютно хаотично, но все же счастливо, судя по тому какие широкие улыбки она замечала ни лицах, бредущих по тротуарам, паркам, скверам, и даже по не предназначенным для этого обочинам проезжей части. Словно город в эту пятницу изрядно устал, как и сама госпожа прокурор. Но в отличие от нее, взял мгновенную паузу, и вот так просто позволил себе наполнить свои легкие, облаченные в белые воротнички, строгие брюки, муниципальные зеленые формы, синие полицейские мундиры, размашистые шаровары, запахами уходящего ноябрьского дня. Этим настойчивыми ароматами, доносящимся с побережья – тины, выброшенной на берег, сапфировой глубины, смешанной с мазутными пятнами, мокрым деревом, чьи следы возраста размывали окатывающие берег волны.

Кывылджим втянула ноздрями влажный воздух – смесь тины с мазутом и едва уловимой горечи опавших листьев. Волосы, непослушные сегодня, липнули к щекам: она резким движением откинула их за плечи, чувствуя, как холодный ветер царапает кожу. Город позволил себе отдохнуть, а ей хотелось нагрузить себя работой по самые уши, чтобы наконец выкинуть из головы все навязчивые, не относящиеся к работе мысли. Потому что все они были заняты только одним – после того идиотского столкновения на стадионе, профессор личным звонком (и на том спасибо) уведомил ее, что ему необходимо несколько полных дней провести в университете Бильги, где он числился внештатным преподавателем, а теперь должен был провести трехдневный семинар для приезжих из стран Балканского полуострова студентов.

И в ее трудовом дне вдруг исчезли эти вкуснопахнущие национальные булочки, а Атаман бей ежедневно хитро сощуривал свои маленькие угольные глазки, стоило ей пронестись по уличной лестнице туда и обратно со скоростью Гермеса, обутого в сандалии. Этот вечно лукаво смотрящий старик, будто бы знавший чуть больше, чем все поборники правды, скрывающиеся от его прицельного почти что взгляда провидца в холодных стенах прокуратуры, до того надоел ей за эти дни, что сегодня утром Кывылджим не выдержала и с разбегу, когда в обычной ее манере (а как иначе, если ее личного тормоза в виде профессора вдруг не стало) проносилась от собственного ситроена в сторону главного входа, врезалась в его тележку. И ее черные лакированные туфли, вторящие ее настроению – мрачному, но по-королевски, важному, обрели несколько глубоких полос на носках, и по-хорошему, ей полагалось прямо сегодня их выкинуть.

Потому что не идеальность – раздражала, и вообще раздражало все вокруг. Этот чертов старик, который оказался для нее непреодолимым препятствием с его носом с горбинкой и пытливыми глазками, эти улыбающиеся по дороге в больницу люди, как будто у каждого из них вдруг появился буферная подстилка из денег, раз они так беспечно вывалились на улицы, это солнце, режущее глаза с точностью лазера, эти нескончаемые ступени, ежедневно изматывающие ее и без того стройную фигуру, эти листья, перешептывающиеся у нее под ногами, а потом проворно опускающиеся на ее голые ступни, накрывая ее осенним естественным пледом. Потому что ей, действительно, было зябко и это совсем не было связано с установившейся на уровне десятиградусной отметки температуре воздуха.

« - Упрямая госпожа прокурор опаздывает? – ехидно заявил Атаман бей, помогая вызволить носы туфель из-под узких бликующих на солнце колес с тонкими спицами. – Может возьмешь булочку?

Кывылджим готова была убить его одним только взглядом, при напоминании об этом слове, однако ее желудок ответил за нее так громко, что ее неловкое «офф» и рука, приложенная к глазам, в надежде скрыть позор, ничуть не снизили произведенный на пожилого торговца эффект. И тот улыбнулся этой своей всепонимающей улыбкой, и госпожа прокурор, отчего-то расширила и без того увеличенные от страха потери своей репутации зрачки, осознавая, что улыбку такую она уже где-то видела. Вернее, не видела. И уже чертовых два дня. И вообще, на четвертом этаже ее ждала Лейла, и дело Цветочника, и новое умышленное убийство одного из сотрудников банка, и заседание, назначенное на двенадцать часов дня, и лично начатое расследование в отношении главного прокурора, скрывающего от нее что-то, и возможный звонок Севде, и еще Мехди, которую со вчерашнего дня ей прикрепили в качестве практикантки, и еще...

- Нет, булочка тебе не поможет, госпожа Торопыга, - цокнул в насыщенный заряженный воздух старик.

Его морщинистые руки начали спешно приподнимать три люка своей тележки, проворно рыская в поисках чего-то внутри, пока Кывылджим готова была срочно отправиться в ближайшую Мечеть Шишли, чтобы в молитве спросить, кто же стоит перед ней – этот всезнающий старец, который в точности воспроизвел ее прозвище, выданное ей чудесной Нурсемой, которую, к своему стыду, она уже давно не видела.

Наконец, руки старика остановились, а на лице его возникла такое богоподобное обличие, что Кывылджим испуганно пришлось оглянуться по сторонам, ища хоть какой-нибудь помощи, или поддержки, или хотя бы этого надменного Эмре Ахметоглу, который перекатывался своим пузом со ступеньки на ступеньку, и не замечал, совсем не замечал стоящую перед тележкой Кывылджим, словно прикованную к ней невидимыми наручниками глубинных смыслов.

- Держи, дочка, - загадочно вымолвил Атаман бей, протягивая ей свою сморщенную ладонь, с такими длинными линиями жизни, сердца и ума, что у Кывылджим больше не осталось сомнений.

На испещренной морщинами жизни ладони, которую Атаман бей выставил перед Кывылджим лежала удивительной красоты небольшая, но красочная брошь в виде красного тюльпана. Вылитая из глазурованного стекла, она как раз поймала на себе проворный солнечный луч и его несколько лепестков, соединенных в единую форму кувшинки, заиграли алым заревом, приковывая взгляд госпожи прокурора почти как магнитом.

- Что это такое, Атаман бей? – нахмурившись, произнесла Кывылджим. – На булочку это непохоже, - усмехнулась она следом.

- Как же, дочка, ты такая умная, а не знаешь, что это такое? Красный Лале. Внутри него спрятано счастье.

И старик подмигнул ей, абсолютно по-свойски, так, будто бы хотел сказать что-то большее, но пока не решался. Так, словно видел ее насквозь, абсолютно по-отечески, снисходительно, как только внимательный родитель может отнестись к своему бушующему эмоциями ребенку – пожурив, потрепав по хорошенькой щечке, и ввернув дальше щепотку глубокой мысли, что прорастет в своем продолжении, давая корни спустя время.

- Бери, бери. Это мой тебе подарок, красавица, - голос Атамана был немного подхихикивающий, сиплый, как будто в конце жизни его легкие стали меньше, и не могли в полном объеме выразить свои чувства. – Пусть будет к добру, дочка.

Он еще раз ткнул ладонь к ее глазам, легко принуждая ее вытянуть свою руку, чтобы захватить брошь с его ладони. Кывылджим сделала это аккуратно, находясь в совершенном недоумении, под влиянием какого-то магического момента на нее давлеющего. То ли подействовало пекущее сверху солнце, хотя в ноябре его воздействие было вовсе не таким интенсивным, то ли эта энергия старика – добрейшая и обволакивающая, сделали свое дело. Но пальцы ее сомкнулись на запеченном стекле, почувствовав его, на удивление, тепло отдающей украшение руки. Будто она только что ощутила внутри своей ладони те самые нежные лепестки, которые, и правда, давно не получала. И наконец расслышала эти окружающие ее звуки – то, как проехал по лежачему полицейскому автомобиль, едва шаркнув подвеской, то, как одобрительно мяукнул вечный спутник Атаман бея, сидящий чуть вдалеке на бордюре и своими зелеными щелочками подсматривая за их разговором, то как залихвацки чихнул где-то неподалеку спешащий мимо прохожий.

- Не привыкла ты получать подарки, дочка, - заметил Атаман бей, снова странно кивая в ее сторону. – А ведь достойна, милая. Легенду-то хоть знаешь? О цветке этом?

Кывылджим перевела взгляд ровно в сверкающие добром глаза старика и мгновенно настроение ее изменилось. Было в этом Атаман бее что-то теплое, с хитринкой, с которой он вечно смотрел на всех взбирающихся по этой лестнице навстречу борьбе за правду, а теперь усилилось глазами истинного мужчины некогда в нем горевшими – сложными и с блеском решимости. Она даже попыталась угадать, что скрывается за этим его внимательным озорным прищуром, немного кажется догадываясь, кто прячется за этим посланием. И на секунду ноги стали мягкими, а дыхание прервалось спазмом.

- Ну конечно знаю, Атаман бей, - подергивая губами в прорывающейся улыбке, сказала она. – Кто же в нашей стране ее не знает?

- И то верно, дочка. Только ты не думай, что принц Фархад не выдержал ожидание в очереди к возлюбленной своей Ширин среди ее поклонников. Это все сердца нетерпение, молодость. Там, где его кровь землю пропитала, цветок-то вырос. Да не сказали главного – увидел он раз свою Ширин на рассвете, так влюбился в нее навсегда. Будь они оба чуть терпеливее, разве увидели бы мы чудо?

Госпожа прокурор пожала плечами, пока возле ее глаз собирались лучики морщинок – все же улыбаться она сегодня не планировала, но не могла удержаться. Вероятно, это все солнце, то дурацкое солнце, которое с уморой подмигивало старику, словно свидетель заговора, творившегося сегодня на рассвете.

- Чувствам созреть нужно, дочка, - продолжил Атаман бей. Он накрыл ее кулак своей сухой, но такой живой и горячей ладонью, что Кывылджим замерла как есть – лишь искоса наблюдая за умелым продажником. – Настоящая любовь она самоотдачу любит, полную. Вот когда вы с Омер беем оба готовы будете, душу свою полностью отдать, тогда, глядишь, и цветы сами собой расцветать будут. Настоящая любовь — она как вино: пока не настоится, горчит. А ты её сразу пить пытаешься, вот и морщишься.

Он помолчал, затем добавил тише:

— Знаешь, почему тюльпан красный? Потому что в нём кровь земли смешалась с огнём солнца. Так и любовь: без боли не бывает света. А теперь, дочка, иди. Чайки эти, - он окинул взглядом ступеньки, глазами указывая на Дворец правосудия, - крикливые сегодня. Вон что устроили – снуют, снуют, будто бы случилось что во Дворце вашем этой женщины с весами. А толку-то, оттого что кричат, да снуют. Терпение, да труд – вот она – формула счастья.

Он как-то сразу выпустил руку госпожи прокурора, хватаясь за черные мягкие ручки своей тележки, и убрав ногу с тормоза поспешил освободить ей дорогу к лестнице, которую до сих пор загораживал. И Кывылджим оставалось лишь молча, все еще находясь в задумчивом состоянии от услышанного в его речи имени, теперь уже гораздо медленнее двинуться вверх, к своему привычному рабочего дню. Пылая щеками не хуже полученного на солнце красного свежего загара.

Атаман бей плутовато сощурился, и потянулся в карман, за телефоном. Это было так необычно: только что он говорил этой вечно спешащей дамочкой глубинные истины, а сейчас вошкался с проявлением современности в руках, всматриваясь в белесый на солнце экран, что без очков было почти непосильной задачей. Но он все же сумел отыскать нужный ему номер в мессенджере, которым его научил пользоваться внук, и отправить беглое сообщение: «Готово, Омер бей. Машаллах».

- Кывылджим, не хотелось бы отвлекать тебя от созерцания мусорных баков, но может ты все же повернешься в мою сторону?

Прежде, чем голос долетел до нее легким шелестом вместе с поднятыми на парковке листьями, она уже ощутила присутствие Омера позади своей спины, вместе с бегущим впереди него запахом – едва слышимого, но неизменно именно в ее ноздри проницаемого. Только сейчас она заметила, что в реальности перед боковым входов в больницу стоят три зеленых контейнера для мусора, доверху наполненные какими-то медицинскими отходами, в явном ожидании своего часа, когда окажутся по дороге к городской свалке. Глаза подпрыгнули в небо, вслед за еще одним глубоким выдохом, и она резво обернулась в сторону говорящего с ней профессора, невольно отпрянув, когда оказалась с ним лицом к лицу.

Она просто ненавидела, когда к ней вот так подкрадываются, тихо и со спины.

«Неужели нельзя всегда вставать перед ней передом?!» - подумалось ей, пока она во все глаза рассматривала подошедшего к ней профессора, словно не видела его целую вечность.

А он сегодня был чертовски, необычайно хорош. Так хорош, что Кывылджим с отчаянием сжала губы, понимая, что ее вид был далек до его совершенства. Как будто эти три дня без их взаимных американских горок пошли ему на пользу, и сейчас перед ней стоял мужчина в вельветовых коричневых брюках, черной водолазке, и удлиненном буром пальто, а волосы были до того качественно уложены, что Кывылджим захотелось поинтересоваться, каким таким мастерам-волшебникам ходит этот мужчина. Да и щетина сегодня приобрела форму, судя по всему, барбер усердно постарался над его видом.

Хотя, о чем она могла говорить. Он же был преподавателем. Там, где деканом была Хэвес Озгюр – женщина, которая не выходила у нее из головы со вчерашнего вечера, когда Доа перед ней и бабушкой, рассекая гостиную взад и вперед, просто упивалась, смакуя детали знакомства с матерью Фатиха. И пока Доа восхищалась ее трепетным отношением, у Кывылджим сводило зубы от того, что она, вероятно, могла проиграть по всем фронтам. Те красные шпильки, которые она помнила в день ареста Фатиха и тот точеный аристократичный образ, удаляющийся после ее жестких слов к парковке, явно что-то значили в жизни стоящего перед ней человека.

Иначе ради чего, этот хмельно пахнущий профессор, разоделся как павлин, если несколько дней назад от него разило алкоголем, а футболку стоило бы вообще выкинуть в мусорку? Ну конечно, после поцелуя с ней, оставалась только дорога в бар, напиваясь до чертиков, тогда как перед чтением этих его семинаров нужно было выглядеть с иголочки.

И злость ни с того ни с сего овладела госпожой прокурором с прежней упрямой силой. Прямо от макушки до пяточек, пробуждая в ней ее взрывную природу, способную любую особь противоположного пола встать на дыбы и сразиться с ней на ее поле боя.

- А может ты не будешь подкрадываться ко мне со спины? И вообще, что ТЫ здесь делаешь? Прокурор здесь я, и это МОЯ работа – допрашивать, - выпалила она.

Брови Омера метнулись к волосам и обратно, и грудная клетка подернулась в смешке, который он удержал едва ли не силой воли.

- Мне стоило сначала спросить, как ты себя чувствуешь, я понял, - с усмешкой ответил он, тщательно делая паузы между словами, как будто подбирая их звучание. – Видимо, мы оба приехали к доктору Фурану в одно время...Как проходят дни в прокуратуре?

- Ты издеваешься, что ли?! - окатила его Кывылджим свирепым взглядом. – «Как проходят дни в прокуратуре», - ядовито передразнила его она. – В работе, Омер. Я РАБОТАЮ. А судя по твоему виду, ты только что пришел со званного ужина.

- Буду считать это комплиментом, - улыбнулся профессор, одергивая пальто-пиджак вниз, снова проваливая ее атаку. Как будто бы это было привычной манерой их общения – она наступала, а он...оставался собой. – На самом деле, я и сам не ожидал, что госпожа Озгюр позовет меня провести этот семинар для иностранных студентов, но тема была слишком интересная, я не мог не откликнуться. Ты тоже чудесно выглядишь.

И его глаза с таким вожделением проехались по всему облику Кывылджим, что ей сразу же захотелось рубануть его дверью машины, впечатывая ее красный металл в его накаченный пресс, и тем самым положить конец этому его словесному издевательству.

Сегодня, в противовес профессору, она была необычайно...черна. Черное пальто, черная офисная блуза, черные классические брюки с идеально выверенными стрелками, те самые с отметинами тележки Атаман бея, туфли, которые сверкали на солнце, отражая на своей поверхности его горящий желтый круг. А еще, она зачем-то нацепила на себя этот шелковый черный пояс, который грозился передавить ее шею, потому что именно он (ну разве не очевидно?) душил ее, заставляя кровь закипать в артериях из-за недостатка кислорода.

Чернота помыслов, чернота настроения, чернота близящегося взрыва. И лишь на лацкане пальто-халата, который она с особым трепетом рассмотрела в зеркале перед выходом из кабинета, красовался ярко алый цветок с зеленой ножкой, прикрепленный ей за булавку.

Именно на нем задержал свой взгляд Омер, и так сдержанно улыбнулся, что Кывылджим поняла все сразу, а когда поняла, то вновь, с особым желанием, даже можно сказать с огромным, безумным, разрастающимся, захотела схватиться за дверь ситроена и распахнуть ее так, чтобы досталось не только его телу, но и еще куда-то ниже, отрезая ему эти его мужские проявления.Он снова посмел это сделать. Дать ей почувствовать себя маленькой, той самой девочкой, которую еще не испорченный алкоголем и данной ему властью отец, водил кататься на корабликах по Эгейскому морю, нежно щелкая ее по прямому носу – полному отражению его собственного, а потом покупал мороженое, непременно на палочке, и они долго бродили по набережной, смотря как отплывают последние корабли среди вечерних огней, наполненных пока еще родительским теплом. А потом возвращались домой, где Сонмез Султан, в точности как величественная госпожа, в своих халатах-размахайках встречала их с горящими особым куражом глазами. И ставила на стол блюдо с пилав, щедро политый растительным маслом.

Именно это чувство мужского кокона защиты, которое было теперь с ней повсюду, где бы она ни находилась. Эти глупые мелочи, эти дурацкие булочки, это наспех купленное кофе, эти его милые подарочки, а вместе с тем то, как он одним махом развернул дело семьи Эльмаз в противоположную сторону, то, как он научил ее справляться с ее паническими атаками, призраками парка аттракционов и заседания суда из прошлого, то, как стоял позади, как высившаяся скала перед непробиваемая ветром – все это просто обескураживало госпожу прокурора. И одновременно с этим ей было категорически понятно – прав был Атаман бей: она не умела принимать подарки, а вместе с ними и помощь, и...

Помощь ей предлагать перестали. Предпочитая видеть в ней сильную, непробиваемую – ту, с которой можно вступить в перепалку, а не оборвать на полуслове, просто потому, что...профессор вдруг вспоминал, что обеденное время, а она еще не взяла рот ни грамма съестного, потом напоминал ей, что близился вечер, и дома ждала мать и дочь, желал ей доброе утро идиотским по ее мнению смайликом в сообщении, но оттого настолько вызывая на ее лице нелепую улыбку, что душ она принимала, врубая на полную громкость музыку, и, что самое удивительное, зажигательную.

Омер умел жить, в этом была проблема.

Но сейчас, мысленно, Кывылджим уже тысячу и еще столько же раз прокляла себя за то, что как марионетка повелась на эту уловку Атаман бея, да еще и как глупая, растрогавшаяся от подарка пожилого торговца, женщина нацепила брошь на пальто перед выходом в больницу. Просто потому, что она ненавидела чувствовать себя сумасбродной идиоткой.

- Я опять сказал не то, Кывылджим? – рассматривая ее с усмешкой, обратился к ней профессор.

- Это риторический вопрос, Омер, - бросила она. – Как так получилось, что ты приехал сюда одновременно со мной?

- Это лучше ты мне скажи. На брифинге мы, кажется, договорились, что я переговорю с Фураном сам. И да, я до сих пор не мог записаться к нему на прием. Запись у него закрыта. Поэтому придется все же пользоваться служебным положением. А мне бы этого не хотелось.

- Почему? – нахмурилась Кывылджим. – Я никак не понимаю, что такого в том, чтобы сделать официальный вызов на допрос? Мы действуем в обход протоколов.

- Именно поэтому, Кывылджим. Судя по всему, этот доктор чрезвычайно осторожен и вызов прокуратуры явно не прибавит нам очков в понимании его скрытых мотивов.

Взявшийся неизвестно откуда ветер, становившийся в эти приближающие зиму дни постоянным спутником всех прохожих, поднял ее волнистые волосы, и ласкаючи забросил их на полные губы Кывылджим, по которым профессор так соскучился. Он занес было руку, чтобы по-свойски, убрать их, чтобы она могла продолжать говорить, а лучше всего препираться, с бликом солнца от открытого окна на ее носу, но силой воли опустил ее обратно, делая тяжелый, почти больной выдох.

Делать этого не стоило. И единственная темой, на которую он мог сейчас с ней адекватно говорить, лучше было оставить расследование, потому как другие лейтмотивы затрагивать он боялся.

Эти выигрышных три дня, после влепленной ему затрещины, по воле случая возникшие из-за приглашения Хэвес в качестве лектора, дали ему небольшую, но такую необходимую, передышку.

Он горел. И это разрывало его изнутри. Он не мог сосредоточиться. Каждые из этих дней спасительного отдыха, он то погружался в полную мечтательность, становясь абсолютно рассеянным, забывая то мобильный и возвращаясь за ним домой, а потом опаздывал на начало лекций, то чуть не сбил по дороге к парковке университета Бильги студента, и лишь слабый оклик Метехана, уставившегося на отца с неподдельным изумлением с переднего сиденья, вовремя остановил его от грозящего тюремного срока. То становился излишне нервным, как колючая проволока под током, взрываясь с полуслова, и самое худшее, что Геркем стала его самым большим раздражителем. Как только он входил в квартиру, его тут же опутывал этот стойкий яркий цветочный запах, который любовница привезла в его квартиру вместе с собой, и он автоматически загорался как спичка, отталкивая Геркем не только словесно, но и физически.

Все последние три дня он провел на диване в гостиной-кухне, почти не смыкая глаз, внутри себя раз за разом прокручивая вероятность быть с женщиной, которая затмила его мысли. Рассматривая, как под утро над широким мостом, раскинутым через Босфор, начинали мерещиться первые перистые розовато-золотистые мазки рассвета, поток большеглазых фар становился интенсивнее, а паромы тяжелой вереницей оставляли масляные следы, провожаемые кучей горлопанящих чаек -попрошаек.

Чтобы хоть немного вывести этот разброд, точно карнавал на улицах Рио-де-Жанейро, мыслей в своей голове, все эти три ночи, принимая, что сон – остался для него задачей со звездочкой, он садился за компьютер, и читал. Поначалу дополнительную литературу, которую прислал ему Беркер по запросу, о психологии убийц. Ту, что он еще не видел, поскольку она лишь выходила в печать сборником от практикующих психологов криминалистов американской школы ФБР или обсуждалась на европейских профильных конференциях. Потом открывал браузер, вновь и вновь погружаясь в изучение профилей Гюнай и Зейнеп, а также тех девушек, которые по распоряжению Кывылджим были взяты под наблюдение сотрудниками полиции, исходя из данных, которые он ей предоставил. Потом подолгу рассматривал кольцо с гравировкой, тщательно фиксируя пришедшие ему в голову мысли.

Все указывало на то, что монстр еще не завершил свою работу, и жертвы будут множиться – до тех пор, пока у последней из них не окажется свадебного букета в руках, и ублюдок не завершит свою миссию. А еще, Омер выстроил четкий мотив – убивал он тех, кто хотел отдать свое тело ради наживы, а место для жертв выбирал четко и грамотно выстраивая логику: сначала обозначил то, что болело на Девичьей башне легендой – любовь, которую ему не суждено было получить, а затем в башне Долмабахче указал на виновника своей убийственной речи. Тот, кто, как и пять лет назад, посмел его унизить, отобрать у него принадлежащее ему чувство, был скорее всего властным, обеспеченным и каким-то образом связанным с системой правосудия человеком.

И то, что доводило его до ощущения ватных ног и сковывающего спазма желудка, было именно кольцо Леман, и цветок, которые он обнаружил, кои служили своеобразным приветом из прошлого, тесно с ним связанного.

Сегодня ранним утром, он еще раз, сидя за чашкой кофе, который пришел на смену зеленому чаю, потому что единственный мог закрасить круги под его глазами после трехдневной бессонницы, внимательно изучил всю известную информацию о докторе Фуране Авджи, которой, на самом деле, было совсем немного.Судя по его биографии, представленной на официальном сайте как главного врача НИИ Кардиологии при правительстве Турецкой республики, он имел степень доктора медицинских наук, чья карьерная лестница начиналась с рядового кардиолога в клинике «Хасеки», и постепенно наращивая обороты до заведующего кардиологией при университетской больнице Бируни. Однако, большой абзац на сайте в разделе «достижения», был посвящен разработкам, в которых доктор участвовал как талантливый ученый, получая гранты от Турецкого научного фонда TÜBİTAK. Значился Фуран и заведующим лабораторией молекулярной кардиологии в Университете Мармара с 2007 года, где началась его научная карьера, так или иначе связанная с изучением кардиомиопатий, аритмий, создании генной терапии для восстановления повреждённого миокарда. Однако, сотрудничество с лабораторией прекратилось, судя по данным, которые Омер нашел, в 2009 году, так скоротечно, что его моментально насторожил этот факт. Имея сам категорию профессора, он понимал, что прекращать сотрудничество и сворачивать научные разработки скоропостижно – было очень необычным и неразумным шагом.

Понимая, что до начала семинара у него остается немногим больше шести часов, он в спешке принялся изучать все возможные публикации или статьи, которые могли быть связаны с именем доктора Фурана. Но то, на что он наталкивался, вертелось только вокруг совершенных им открытий или восторженных отзывах его пациентах, никак не приоткрывая завесу, отчего талантливый ученый вдруг в 2009 году прекратил свою научную деятельность. Это казалось Омеру слишком странным, и он, немного подумав, все же решил прибегнуть к помощи человека, который, как он знал, уже приземлился пару дней назад в аэропорту Стамбула. И вторым сообщением, которое он отправил после привычного «доброе утро, Кывылджим», стала просьба Беркеру Чобану по своим каналам, оставшимся у него со времен работы прокурором города Стамбула, найти вероятные следы незаконной или иной деятельности доктора Фурана, которую можно было бы подвергнуть сомнениям.

Затем, оставив еще дымившуюся чашку кофе, с приливом новой качественной энергии, от того, что возможно вышел на следующий уровень расследования, он в спешном порядке направился в сувенирный магазин, который давно заприметил, в двух кварталах от его дома. И до того, как Кывылджим оказалась сегодня перед Дворцом правосудия уже успел ввести в курс дела Атаман бея, передавая ему сувенир, который сейчас наблюдал на ее пальто, с нежной улыбкой.

Он ведь знал, как нужно ей это ощущение безопасности, которое она боялась признать. Знал, а потому старался соответствовать.

- Может, - начала Кывылджим, поджигая взглядом его поднимающуюся к ней руку, и мысленно оставляя его с протезом – до того сильно кипела в ней злость истинной женщины, - мы тогда перестанем стоять здесь, Шерлок, и хотя бы сделаем шаг в сторону больницы? Это у тебя, кажется, на сегодня дела закончились, а у меня еще множество задач, которые нужно успеть до конца дня.

- Кывылджим, - с легкостью заметил Омер, блуждая по ее лицу рассеянным взглядом (нет, ему явно стоило пойти к Фурану одному), - тебе нужно научиться делегировать задачи, иначе твой ритм превратит тебя в...

- В кого?! Ну же договаривай, великий и ужасный Омер Унал! Чертов Гудвин, - послышалось ему следом, хотя она и пробормотала это одними лишь губами, как будто проклиная.

Она произнесла это с таким нескрываемым вызовом, что тело ее само по себе сделало шаг вперед к мужчине, оказываясь с ним на расстоянии сантиметра, отчего даже волоски на разгоряченной коже пришли в движение – настолько она разом ощутила его мужскую энергию. И так и застыла, смотря на него с неприкрытой яростью, снизу вверх, несмотря на шпильки, и короткие быстрые колебания грудной клетки выразили за нее все, что она хотела ему сказать.

- В трудоголика, Кывылджим, - милые ямочки профессора обнажились в очередной раз, и он сделал шаг назад. – Иногда вспоминай, что ты еще и мама, и дочь, Кывылджим, - с теплом продолжил он, потому что говорил от души своих ошибок.

- В трудоголика значит, мистер Фрейд? – скрестила она руки на груди.

- В него, Кывылджим.

- Вспоминать о том, что я мама и дочь?

- Именно, госпожа прокурор.

- А, и еще делегировать? – не унималась Кывылджим, хотя, возможно, стоило бы промолчать. Но она упорно продолжала наступать, властно, как умела, изучая его с высоты роста и непримиримостью в глазах.

- Ну конечно, Кывылджим, - продолжая забавляться, и не сбавляя иронии, отвечал Омер.

Кажется, апогей ее внутреннего черта близился к тому, чтобы разверзнуть перед профессором испепеляющие объятия бессознательного ада к голове женщины. И прямо сейчас вагонетка ее неудержимой натуры неслась вниз к кипящему котлу своих эмоций. А потому, вздернув руки в резком порыве, максимально сократив между ними дистанцию – так, что ее грудь уперлась к его нижним ребрам, она лихо выкинула дрожащее на губах ругательство:

- Ленивый мямля, - дерзко заключила она, толкая его в грудь обеими руками, и освобождая себе дорогу.

- Охохо, Кывылджим, это удар ниже пояса, - крикнул он ей вслед, под ее толчком, удивленный, освобождая ей дорогу.

Но его уже никто не слушал, поскольку в эту минуту госпожа прокурор, как заведенная ракета в первые минуты старта, неслась по неровному асфальту, который позади нее возгорался как огнем солнечными дорожками в лужах, оставленных от поливомоечных машин.

Неслась так, потому что ей было стыдно за свою несдержанность, а еще...Приятно, от того, что дьявольщина, владеющая ей вот уже несколько дней, показывала свои когти, и опускала их на умильное, привлекательное, нежное, доброе, переживающее лицо, покрытое темной притягательной небритостью с серебряными нотами в ней.

«Ниже пояса», - ворчала она себе под нос, когда пересекала проезжую часть перед главным входом, игнорируя пешеходный переход, нарушая все свои внутренние правила о безопасности. И ей совершенно не хотелось замечать, как спешил вслед за ней Омер, молчаливо и упорно ее преследуя. Не хотелось замечать, как разливалось по ее мышцам горячее напряжение, будто бы она только что вышла из хамама, разгоряченная и свободная от душащих ее на протяжении нескольких дней полярных эмоций, готовых выплескиваться наружу, стоило только нагнать более суровую температуру внутри телесной бани и повысить влажность до определяющих ее пределов.

Она с успехом перескочила через лужи, минуя проезжую часть, чувствуя, как холодная вода брызгает на щиколотки сквозь тонкие чулки. Под ногами хрустели опавшие листья, а в ноздри бил резкий запах мокрой резины — то ли от шин, то ли от поливочной машины, только что проехавшей мимо. Сейчас наибольшее ускорение ей предавал тот факт, что и здесь раздражающий ее по непонятным ей причинам мужчина, едва ли поспевал за ее скоростным темпом, и отставал на несколько шагов. Это было сродни соревнованию, устроенному ей под воздействием все той же определяющей ее женской озлобленности, которое она устроила с ним по дороге к комплексу Долмабахче. В этом крылась ее своевольная натура – постоянно кидать вызов, в особенности мужчине, словно проверяя его на прочность и вероятную способность противостоять роду, который в этой стране априори исторически считался ниже по социальному положению.

Однако, гоночный болид в виде тела Омера Унала, кажется, не собирался выигрывать в этой гонке. По крайней мере, когда Кывылджим оглянулась на оставшуюся позади автомобильную парковку и два тротуара, разделенных зелеными насаждениями, профессор как ни в чем ни бывало с размеренным видом пересекал только начало пути, который она совершила. Он откидывал полы пальто в сторону всем своим видом отождествляя, как припекало его сегодняшнее солнце, и насколько ему внезапно захотелось остаться под его влиянием чуть дольше обычного.

Плечи госпожи прокурора мгновенно опустились вниз вместе с выдохом нетерпения, вырвавшимся из ее нутра, и она совсем не заметила, как натолкнулась на молодого мужчину в клетчатой рубашке, выходившего из стеклянных раздвижных дверей больницы. Бойко припечатавшись в его плечо своей полуразвернувшейся спиной, Кывылджим в испуге одновременно с извинительным жестом, задрала руки вверх, оборачиваясь к мужчине:

- Извините, я Вас не заметила, - пробормотала она, покаянно кивая ему в улыбке.

- Да уж, - буркнул молодой человек ей, немного искривив губы и приоткрывая желтушные зубы. – Смотреть куда идешь надо-а, - протянул он последнюю букву слишком растянуто, так, как позволяли себя малообразованные люди.

И, как будто стараясь не произнести больше ни слова, поспешил ретироваться от Кывылджим в левую сторону, оставляя ее в малом недоумении, вызванным его достаточно грубым ответом. И такими привычными ей мыслями: мужчины в этой стране не умели вести себя должным образом по отношению к женщине. Либо были излишне грубы, либо излишне сентиментальны. И то и другое было для нее невыносимо. Редкое исключение в виде главного прокурора, она считала лишь подтверждением правила: ведь за время их непродолжительного романа именно нахрап и прямолинейность были определяющими факторами их необузданной сексуальной связи.

- Все в порядке?

Голос Омера отрикошетил от ее правого плеча, и женщина довольно резко обернулась в его сторону, пока профессор настойчиво проводил глазами молодого человека, быстрым шагом удаляющегося за одну из колонн, отделанных плиткой возле главного входа в больницу. Клетчатая флисовая рубашка, надетая на нем, что-то мало уловимое всколыхнула у него внутри, и он вынужденно напряг глаза, собирая их в прищуре, пока рука его на бессознательном уровне, без ведома головного мозга, уже успела подхватить Кывылджим за локоть, придвигая госпожу прокурора к себе совершенно по-свойски. Так близко к своему телу, что оно неумолимо тут же отозвалось пожаром между ребер, а пальцы сомкнулись на рукаве ее черного пальто гораздо сильнее, чем ему бы хотелось показать. Копившееся напряжение, оказывается, никуда не девалось, а лишь хитро пряталось, что в самый опасный момент сдать его с поличным учащенным дыханием и пульсацией, мгновенно спровоцированной хлынувшим оттоком крови от головы.

- Послушай, - налетела на него Кывылджим, ведомая все той же эмоцией, что родилась в ней возле ситроена, делая паузы между каждым стальным горячим словом. – Прекрати. Меня лапать. На глазах. У всех. Я. Не нуждаюсь. В твоей заботе.

Последние слова она произносила с явным придыханием, потому что черная удавка на шее снова перекрыла ей доступ свежего ноябрьского воздуха, а потому речь получилась как будто бы обвинительной, происходящей из уст обиженной женщины.Свободной рукой она выставила перед его носом свой указательный палец, для пущей убедительности, отрубая каждым его взмахом вылетающее из нее слово, в неизбежном желании почти физически достигнуть этого мужчину. Но косые взгляды, которые она различила среди проходивших рядом несколько мужчин в сопровождении покрытых женщин, так приметно выразили свое отношение к этой странной паре оттянутым вниз подбородком и взмахом бровей, что ей пришлось на секунду усмирить свой запал, молниеносно запахивая рот от доли смущения.

- Что с тобой сегодня, Кывылджим? - поразился Омер, игнорируя ее просьбу, - Может, ты подождешь меня в кафе больницы, а я сам разузнаю необходимую информацию?

- Ну конечно, Омер! – вспыхнула она, и успешно вырвала локоть из его власти. – Ты сходи, поговори, послушай, потом просто сообщишь мне подробности. Может даже предъявишь обвинительное заключение в зале суда, почему бы и нет?!

- Кывылджим, прекрати язвить, пожалуйста. Я тебе сегодня не узнаю, госпожа прокурор.

- А когда это ты вообще меня успел узнать, а, профессор?!

И позволяя себе чуть больше, находясь минимум на одну профессиональную и архитектурную, ту, на которой прямо сейчас стояла, ступень выше, Кывылджим надвинулась на профессора всем своим корпусом, намереваясь хотя бы таким образом удовлетворить свою острую потребность властвовать. Ее отравляющий указательный жест продолжал тыкать ему прямо в грудь, покуда сама госпожа прокурор говорила, почти утверждала, самоуверенным распаленным голосом:

- Забудь о том, что слышал от меня возле прокуратуры. И никогда не вздумай использовать мои слабости, профессор! А теперь, - в снисходительной полуулыбке обратилась она, - если уж ты приехал сюда ради профессионального задания, будь так добр, поторопись, пока световой день еще в разгаре. Так и быть – последую твоему совету, и к концу дня вернусь домой к маме и дочери.

Последние слова она произносила уже злорадным шепотом, приторно улыбаясь, теперь уже во всю обезоруживая Омера, который своими смоляными глазами с плескавшимися внутри подобострастными искрами, наблюдал за вспышками зловредности в женщине. Наблюдал и боялся даже пошевелиться, хотя порывы ветра, возникающие подобно юле, набрасывались с особой яростью, как и Кывылджим, на него сзади. Тело покрылось влажным потом – то ли от припекающего солнца, то ли от ярости двух стихий, одна из которых смотрела на него свысока, а вторая его к ней подталкивала, неустойчиво колыхалось, задирая расстегнутое пальто. А один из посетителей, мальчишка подросток, проталкивающийся ко входу в больницу, проворно снующий между нисходящим и восходящим потоком людей, и вовсе ткнул его плечом об руку. Отчего Омер, наконец, вышел из горящего оцепенения, и утвердительно кивнул Кывылджим, рукой показывая в сторону входа.

Развернувшись, госпожа прокурор с той же неутомимостью пробежала оставшиеся несколько ступеней к стеклянным раздвижным дверям и, распахивая пальто-халат, ворвалась в ярко освещенный вестибюль клиники. Омер же помедлил секунду, принимая внутри весь масштаб бедствий, вызванных его скотским поведением, наблюдая, как молодой мужчина, тот, на кого налетела Кывылджим, раскуривает сигарету, мельком и как бы совершенно невзначай, провожая госпожу прокурора взглядом. Стоял он в неположенном для курения месте, и, возможно, Омер обратил бы и на это внимание, но подрагивающие губы от душащих эмоций занимали его сейчас больше, чем обыкновенное, свойственное ему внимательное наблюдение за окружающей обстановкой.

Он сглуповал, совершенно точно озвучил он сам себе. Держа себя на привязи давнишних виновных чувств, когда-то давших ему силы продолжить жить, чтобы спасать сына и искупить грех перед Леман, продолжая то, что ей в нем больше всего нравилось – то, как он учил детей своим навыкам, он, сам того не желая, влюбился и влюбил в себя женщину. А теперь, они оба мучились от разрываемых внутри него демонов. И чувствовать это было невыносимо: то, как она пыталась не поддаться своим ощущениям, и то, как он неистово желал, чтобы она им сдалась.

Тем временем, двери позади Кывылджим закрылись, разделяя их почти невидимой границей, ибо были сделаны из матового стекла, и этот шипящий резинками дверей по полу звук, стал еще одним толчком для профессора. Женщина пылала, и ему стоило быть рядом, пока ее бунтующая натура не допустила профессиональных ошибок.

Грубые ботинки Омера заспешили вслед за Кывылджим, и профессор, как и женщина, через пару секунд очутился в люминсцентно освещенном просторном холле, где его сразу же встретил поток характерных для медучреждения звуков: работали уф-лампы, наполняя вестибюль мерным жужжанием, слышался повсеместный шелест бахил, словно внутри тоже лежали листья и посетители поднимали их носками ботинок, раздавались покашливания и чихания, безошибочно указывая о принадлежности муниципального здания.

Кывылджим уже стояла возле стойки администратора, о чем-то переговариваясь с темноволосой, приятной на внешность, молодой девушкой, одетой в белый халат, и Омер поторопился, на ходу снимая пальто и попутно оглядываясь. Больница выглядела презентабельно. Два эскалатора в самом центре, поднимались навстречу к огромному экрану, на котором транслировались новейшие достижения клиники, буквально задавливая своим благосостоянием заходящего внутрь человека. Маркетинговые примочки работали сразу на всех уровнях наполовину муниципальной, наполовину частной клиники, позволяя любому оказавшемуся внутри испытать что-то сродни полной уверенности в том, что его излечение непременно будет успешным. И не важно, что добрые располагающие глаза кассира или администратора вдоволь насладятся замешательством от озвученной стоимости после приема. В чем тоже заключался грамотный подход к извлечению максимальной рентабельности от больницы.

Омер остановился, когда на беззвучном режиме всплыло изображение красивого, полностью седого мужчины, с холодными, почти остекленелыми, голубыми глазами, показавшимися ему смутно знакомыми. Нахмуренный и захваченный любопытством, чувствуя, как заколотилось быстрее сердце, он уставился на экран, несмотря на строгий взгляд Кывылджим, брошенный в его сторону.

Судя по бегущей внизу строки, он в эту минуту наблюдал за тем самым доктором Фураном, который значился Заведующим Кардиологическим отделением больницы, и явно произносил воодушевленную речь о качестве предоставляемых услуг. Но текстовой расшифровки на белом фоне внизу не значилось, и Омеру оставалось лишь догадываться, о чем может идти речь, наблюдая за шевелением тонких губ среди легкой белесой щетины. Было в этом что-то завораживающее – рассматривать без звука изображение людей, лишь догадываясь об их истинной причине разговора. Так легче всего чувствовались истинные эмоции человека, без привычных словесных масок.

Изображение на экране сменилось, на алый флаг с полумесяцем, а после, на фоне зеркальных больших панелей, служащих отделкой какому-то современному зданию и сверкающих на солнце не хуже кристалла, появился мужчина, с микрофоном в руках, шелестевший губами с какой-то вводной информацией. Беглым взглядом, Омер успел прочитать название места, о котором, судя по всему, вел свое интервью репортер: НИИ по кардиологии при университетской больнице Бируни, и он, уже собираясь сделать шаг в сторону госпожи прокурора, вновь в заинтересованности задержался прямо в центре холла с высокими потолками, прикрыв глаза на долю секунды от ослепившего его множества расположенных сверху светильников.

Общая панорама инновационного комплекса с ровно подстриженными газонами и деревьями, расположенными так четко, как мог бы позавидовать любой ландшафтный дизайнер, сменилась на вид длинного навеса над входной группой и поддерживающим его зеркальными колоннами. И плавно переместилась на подъезжающий черный тонированный кадиллак, к которому уже спешил одетый в черную форму с белой рубашкой мужчина, и невысокая, но вышколенным образом ведущая себя, русоволосая женщина с планшетом в руке, которая остановилась возле автомобиля по стойке смирно, при этом сохраняя деловитость и достоинство. Камера фиксировала дальше, и Омер увидел, как мужчина в форме протянул руку навстречу выходящей из салона гостье. И тут же со всех сторон замелькали фотовспышки, и контролируемый охраной поток журналистов окружил госпожу Пембе Шахин, с благодушной, но не менее неискренней улыбкой, остановившейся еще в открытых дверях своего автомобиля. Прыткий репортер подоспел первым, а, возможно, на это у него была четкая оговоренная инструкциями разнорядка, и направил микрофон к величаво стоящей женщине, очевидно, задавая какие-то вопросы. Камера приблизилась к лицу Пембе, тем не менее, сохраняя ту самую формальную дистанцию, что не позволяла открыть все мимические морщины и, тем самым, обезглавить строго следящую за внешностью женщину. И пока оператор грамотно выполнял свое оплаченное задание, Омер с грустной улыбкой вглядывался в изменившееся за годы лицо и глаза женщины, которую он хорошо помнил.Сколько он не виделся с ней? Как будто все их общение, вместе с братской любовью, вместе с дружеской искренностью обросло огромным слоем мха, как обрастает дерево с северной стороны: холод сделал свое черное дело с душами, превращая их в закованные льдом ископаемые.

Последний раз, когда он говорил с ней по телефону, принимая соболезнования, прошло пять лет, а вот живые их встречи прекратились гораздо раньше, кажется, когда он вплотную стал посвящать себя криминалистической работе, и они всего лишь несколько раз пересеклись в 2009 году, когда она какое-то время жила в Стамбуле, принимая участие в предвыборной компании партии ПСР. Совершенно случайно, на каком-то официальном мероприятии, куда его пригласили в качестве наблюдателя за порядком, а бывшая подруга его брата блистала, восходя на первые ступени политического Олимпа. Несмотря на биопроцедуры, судя по коже, которую он проводил глазами, Пембе Сакиджи, а ныне Шахин, заметно постарела, однако глаза ее все еще смотрели тем самым повелительным и особым пламенным взглядом, что он знал у нее ранее – именно так она смотрела на всех и всегда, кроме одного человека. И именно в эти моменты, когда он перехватывал ее подчинившийся взор в сторону одного из лучших друзей, кем стал для него в последнее время Беркер, Омеру всегда казалось, что вот она – настоящая Пембе: ранимая, нежная и забавная девушка, поглощенная своей любовью. Сейчас же он видел перед собой холодную невозмутимую статую, которая ровно и спокойно отвечала на поступающие ей вопросы, а движения рук напоминали о ее почти королевском положении. Как будто прежнюю Пембе, озорную, вечно подтрунившую над своими друзьями и любимым, заменила ее картонная копия, оставляя лишь внешний лоск.

Вид госпожи замминистра сменился фотокарточками видеоряда, демонстрирующими то самое НИИ, о котором шла речь в репортаже, и Омер встряхнул головой, прогоняя сосредоточение на экране, вновь обращаясь в сторону Кывылджим, все еще стоящей возле администрации. Она так нервно стучала носком туфли по стойке, что, кажется, ему стоило поторопиться, пока гром и молнии, в большинстве своем направленные на него, не отправились в путешествие в сторону окружающих госпожу прокурора людей.

- Ханым эфенди, - тараторила молоденькая девушка, пытаясь выглядеть наиболее вежливо. – Дело в том, что доктор Фуран прекратил прием пациентов в связи с переводом из нашей больницы.

- Отлично, - сжимая зубы, ответила Кывылджим, продолжая подрагивать ногою, и спиной почувствовала знакомый мужской запах, а следом и тепло, исходящее от подошедшего мужчины, - есть кто-то, кто его заменяет? Неужели нет другого кардиолога, никто не взял на себя обязанности заведующего?

- Несомненно, ханым эфенди. Сейчас прием пациентов доктора Фурана Авджи ведет доктор Четин Озчелик.

- Это весьма радостная новость, милая девушка, - язвительно продолжила Кывылджим, оглядываясь на Омера, наблюдающего за ее разговором. – Значит, нам необходимо попасть к доктору Озчелику.

- Но у доктора расписаны приемы на месяц вперед, ханым эфенди. На сегодня нет свободного окна, возможно Вы бы могли оставить нам Ваш номер телефона, и как только освободится время, я сразу же сообщу Вам.

- Вы меня не поняли, девушка, - покровительственно ответила госпожа прокурор, - мне необходимо переговорить с доктором Озчеликом прямо сейчас, - и, выдерживая небольшую паузу, торжественно произнесла, - передайте, пожалуйста, уважаемому специалисту, что его хотят видеть прокурор Кывылджим Арслан и..., - она снова бросила косой взгляд в сторону правого плеча, - и профессор Омер Унал.

Последняя фраза, произнесенная Кывылджим в столь вычурной и надменной манере, будто он смаковала, произнося свое должностное положение, возымела неизгладимый эффект на округлившую глаза девушку. Омер усмехнулся, видя, как быстро администратор кивнула Кывылджим, подрагивающим пальцами набирая кнопки внутреннего номера, и тихим голосом предупреждая кого-то о прибытии важных посетителей, настолько возбужденно тараторя, будто и впрямь случилось что-либо невообразимое. А после - прислонился к кристально чистой стойке администрации, размещая свой локоть на гладкой мраморной поверхности, выстраивая на лице ироничное выражение.

- Пользоваться служебным положением всегда приятно, да, госпожа прокурор? – сам не зная для чего, сказал он далее, пока девушка принимала распоряжения по телефону.

Вернее, он знал, для чего снова провоцировал, наступая на тот же инструмент, лежащий зубьями вверх на земле – глаза, которые вспыхнули мгновенным негодованием, в момент раззадорили то, что чувствовало тело – жар, разливающийся повсеместно, особенно сосредотачиваясь во взоре на приоткрывшиеся чувственные губы, которые были готовы его сию секунду уничтожить.

- По крайней мере, профессор, - с наигранной улыбкой отозвалась Кывылджим, - мне есть чем пользоваться. А тебе?

Решительность наступательной обороны возымело свое действие, образовав паузу. Ту, в которой профессор пробуравил Кывылджим недобрым, а может быть, слишком откровенным взглядом, будто бы оставляя ее прямо сейчас, на глазах у всех совершенно без всякой одежды.

- Браво, Кывылджим, - легко прикасаясь ладонями друг к другу Омер отмерил несколько похлопываний, отчего его пальто на руке затряслось, - невероятное стремление поставить меня на место, я оценил. Сдаюсь, как и обычно. Тут мне похвастаться нечем, госпожа начальница.

Он взметнул руками в воздух, как и обычно, принимая укол с доброй улыбкой, однако глаза с вызовом уперлись в подобранную к атаке женщину, изучая каждый миллиметр реакции ее лица. И она незамедлительно бросилась бы в него, если бы позади, тихо вмешиваясь, не раздалось:

- Госпожа прокурор, - послышался из-за стойки трепещущий голос девушки, - доктор Озчелик ждет Вас в 605 кабинете. Можете воспользоваться лифтом, он находится справа от эскалаторов.

И девушка указала рукой в нужную сторону, недоуменно поглядывая на бесноватую парочку, которые неотрывно продолжали смотреть друг на друга. По ее ощущениям, она вообще была здесь абсолютно лишней, судя по тому, какое невидимое напряжение существовало между этими двумя стоящими перед ней людьми. Странно, но ей захотелось достать мобильный телефон и подзарядить его этим потоком объемной и заряженной энергии, и она даже немного рассмеялась, подставляя вовремя руку ко рту, чтобы пылающая госпожа не успела заметить ее странных взглядов. А вот от мужчины скрыться удалось не так легко, и она увидела пробежавшую по нему смешинку от собственного задора.

- Отлично, - процедила Кывылджим, нарушая зрительное испепеление взглядами между ними и быстро начиная движение в указанную ей сторону.

Ее сегодняшний вечер обещал закончиться верным помешательством, а лучше бы закончился преднамеренным убийством человека, не отдающего отчет в своих глумливых стремлениях. И она, будучи в полностью уже разъяренном состоянии, в отличие от предварительно задержавшегося возле внушительного экрана профессора, проследовала мимо эскалаторов, не обращая на крутящуюся нон-стопом информацию. Хотя, если бы в эту минуту оторвала взгляд от носков своих черных лакированных, как мазут, туфель, смогла бы различить маячившую фигуру столкнувшегося с ней молодого человека в теплой рубашке в клетке. Он, как и прежде, стоял возле колонны, но теперь все внимание его маленьких жестких глаз было устремлено сквозь разъезжающееся стекло на миниатюрную фигурку женщины, разрывающей своей скоростью вестибюль клиники.

Лифты оказались ровно там, где и указала им девушка, и Кывылджим с такой силой ударила по стальной кнопке вызова, что стоящие рядом несколько человек перевели взгляд в пол, бегая глазами, а кнопка отозвалась скрипучим возмущением, загоревшись даже не с первого раза.

- Кывылджим, - голос профессора прозвучал тише обычного, почти вкрадчиво. Он встал рядом с ней, плечом к плечу, слегка отгораживая от очереди у лифта, и наклонился ближе. - Кнопка не виновата. Хочешь ударить... - он чуть склонил голову, не отводя взгляда, - ...бей меня..

Скорость, с которой Кывылджим повернулась в его сторону, была подобна скорости метеора, отчего слаженные волосы Кывылджим, покоящиеся на плечах ровно до этой минуты, хлестнули Омера по щекам с разницей от ладони лишь в силе приложения. И госпожа прокурор состроила на лице надменное нахальное выражение, видя, как волосы, вспыхнувшие в свете ламп, огненным полотном прошлись по лицу мило улыбающегося мужчины. Кажется, ее тело действовало раньше мысли — и ей это нравилось.

- Я бью только вышестоящих по должности мужчин, Омер, - ровным тоном сказала она, отмечая, как открываются двери лифта.

И шагнула в него первая, оставляя профессора в неслабом разоруженном состоянии, взирающего на нее исподлобья и подергивающего бровями одновременно со скулами, пока остальные посетители, толкая его за плечи, протискивались в прибывший большой лифт. Омеру лишь оставалось войти последним, прижимаясь в грудь какого-то старика. Потому как подъемников было всего два, этажей в несколько раз больше, и вторая кабина, судя по светящемуся наверху табло, указывала на самый последний этаж больницы Бируни.

Двери плавно закрылись, едва не прижимая кончик дорого пальто профессора, отчего он еще сильнее прижался к временному столпотворению позади себя. Кабина тронулась, оставляя их в подвешенном в прямом и переносном смысле состоянии, воздвигая между ними стену из присутствующих ароматов: от тяжелых женских духов, легкого мужского парфюма, до стойкого запаха пота, исходящего от тучного мужчины рядом с Омером. Он был настолько объемным, что перекрыл любой вид на стоящую позади женщину, и профессору оставалось довольствоваться лишь ароматом на кончике носа – легким, невесомым, но так ощутимо его волнующем, даже сквозь множественные завесы.

Кнопка указала на шестой этаж, легкий перезвон возвестил о том, что их временное заключение закончилось, и профессора буквально вытолкнул на этаж тот самый большой мужчина, покряхтывая от нерасторопности Омера, и смачно цокая в воздух. Профессор услышал и смешок, следующий дальше, исходящий от Кывылджим, которая неведомым образом успела снять пальто, и теперь осталась в легкой черной блузе, с шелковым шарфом, который лишь подчеркнул изгиб ее длинной шеи. А Омера так и совсем приковало вниманием к этой детали, несмотря на то, как облегала блузка фигуру госпожи прокурора. Как будто шарф служил своеобразным ошейником, ни много ни мало, выдавая тайные желания женщины, которая не умела подчиняться.

Продолжая пребывать в растерянном, и даже гневном состоянии, как только Кывылджим с ехидной ухмылкой проследовала в сторону длинного больничного коридора, Омер потянул за воротник черной водолазки, освобождая себе дыхание, и услышал хруст рвущихся ниток – до того яростен был его жест. А может ему вообще стоило отказаться от любимой детали гардероба, которые Леман в свое время накупила ему целое множество, и он, следуя остаткам почтенной памяти, до сих пор продолжал носить подобные на себе? По крайне мере, эту он точно выкинет сегодняшним вечером, потому что в подмышках она буквально прилипла к нему, вместе с разъяренным желанием во что бы то ни стало обуздать норов женщины. Ведь ее вечное желание соревноваться пробуждали в мягком обычно человеке самое унизительное мужское поведение.

Он оглянулся вслед удаляющейся госпожи прокурора, окидывая взглядом абсолютно невзрачный больничный коридор, ничем не отличающийся от сотни таких же, какие он видел до этого времени. А лучше бы не видел их вовсе, ибо в эту минуту настойчивое воспоминание закатанных в рукавов и мощных рук приземистого Эртугрул бея, на руках несущего его сына, возникло перед ним, как черт, выскочивший из табакерки, чтобы еще больше погрузить его в свое мрачное состояние. Наверное, этого он не забудет никогда, всегда с оглядкой действуя в своей будущей жизни на то, что было для него многим дороже собственных желаний – возможность видеть сына, а теперь уже сыновей, счастливыми. Как и многие в его стране мужчины, он не избежал этого повсеместного чувства гордости за рождение мальчика, изменившее его жизни в повороте на 180 градусов, и в какой-то момент понимая, что семья без продолжения не имела никакого смысла.

Прогоняя пришедшее к нему видение, Омер тронулся вслед за Кывылджим, попутно разглядывая номера кабинетов, судя по названию на стойке администрации, кардиологического отделения больницы. На каждой из металлических прямоугольных таблиц значилось имя и должность доктора, и Омер отдал должное полной укомплектованности отделения, пользующегося большим спросом в последние годы в стране, да и во всем мире: смертность от сердечно-сосудистых заболеваний до сих пор находилась в топе причин летальных исходов и, возможно, доктор Фуран был не так уж не прав, посвящая свою профессиональную карьеру выбранному направлению.

Госпожа прокурор уже остановилась у следующего, что он проходил, кабинета, и с привычным ей сарказмом, сегодня изобилующем, смотрела на Омера, весьма небыстрой походкой направляющегося к ней. Это вечное издевательство никуда не спешащего мужчины доводило ее до звучных коликов, когда она привыкшая к бешенному ритму жизни всегда и везде спешила. Иначе ей было нельзя – ждать ее никто не собирался, защиты не было, а вот на пятки серьезно наступали, да еще и лица противоположного пола.

- Это здесь, Кывылджим? – уточник Омер, поравнявшись с ней. – Кабинет 605, можем входить.

Он постучал в дверь, не так, как хотелось бы Кывылджим, а аккуратно, с уважением, перекидывая пальто с одной руки на другую, и только после того, как внутри раздалось «входите», решил открыть дверь в кабинет. После чего указал женщине головой на ее пальто, пояс которого она теребила в руке, словно факир, усмиряющий непослушную змею:

- Может, я возьму, Кывылджим? От него скоро ничего не останется, - разулыбался Омер, пытаясь хоть немного снизить градус накаленной между ними ситуации.

- Не утруждайся, - резко отрезала она, проходя внутрь кабинета, который он открыл перед ней.

Внутри было сумрачно. Несмотря на обилие солнечного света, проникающего через полуприкрытые жалюзи на двух больших окнах, кабинет был явно спрятан от внешнего воздействия и шумов. Судя по всему, рабочий день был в полном разгаре, и человек, сидящий перед ними, только что отпустил очередного пациента – в углу все еще горел аппарат узи, с острыми углами волн на экране, похожими на звуковые дорожки на записи бита. Высокий мужчина, с заметно редеющими волосами и неброской внешностью – ничего особенного, кроме редкой, уже седой щетины, в нем не было примечательного, а темные глаза, в условиях находящего мрака и вовсе казались двумя безжизненными усталыми камушками, поднялся им навстречу, протягивая руку Омеру.

- Доктор Четин Озчелик, - представился он, начиная с рукопожатия профессору, и лишь потом протягивая руку Кывылджим, что крайне ее возмутило.

Однако виду она предпочла не подать: и так было ясно, что это еще один узколобый представитель мужского турецкого общества, когда даже должностное положение женщины не дают ей право на первенство. Но такая реакция не ускользнула от Омера, и он, опускаясь в кресло перед пластиковым белым столом, укладывая пальто на колени, в точности, как и Кывылджим, поигрывал губами, то стягивая их перед собой, то растягивая в улыбке – до того было смешно наблюдать сегодняшнее намеренное самоутверждение женщины.

В остальном он обвел взглядом все пространство безликого кабинета, желая удержать в памяти как можно больше деталей, ровно, как и недавно замененную таблицу с именем, что он увидел при входе: шурупы были выкручены, а старые дырки подмазаны разнящейся с цветом матовых сливочных стен коридора, штукатуркой. Имя и фамилия нового заведующего кардиологическим отделением, что теперь значилось черными буквами на прямоугольном металле, было чуть больше, чем у его предыдущего хозяина. И в целом, кабинет не мог рассказать о его предыдущем хозяине ничего нового, что можно было сказать о каком-либо ином враче, ежедневно приходящем на свое законное место. Закрытые окна не позволяли с точностью улавливать малейшую смену эмоций на лице человека, сидящего перед ними, но Омер обратил внимание, что прежде, чем принять их у себя, доктор пил воду, и несколько капель остались между ним и пластиковым стаканом, стоящем на краю угла, образуя два влажных бугорка, растекшихся от спешки.

Как раз эти два свидетельства застанного врасплох человека рано седеющий мужчина, сейчас смахивал двумя пальцами, уставившись на них так внимательно, будто вглядывался в линию кардиограммы на бегущей бумажной полоске. Что-то в этих его слегка замешканных движениях выдавало нерасторопного, и пугающегося человека, на которого стоило лишь надавить и он смог бы рассказать всю нелицеприятную правду о том, кого знал или о ком слышал.

- Профессор Омер Унал, - ответил профессор кивком головы, располагаясь на мягком стуле более основательно, - а это прокурор госпожа Арслан.

- Прокурор? -недоуменно повернул в ее сторону голову доктор. – Честно говоря, я теряюсь в догадках с тех пор, как Аслы передала, что меня хотят видеть представители прокуратуры. Никак не понимаю, где и как я мог нарушить закон.

- А есть поводы? – самодовольно хмыкнула Кывылджим, когда мужчина перед ней сам сдал ей бразды правления в руки, и кидая быстрый злорадный взгляд на Омера.

- Нет, никаких поводов, - слишком поспешно ответил господин Озчелик. – Просто никогда не приходилось общаться с прокурорами.

- Поздравляю Вас, господин Озчелик, считайте Вам повезло с первым разом, - надменно рассмеялась Кывылджим, перекидывая ногу на ногу, и снова повела глазами в сторону профессора. – Вызов в прокуратуру проходит куда трепетней для сердца, - она кивком головы указала на горящий монитор узи аппарата. – Иногда приходится прибегать даже к помощи аппаратов.

Покашливание Омера, поправляющего воротник своей черной водолазки оказало на нее противоположный эффект тому, что он пытался усмирить. Напротив, изучая глазами их оказавшийся одноцветным облик, как одноименная команда из фильма, она лишь дрогнула одними ресницами, выказывая рвущийся наружу огонь. А для профессора стало очевидным, что госпожа прокурор не собирается уступать своему разъяренному характеру, снабжающему ее ироничную речь максимальным топливом.

- Итак, господин Озчевик, - начала Кывылджим. – Оставим на время Вашу скромную фигуру в покое. Мы здесь для того, чтобы задать несколько вопросов о докторе Фуране Авджи. Он настолько неуловим, что хотелось бы вызвать его официально, однако.., - налившиеся медью глаза Кывылджим, вновь скользнули по Омеру, - предварительно, мы хотели бы пообщаться с его коллегами. Не так ли, господин Унал?

- Несомненно, госпожа прокурор, - отозвался профессор, соприкасаясь с ней жгучим прямым взглядом. – Господин Озчевик, как давно Вы работаете с доктором Фураном?

- Уточните, пожалуйста, официальный ли это допрос?

Господин Озчевик намеренно повернулся в сторону профессора, словно соприкасаться взором с прокурором Арслан ему было чуждо, и оттянул петлицу галстука худыми пальцами, вместе с ним расстегивая и верхнюю пуговицу белого халата. Уж слишком сильно он чувствовал запечатанную внутри женщину агрессивную энергию, от которой хотелось убежать в сторону довольно приятно выглядевшего мужчины, располагающего своей улыбкой. Ведь, как только он начинал смотреть в сторону госпожи прокурора, на ум приходили весьма скользкие вещи, как минимум, пришедший ему вчера вечером перевод с частного счета, с загадочным словом «спасибо». Мужчина сжал перед собой немного вздрагивающие пальцы, укладывая руки на стол и несколько озабоченно улыбнулся в сторону профессора, продолжая игнорировать женщину, сидящую перед ним. У него никак не получалось выдавить из себя необходимую для общения легкость, которую он всегда испытывал с пациентами на приеме. И даже покровительственный тон, обычно им применяемый, канул в небытие вместе с озвученными статусами людей перед ним.

- Нет, господин Озчевик, не официальный, - пояснил Омер, неловко посматривая на реакцию своей спутницы. – Считайте это дружеским визитом. В ином случае, как сказала госпожа прокурор, вы бы получили письменное уведомление с официальным распоряжением даты и времени прибытия в прокуратуру, - продолжил он, начиная игру с Кывылджим в одной команде. – Так как давно Вы работает здесь, в том числе и с доктором Фураном?

- Около пятнадцати лет, господин профессор. Я пришел сюда за год до того, как Фуран устроился в Бируни, и еще лет семь прошло до того, как он стал заведующим отделением.

- И Вас это не смутило? – вторглась Кывылджим в его речь.

- Что именно, госпожа прокурор? – мужчина оторвал глаза от Омера, лишь на долю секунду переводя их в сторону женщины, и поправил лежащую перед ним ручку, проходясь пальцами по ее корпусу.

- Что Вы пришли раньше, а заведующим отделением назначили доктора Авджи? – уточнила Кывылджим.

- Нет, госпожа прокурор. Почему меня должно было смутить это? Фуран всегда был достоин этого назначения: Вы наверняка изучали его биографию, у него несколько ученых степеней в области кардиологии. И я не знаю другого такого человека, который бы столь скрупулезно относился бы с к своей деятельности, радея за каждого пациента.

- Настолько боится врачебной ошибки? – ехидно озвучила Кывылджим, и снова услышала тихое покашливание Омера, смотревшего на нее уже чуть более пристально и жестко, чем изучал ее перед входом в больницу.

- Нет, госпожа прокурор. Он, действительно, тот врач, который вкладывает в пациентов всю душу. Кроме того, он никогда не прекращал своих исследований и разработок. Я бы даже сказал, он грезил создать препарат, ускоряющий регенерацию миокарда после инфаркта. После того, как они с Адлетом Кайя разошлись во мнениях, кажется, во введении синтетического пептида детям, у него как будто бы и возникла эта навязчивая идея – создать что-то определенно новое, чтобы обеспечить прорыв в сфере фармакологии для лечения рефрактерной сердечной недостаточности.

- Как вы сказали...? С Адлетом Кайя?.. – подрагивая голосом, сбиваясь спросила Кывылджим.

Пространство вокруг нее внезапно стало набирать скорость и кружиться, сужаясь до самых ее мочек, так, что она прямо почувствовала, как до ее ушей дотронулся хладный воздух, несмотря на тепло внутри кабинета, и они покрылись, судя по ощущению, настоящим инеем. Глаза Кывылджим, расширившись, метнулись в сторону Омера, цепляясь за него на инстинктах как за спасательный жилет, хотя он и не знал ничего о имени, которое так ее поразило. И профессор сиюсекундно ответил ей сбирающим ее нервные окончания взглядом, подхватывая ее замешательство и обращая его в уверенность.

Как могло получиться, что, идя сюда с целью отыскать наглого подонка, она вдруг обнаружила связь с отобранным у нее главным прокурором, делом? Да еще и связанным с препаратом, который, вероятно, был причиной смерти девушек? И почему Аяз так настойчиво советовал ей отказаться от дальнейшего расследования? Каким образом вообще были спутаны эти два имени Адлета и Фурана?

Вопросы накатывали на нее вместе с внезапной тошнотой от грядущего настигающего ее состояния страха, когда сомнения в самом, пожалуй, преданном и честном человеке, которого она до сих пор знала, вдруг локализовались в двух именах, связанных между собою. И Кывылджим с округлившимися зрачками, словно только что приняла ударную дозу миорелаксантов, и приоткрытым ртом всмотрелась в сидящего перед ней профессора. Он уже наклонил к ней свой корпус, наблюдая за каждым ее проявление с внимательностью маниакальной личности, и в данную минуту, не на шутку взволнованный ее опешившим состоянием, откинув пальто на подлокотник, положил руку ей на колено, бережно дотрагиваясь до раскаленной ознобом кожи. Отчего Кывылджим вздрогнула так, будто увидела перед собой приведение.

- Кывылджим? Все в порядке?

Нет, черт возьми, с ней было не все в порядке, потому что внутри нее с нарастающей, словно на трассе скоростью, множились подозрения в двух окружающих ее мужчинах. И Аяз и Омер что-то от нее скрывали, а она никак не могла ухватить эту ниточку, понимая только одно – все они, и жена главного прокурора, и брат Омера, и они сами были как-то связаны друг между другом, а еще имели отношение ко всему, что творилось вокруг. Безотчетный страх снова оказаться преданной любимым человеком - вот что сковало ее тело в эту минуту, когда ее спина задеревенела вместе с руками, а ноги оказались невесомыми и ватными, несмотря на то, что уже минуту, как Омер взял ее ладони в свои теплые руки, соединяя их между собой, и проходясь по ним массажными согревающими движениями.

Комната медленно продолжала уплывать от Кывылджим и ее глаза нашли пластиковый стакан на столе доктора Четина, а язык провел по высохшим губам – настолько сильна была в этот момент жажда. Она обвела одними глазами весь погруженный в полутьму кабинет, пытаясь обнаружить кулер и понимая безуспешность своих попыток, не чувствуя даже, что Омер дрогнул, выпуская ее руки из своих, и моментально поднимаясь с места.

- Господин Озчелик, где я могу налить воды? - обратился он к мужчине, который хмурился, теперь недоумевая, почему прервался его ответ, и что вызвало побледнение у женщины напротив.

- Кулер стоит возле кабинета, господин профессор, - указал он. – Госпожа прокурор? Я, конечно, не доктор Фуран, но с вами все в порядке? У Вас довольно бледный вид.

- Все..все в порядке, - заикаясь произнесла Кывылджим, и тут же обратилась к Омеру, успевая задержать его перед выходом из кабинета: - Спасибо, господин Унал, я обойдусь без воды.

Она так настойчиво посмотрела на профессора, который уже стоял в проеме открытой двери, намереваясь исполнить ее внутреннее желание, что Омеру не оставалось ничего иного, как развернуться под ее молящим взглядом и вернуться на место, прикрывая за собой дверь.

Чем была вызвано странное состояние Кывылджим, он пока не понимал, но, судя по ее виду, все ее нахальство сдуло вместе с произнесенными словами мужчины, оставляя растерянность, которую ему предстояло перекрыть. Не отзываться на любую ее реакцию - с какого-то момента стало для него невозможным. А потому, язвила она – язвил и он, как бы ни старался проваливать колкие как кактус шуточки, волновалась она - он готов был тут же устранить причину ее волнения, сердилась она – выходил из себя он, словно отражение самого себя в зеркале. Подобное он еще никогда, пожалуй, и не чувствовал ранее: чувство ее независимости, желание противостоять и одновременной потребности в привилегированной, только ему выданной, защите пробуждало в нем за секунды какие-то животные порывы, мало им самим понимаемые. Словно нервные окончания, еще до того, как мы обжигаем палец, за эту мельчайшую долю секунды, уже чувствуют боль, и конечность дергается раньше, чем огонь к ней прикоснется.

- Вы упомянули имя Адлета Кайя, господин Озчевик, - обретая голос, взяла слово Кывылджим. – Они с доктором Фураном друзья? Коллеги?

- Ни то, ни другое, - изрек мужчина, который теперь, видя растерянность госпожи прокурора потерял интерес к профессору, и смотрел прямо на нее, не стесняясь проходиться по женщине осмелевшим взглядом. – Они вынужденные коллеги. Адлет работал в больнице до того, как сюда пришел Фуран. В остальном ходили слухи, что они вместе работали над каким-то научным проектом на коммерческой основе, но, кажется, не сошлись в целевой программе, и были вынуждены прекратить исследования. Здесь, увы, я не подскажу Вам больше, поскольку только начинал работать с этой клинике. Последний раз я видел Адлета на похоронах Дефне, он пришел выразить Фурану соболезнования.

Видимо, черед удивляться перешел как зараза Омеру. Ибо в эту минуту уже в его голове за секунду возникла, как в стоп-кадре кинофильма, небольшая фотография девушки с золотыми под стать дневному солнцу волосами, размещенная в вестибюле юридического факультета, с несколькими строками в стихотворной форме, и скромным именем Дефне Авджи, а ниже – обозначенными датами жизни. И следом в голове возникли нашептывающие звуки «как жаль», «она была умницей», проходясь внутри слухового прохода как подрагивающий язычок змеи – наполняя его ядовитым веществом.

Этого просто не могло быть. Или могло?

Он никогда не верил в совпадения. Каждое из них являлось закономерной последовательностью кем-либо и выстроенных цепочек событий, где каждое действие рождало выбор дороги, по которому они будут развиваться. И если сейчас, его рвущийся изнутри вопрос окажется подтверждением того, что он не желал, до спазма в пищеводе услышать, то профессору предстоит заново пересмотреть все жизненные ориентиры. Которые из него выбивал каждый факт, всплывающий в этом деле.

- Соболезнования? – прокашливаясь, устремил на его взгляд Омер. – Кто это...эта Дефне?

- А Вы не знаете? – доктор Четин посмотрел на профессора из-под сведенных бровей. Мгновенно приосаниваясь, словно собираясь поведать что-то из ряда вон. – Это его дочка. Невероятная была красавица, совершила самоубийство, представляете? На самом деле, в прессе не освещался этот факт, это и было-то семь лет назад. Девочка была очень талантлива, заканчивала юридический факультет университета Бильги, с отличием.

Давая волю своему истинному внутри, все же правильно рассмотренному Омером, доктор Четин подобрал рукава своего халата, потирая от предвкушения сплетни руки, и даже наклонился, устраивая щуплую грудь на столе, будто бы желая сохранить секрет в тайне. Ибо то, во что он собирался посвятить мужчину и женщину, столь резонировало с его потребностью отвести от себя любое внимание, сколь приятно ему было, все же немного сбить спесь с держащегося особняком Фурана. По большому счету, он ему никогда и не нравился особо. За те пятнадцать лет, что они провели на одной территории, он так и не смог узнать его ближе – тот не ходил на вечеринки, презирая их бессвязное завершение, ненавидел шумные посиделки, а если и оказывался на них – многозначительно держал язык за зубами, все время утыкаясь в телефон, где постоянно что-то рассчитывал в химических формулах.

- Поговаривали, что она убила себя из-за неразделенной любви к какому-то богатому профессору или даже ректору. Просто в один момент он вернулся домой, а Дефне наглоталась таблеток прямо у себя в комнате. Я, кстати, ее хорошо помню. У Фурана и жена-то долго не прожила, умерла еще когда дети были малышами, он вечно находился в поиске нормальной няни для них, и часто брал их с собой сюда, чем вызывал вопросы у руководства.

Молчание само собой повисло в кабинете, где только аппарат узи моргнул недовольно, не издавая ни звука, как и все оказавшиеся внутри люди. Моргнул и погас, погружая и без того полутемное помещение, в остатки исполосованного редким светом из жалюзи бытия.

Растрепанный взгляд Кывылджим, обсасывающей внутри себя иные знания, вылетевшие к ней по причине ядовитости сидящего перед ней медика, встретился с себе подобным, только в лице обескураженного последними словами господина Озчелика профессора. Вот уж поистине, команда в черном с успехом отработала середину своего рабочего дня, чувствуя, как закрутился, всего от одной фразы, вокруг них жизненный круговорот предопределенности кем-то созданной.

И только лишь доктор, наконец, почувствовал себя в своей тарелке, да так, что откинулся затылком на свое офисное кресло с изогнутой спинкой, и попытался пристроить руки на животе, которого не было. Худоба была его спутником, как бы он ни старался набрать на грамм веса, в течение многих лет у него не получалось, и удивительным образом, он почему-то отмечал странность ситуаций, когда пухлым врачам пациент верил гораздо больше, чем ему – кардиологу с двадцатилетнем стажем, выполнившим ни одну сложнейшую операцию. Видимо, таков был человеческий мозг – там, где было видно невооруженным глазом удовлетворение от жизни, тут же появлялось доверие.

- Омер? – начала Кывылджим, рассматривая его своими большими глазами, вся спесь которой в этом кабинете растаяла вместе с погасшим экраном, но червоточинка изумления от слов «юридический факультет» все же прокатилась по ее осоловелому состоянию. Слишком много было совпадений, слишком. – Ты ведь преподавал в Бильги в это время? Ты...ТЫ знал об этом случае с Дефне?

Профессор медлил. Прислонив руку ко рту, проходясь пальцами по щетине, он внутри себя собирал осколки пазла, которые опять вели к нему самому, и видел, с каким подозрением во взгляде смотрит на него женщина напротив. Скрывать эмоции и чувства Кывылджим не умела. Может, именно это в ней и восхищала его больше всего – эта прямота, это открытое противостояние на пике откровенности – были гораздо честнее всех, кто скрывался под масками, в том числе и он сам.

- Да, Кывылджим, - отрывая руку от губ, ответил он прямо. – Но я никак не думал, что эта девушка связана с доктором Фураном. Дефне, действительно, была талантливой студенткой, я, кажется, вел у нее пару семинаров, но слышал много хорошего о ней от Альпа Шимшека, ректора Бильги. Когда нам сообщили о ее смерти, многие на факультете были расстроены, девочка и впрямь была дорога многим своим сокурсникам. Но я не был на похоронах, не знал ничего из фактов ее биографии, а с Альпом на эту тему мы вообще не говорили. К тому же это было за два года от...

Тут Омеру пришлось сомкнуть губы, ибо он всем телом почувствовал, как подался вперед сидящий за столом доктор, а колесики его кресла в тишине, нарушаемой лишь его голосом, проехались по кафельной плитке, уложенной в шахматном порядке: чередую белые и голубые полосы. Любопытство доктора, очевидно, желающего оказаться в центре еще одной из сплетен, не должно было быть удовлетворено, поэтому Омер кивнул Кывылджим одними глазами, указывая бегло на дверь, и постарался придать своему тону как можно более невыразительный характер, хотя самого давно разрывало на части. Ему срочно нужно было обсудить, что только что произошло с Кывылджим и ним в этом кабинете, где всего два оброненных имени повергли обоих профессионалов в полный раздрай.

- Господин Четин, - обратился Омер к врачу, - нам известно, что господин Фуран назначен главврачом нового Кардиологического Центра – НИИ, открытом при поддержке здравоохранения на базе Вашей больницы. И пока мы бы не хотели вызывать ни его, ни Вас, - здесь он настоятельно сделал акцент, припугивая явно скрывающего мелкие шалости человека, - в прокуратуру. Не могли бы Вы подсказать нам, как можно увидеть доктора Фурана вне официальных стен?

- Конечно, господин Унал. В субботу состоится торжественное открытие НИИ, где доктор Фуран вместе с замминистром здравоохранения госпожой Шахин будут произносить торжественную речь. Вполне вероятно, Вы могли бы посетить этот светский раут.

И снова Кывылджим перебросилась немым согласием с Омером, содержащим в себе явное понимание друг друга. На какое-то мгновение они снова были одной командой, с одного только взгляда понимающего ход мыслей партнера, выкидывая вон все свои разногласия и подтекст любых возможных между ними иных отношений. Дело было серьезным, и ни ей ни профессору, судя по выражению их лиц – пораженных и сосредоточенных одной идеей, не хотелось прерывать ход мыслительных процессов новыми препирательствами.

- Спасибо за информацию, господин Четин, - продолжила за Омера Кывылджим, поднимаясь с кресла: ей так же, как и Омеру не терпелось поделиться с ним всем, что было в ней сосредоточено. – Вы, действительно, оказали нам большую помощь. Всего хорошего и доброго рабочего дня.

На этих ее словах мужчины одновременно встали со своих кресле, подавая друг другу руки в прощании, и теперь уже доктор Озчелик начал с Кывылджим: то ли ему хотелось как можно быстрее распрощаться с госпожой прокурором, то ли ее нарочитая ироничная заносчивость, уступив место нормальному человеческому общению, подействовала на мужчину гораздо сильнее. И они, с благодарностью кивая господину Четину, покинули кабинет, оставляя его теряться в догадках относительно оборванной Омером фразы. ***

Оказавшись за дверью, коридор ослепил обоих вспышкой ярчайшего света, и они на несколько минут, моргая глазами в едином ритме, почувствовали себя кротами, увидевшими свет божий. И пока Кывылджим продолжала бороться с черными мушками в своих янтарных глазах, Омер уже, подхватил ее за локоть, принимая ее пальто на свое предплечье, и настойчиво повлек за собой, подальше от, как ему показалось (а чутью он привык доверять), ушей, которыми были щедро награждены эти стены. Как раз об этом вокруг все просто кричало, пока он широкими шагами увлекал ее в сторону, им вслед настороженно смотрело насколько пар глаз медицинского персонала, слушая как неровно стучат каблуки госпожи прокурора совершенно не в такт с нервозной поступью мужчины.

- Омер! – возмутилась Кывылджим, но тем не менее следуя за ним, слегка запинаясь острыми носами туфель, так как поверхность плитки была вовсе не скользкой, а наоборот, прилипала к ее подошвам. - Куда ты меня тащишь?!

- Давай-ка отойдем, немного от этих кабинетов, Кывылджим, - процедил Омер, который был максимально сосредоточен, - и ты поделишься со мной, почему тебе так понадобилась вода в кабинете доктора Четина. Есть что-то, чего я не знаю, не так ли, Кывылджим?

Он одновременно выпустил ее локоть, краем глаза понимая, что они остановились возле небольшого закутка у лифта, и даже скрылись за весомыми зарослями взращенной огромной драцены, стоявшей нараскорячку почти посреди небольшой лифтовой площадки. И с настойчивым вопросом посмотрел на нее, мгновенно обретшую свой прежний цвет лица, и всколыхнувшей зачатки разгорающихся огней глубоко в глазах.

Нет, этой женщине, определенно не подходило общение на любой претензии, она мгновенно обрастала тысячей горящих стрел, как файермэн, готовая выпустить их в собеседника при первой возможности. Но, кажется, терпение у Омера тоже имело свойство заканчиваться. Тем более, когда на прочность испытывала его она – та, что стояла перед ним, усиленно дыша, а тонкий шелковый пояс вокруг шеи будоражил вставшие волоски на его коже. Кажется, он даже услышал этот легкий хруст, когда она движением головы откинула взмокшие волосы назад, а лаконичная лоснящаяся деталь сдвинулась вокруг матовой немного вспотевшей кожи на несколько миллиметров.

- А я, Омер? – с мгновенным вызовом уставилась на него Кывылджим и тут же оттянула шарф, мешающий ее свободному дыханию, оголив нежный участок шеи.

- Что ты? – не понял ее профессор.

- А чего не знаю?! А?! Почему упоминание о Дефне вызвало у тебя такую бурю эмоций, а, профессор? И опять юридический факультет, не находишь странным?! Что связывает тебя и всех этих девушек?! Почему маньяк так целенаправленно обращается к тебе?!

Нарастающее негодование, едва ли не полностью устранившееся в кабинете, теперь с новой силой выходило наружу, словно в темноте помещения она ненароком забыла обо всем, что происходило с ними за последние недели, погружаясь в умиротворенный приправленный полумраком сон. Тогда как резкий свет настенных светильников вывел ее из забытья и размышлений о природе человеческого предательства, вновь заставляя вспомнить свое живущее в ней раздражение на мужчину.

Кывылджим даже расставила ноги на ширину своих хрупких плеч, давая себе дополнительную опору в негласной борьбе, которую только что ему объявила, продолжая обжигать его раскалённым взглядом. В конце концов, не одну ее в этом кабинете постиг обух, ударивший по голове, и она была не полной дурой, чтобы не заметить взволнованной реакции Омера на упоминание девушки. И даже больше – как имя Адлета вызвало ее сомнения в честности Аяза, так вызывали у нее буйство подозрений и кольцо бывшей жены Омера, и связь предыдущих жертв с юридическим факультетом, на котором он преподавал, и настойчивое обращение убийцы к самому профессору.

Что-то не складывалось у нее, привыкшую решать головоломки на раз два, теперь. Головоломка не поддавалась — впервые в жизни. И причина была в них двоих. Она подпустила их слишком близко — и теперь не могла отличить правду от лжи. У этих мужчин было больше тайн, чем она только могла подумать, а выяснять она была не в состоянии.

- Да, Кывылджим, я нахожу это странным! - вдруг повысил голос Омер, которого и самого раздирали внутри совсем не хилые сомнения.

Он стоял напротив, возвышаясь на ней большой горой над хрупкой красивой долиной, подкидывая от раздражения, которое передалось ему от Кывылджим, оба пальто, и в данную минуту активно жестикулировал руками. И госпоже прокурору вдруг почудился тот самый мужчина, коим он стал на вечеринке у Эмре – не прежний мягкий, податливый, насмешливый, а горячий и буйствующий. Тело откликнулось прежде головы тем, как прокатилась по ней захлестнувшая ее волна странного возбуждения – упоительно было видеть впереди себя не спокойного профессора Унала, а выходящего из себя господина Омера. Ей пришлось опустить глаза в пол, скрывая плутоватую улыбку наслаждения – ведь видеть, как этот мужчина терял способность управлять своими эмоциями было ни с чем не сравнимо - ощущение контроля, которое она жаждала, наконец, получить полностью.

– И, если ты хочешь знать, меня самого волнует вопрос, почему снова юридический факультет! – железным тоном продолжил он.

Для убедительности он вдруг рванул оба их пальто резким движением руки в сторону. Бурая и черная ткань врезались в хрупкий тонкий ствол дерева, и несколько длинных листьев плавно опустились вниз, в еще влажную землю, от которой шел тот самый землянистый запах, что так приятен своей свежестью. А внимательная медсестричка, со взглядом истинной хищницы, как по команде устремила взгляд в их сторону, проверяя мужчину, вроде бы и выглядевшего утонченно и интеллигентно, на адекватность. Ведь ей хорошо было известно, что именно среди таких тихих омутов и находились те самые черти.

- Теперь у Фурана есть мотив, - заключила Кывылджим, поведя губами из стороны в сторону. – Что, если он решил таким образом отомстить за свою дочку? Что это за история с влюбленностью в профессора, Омер? Ты что-то об этом знаешь?

- Ничего, Кывылджим. Я могу лишь расспросить об этом Альпа, своего друга, без официального вызова, Кывылджим, - настоятельно усилил ударение он.

- Да уж будь добр. Если у дочери была причина покончить с собой, значит и у отца могла быть причина обозлиться на всех вас – тех, кто работал на факультете, поэтому и те первые жертвы были девочки с вашего курса. К тому же Фуран - кардиолог, препарат Bactrocor он вполне мог раздобыть или же...

Догадка, как меч, мгновенно пронзила ее тело, так, что женщина ухватилась за Омера как раз в том месте, где он держал оба их пальто, в порыве вспыхнувшей в глазах мысли. Лифт возле них бряцнул колокольным звоночком, открывая двери, и наружу вышли несколько мужчин, весело переговариваясь друг с другом, почти не взглянув на странную пару, застывшую в своих догадках возле объемного горшка с зеленым высоким растением, и тут же бойким шагом направились вдоль по коридору.А Омер вместо того, чтобы проводить их глазами, все еще смотрел, как Кывылджим вцепляется в его руку, потому что понимал, что в эту минуту в ней говорил не только ее разум. Понимал, и приходил от этого в дичайшее замешательство – движение их тел больше не поддавались их логике, и они зеркалили друг друга, как могли зеркалить только две идентичности.

- Или же он сам его произвел, - закончил за нее Омер, взгляд которого приковало к руке его державшей. – Этот вывод напрашивается, Кывылджим. Сегодня утром я изучал информацию по этому доктору Фурану и выслал тебе на почту. В 2009 году он спешно прекратил свои научные разработки тестированию экспериментального кардиопротектора, разрывая отношения с университетом Мармара, где осуществлял лабораторные исследования. Мне показалось это странным, не знаю, почему, но мне кажется, Фуран не так чист, как можно о нем подумать. Я уже попросил Беркера разузнать чуть больше информации об этих его проектах.

- Господина Беркера? При чем тут судья из Берлина? – изумилась Кывылджим.

- По 2008 год Беркер был прокурором здесь, в Стамбуле. Я никогда не спрашивал, что произошло и почему он вдруг принял решение уехать в Германию, но знаю, что он вел дело в тот момент о незаконной деятельности фармацевтических лабораторий. Возможно, он что-то знает об этом.

- Хочешь сказать, что Фуран имеет отношение к нелегальному производству препаратов? Тогда вполне вероятен и тот факт, что под компанией Farmrose существует такая лаборатория, и производство Bactrocor их рук дело...Что это за история у господина Беркера в Германии, ведь там же тоже фигурировала эта компания?

- Все верно, Кывылджим. Беркер был судьейв деле, где ответчиком была Farmrose. Насколько я знаю, препарат был выдан нескольким больницам Германии – в Берлине, Мюнхене, Линдау, Бремене, где произошли летальные случаи. Все указывало, что остановку сердца вызвал именно Batrocor, но прокурор по какой-то причине, не смог доказать причастность компании к смертям пациентов – все списали на врачебные ошибки, назначив ответчиком мед персонал клиник. Однако, препарат компания изъяла с рынка, к тому же Беркера в итоге отстранили от судейства. Подробностей я не знаю, так как в этот момент ты вызвала меня в Стамбул, но собираюсь спросить у него в ближайшее время. Официальной причиной стало временное отстранение в связи с обнаружением фактов ненадлежащего исполнения судейских функций.

Кажется, Омер закончил вовремя, потому что двери лифта вновь раздвинулись, выпуская на шестой этаж двух женщин в голубых медицинских костюмах медсестер. В отличие от предыдущих посетителей, занятых друг другом, эти две выполняющие свою работу женщины как раз в недоумении посмотрели в сторону Кывылджим и Омера, все еще остававшихся во власти захватившего их в плен своих листьев цветка. Словно предпочитая видеть на этаже полную стерильность, а не выясняющих какие-то запредельные отношения мужчину и женщину, своим злобным полушепотом, на который они перешли к концу разговора, нарушающих больничную атмосферу.Тонкий темно-зеленый лист проехался по Кывылджим, вынуждая ее трогательно сморщить нос, награждая его символическими тонкими морщинками, и немного приструнить рвущийся наружу ответ профессору, руку которого она отпустила, опасаясь лишних реакций непослушного ей тела.

Ей срочно нужно было переговорить с руководством компании, и узнать, что происходило за стенами ее лабораторий, выяснить всех причастных лиц к производству и разработке этого лекарства, и вообще понять, как крупная фармкомпания могла допустить утечку этого вещества из своей лаборатории. Был ли это чей-то намеренный замысел, и здесь орудовала целая подпольная сеть или же все это было в действительности обычной медицинской ошибкой, а человек, каким-то образом причастный или знающий об этом препарате, имея на руках мотив и мог быть тем самым серийным убийцей?

Ей просто необходимо докопаться до истины, направив запрос в прокуратуру Берлина о возможности ознакомиться с делом, а также поднять старые архивы 2008-2009 лет, о которых ей только что сообщил Омер. И еще выяснить все факты возможного сотрудничества Адлета Кайя и Фурана Авджи, точки их профессионального пересечения.

Незамедлительно, и, пожалуй, не сообщать ничего ни Омеру, ни Аязу.

Ею настолько овладело это приятное, разливающееся по телу, как в прежние времена чувства - когда нюх профессиональной ищейки натыкался на весьма обоснованный след, что Кывылджим даже не заметила, как покраснели ее щеки, как ей снова стал мешать этот глупый шарфик, который она впопыхах напялила утром, желаю придать своему образу строгость, и как Омер сдавленно сглотнул после того, как она оттянула в сторону кусок струящейся ткани, позволяя себе полный вдох.

- Если все, что ты мне сейчас говоришь, имеет место быть, - лихорадочно сказала Кывылджим, затянутая в пучину своего любимого дела, - то и Фуран и Адлет вполне вероятно могли быть связаны с производством этого препарата.

- Адлет? Кто это Адлет? - схватился за вылетевшее из ее рта имя Омер, с упором всматриваясь в Кывылджим. - И почему ты так побледнела, стоило доктору Четину произнести его имя?

- Дело..., - выдержав паузу, начала госпожа прокурор, словно соизмеряя возможность доверить Омеру сомнения в правдивости действий Аяза Шахина, - от дела Адлета Кайя меня отстранил главный прокурор за превышение должностных полномочий, - резко выдохнула она.

- Аяз? Отстранил тебя от дела?

Кажется, глаза Омера заиграли особенным блеском. Он не знал, чему радуется больше: тому, что в этой женщине вдруг заиграли сомнения в его главном сопернике, или тому, что еще один мужчина признал факт ее напористой сущности. Потому, что в том, что Кывылджим вполне могла превысить полномочия, выходя за рамки – он не сомневался. Стоило лишь вспомнить допрос Фатиха, на котором и его и его сына женщина буквально вдавливала в кресла, то ли своим сексуальным видом, то ли своими контратаками с приведением аргументов. К первому он склонялся больше, ибо сейчас во все глаза рассматривал, как шелковая удавка вокруг ее шеи обхватывает ее кожу, требовательно прикасаясь там, где стоило бы прикоснуться ему.Ехидство от ситуации, в котором ему, наконец, проигрывал тот, кто маячил за ее спиной, в его понимании «несвободны», тот, с кем она так опрометчиво оказалась на матче, выразилось в нем продолжительным хмыканьем, не ускользнувшим от ее слуха.

- Что смешного, Омер?! – требовательно заявила она. – Иронизируешь над причиной? А?

- Что ты, Кывылджим, - заверил ее профессор, хотя его самодовольная улыбочка и то, как вальяжно он водрузил руки в карманы, говорила об обратном. – Что это за дело?

- Адлет – врач-онколог, -наконец раскрыла карты Кывылджим. - Был застрелен возле своего дома неким Туфаном Сойканом. Я расследовала это убийство, мне оставалось совсем немного, чтобы добиться от Туфана признательных показаний, но...Аяз забрал у меня это дело, объяснив это неправомерностью моих действий и излишним давлением на подозреваемого. Мотив убийства я так и не успела выяснить.

- Впечатляет, госпожа прокурор. Судя по всему, нам с тобой стоит оказаться на этом званном ужине в честь открытия НИИ, как думаешь? И плотнее заняться этим препаратом, уже совершенно точно ясно, что подонок, оставляющий нам свои подсказки, убивает именно Bactrocor. Иных возможностей выделить яд бушмейстера у него нет, разве что он не специалист в области рептилий.

- Лицензия, которую мы затребовали от Farmrose на Bactrocor отозвана, по заявлению компании. Препарат снят с продажи в Турции, не только в Германии, - мрачно добавила Кывылджим, размышляя. - Независимая экспертиза его займет какое-то время, вчера мы вместе с Нурсемой составили запрос в лабораторию, занимающуюся экспертной независимой оценкой фармацевтики.

- Все сводится к тому, что Farmrose испытывает препарат в своих лабораториях, и в какой-то момент возникает утечка еще непроверенного лекарства.

- Или же имеет место быть нелегальное его распространение, которым мог воспользоваться любой более-менее знающий человек, который разбирается в последствиях его применения. Например, врач -кардиолог.

- Если, Кывылджим, мы с тобой выходим на незаконное производство препарата, которым снабжаются медицинские учреждения, то следом возможен коррупционный скандал...

- Стой!

Кывылджим сама не поняла, как ее рука, взметнувшаяся в воздух, припечаталась к губам профессора, останавливая его на полуслове.

Пауза. Ей нужна была пауза, чтобы подумать. Не о том, какую мягкость и теплоту она ощущала подушечками своих пальцев. Не о том, что женское начало вновь заговорило с ней, стоило только коснуться профессора, словно воспаление мозга. Не о том, что мужчина как по команде подчинился, что она вечно не понимала – как можно не воевать с человеком противоположного пола, а лишь доверять и слушать.

Ей нужна была пауза, как профессионалу.

Мучившее Кывылджим нехорошее, обременяющее ее чувство, всей своей гнилостностью выплывало на поверхность, а внутри него барахталась она вместе с Аязом. Факт его намеренного устранения ее от дела Адлета слишком сильно попахивало душком министерства здравоохранения, за которым стояла его жена. Но эти навязчивые мысли она старательно пыталась отогнать в чуждую ей сторону, потому что не хотела верить, что человек, которому она доверяла свое тело, человек, который обладал могущественными полномочиями, человек, который не раз прикрывал ее весьма шаткое, иной раз, висевшее на кончике профессионального упадка, положение мог оказаться замешанным в денежных и политических махинациях, злоупотребляя своей властью и возможностями.

И пока она купалась в этом болотном, гораздо более вонючем состоянии, которое грозилось ей омерзительностью возможной причастности к подобным махинациям, вокруг нее вдруг обострились окружающие звуки и даже запахи: с металлической тележкой, от которой не слабо несло спиртовыми растворами по коридору пронеслась с совершенно невозмутимым видом медсестра, несколько раз ударили по листам печати, обозначая завершение, снова послышался утробный кашель из дальнего конца коридора, а потом и клацанье замка одной из дверей.Все, что раньше показалось бы ей вполне себе обыденным, теперь вонзилось тысячей звуковых и обонятельных иголок на раздраженное восприятие.

- Кывылджим, - подал голос Омер из-под ее пальцев, и она только сейчас, блуждая глазами по больничному коридору, оторвала их от его губ. – Ты откровенно пугаешь меня сегодня.

Женщине пришлось помотать перед ним раскрытыми ладонями, обозначая нормальность ситуации прежде, чем заговорить, предварительно убедившись, что она нажала на кнопку лифта. Так как ехать домой ей совершенно точно расхотелось, а больше всего, она сейчас мечтала оказаться в своем кабинете, поднимая все имеющиеся у нее ресурсы, в том числе и выдергивая своего секретаря из заслуженного отдыха, который предоставила ей после обеда, чтобы немедленно приступить к поиску фактов непричастности Аяза к любым коррупционным делам.

Именно, непричастности. Ведь иначе и быть не могло?

- Омер, - начала она, немного в полудреме от фактов, которые сновали как бешеные собаки у нее в голове, желающие наброситься все и сразу. – Ты можешь подробнее расспросить Фатиха о том, откуда у него появился этот препарат? Раз уж мы почти стопроцентно уверены, что жертвы были отравлены им. Если ему, действительно, передал его Фуран, то каким образом? И для чего? Может быть, Фатих знает, откуда у Фурана этот препарат и как он с ним связан?

- Спокойнее, Кывылджим.

Омер улыбнулся ей, видя, как разгорелись поисковым блеском истины ее глаза, а потому позволяя себе наконец-то сделать то, что мечтал с тех пор, как увидел на парковке сегодня: провел рукой по ее волосам, отправляя непослушную прядь за ухо, закрывающую от него вид на точеную скулу, подчеркнутую на лице госпожи прокурора естественной краской. Ведь никого, пожалуй, красивее, чем эта женщина, позволяющая себе появляться в прокуратуре без косметики, он, пожалуй, не видел прежде. И лишь краем глаза отмечая, как сновали цифры сверху электрического табло, загораясь недобрым желтым светом, отсчитывая этажи. Прямо сейчас лифт продвигался к ним с третьего, замешкавшись на этой цифре, но колыхнувшаяся, натертая до блеска сталь дверей, сказала ему о том, что кабина тронулась с места, намереваясь заковать их (и он надеялся одних) внутри своего минимализма.

Нехотя, когда все же задержался внутри этого прикосновения на волосах госпожи прокурора, казалось, не замечающей от своих внутренних изысканий этого жеста, он все же продолжил:

– Я обязательно это сделаю, госпожа прокурор. Но ты не хочешь поговорить с Фатихом сама?

Может быть, профессор и имел в виду совершенно другое, но как он мог в эту минуту предугадать, несмотря на все свои знания, что госпоже прокурор оставалось лишь одно мгновение до спускового крючка смеси стыда, злости и...возбуждения? И его последний вопрос, имевший для нее лишь смысл о том, что она до сих пор не принесла молодому человеку извинения, да еще и не объяснилась после идиотской выходки в баре, сдетонировал в ней необычайной мощностью, являя собой картину полного эмоционального взрыва, для которого слова профессора стали последней каплей.

В миг эта кипящая женщина, схватившаяся, сама того не желая, за шелковый пояс вокруг шеи, нервно его одергивая, полностью повернулась к профессору, придвигаясь к нему с напором, совершенно для себя неожиданным. Потому как злость и страсть так близко ходили рядом, что всегда подстегивали друг друга, становясь источником самых необузданных поступков, о которых многим людям приходилось впоследствии сожалеть. Ведь нет ничего более мощного, чем женщина, распаленная самыми низменными эмоциями - провокаторами, толкающими ее благородство в пучину порочности.

- Я. Не могу. Сейчас. Видеть этого человека, - выделяя каждое слово, произнесла она прямо в подбородок Омера, опаляя волоски его щетины своим горячим дыханием.

- Только не говори, что тебе стыдно, Кывылджим...

Зря.

Последнее сказанное им было явно глупостью, сорвавшейся с его языка, повинуясь тому, как близко она от него оказалась. Так близко, что губы, мягкие, со вкусом вишни, которые он помнил нездорово, невозможно, да и не стоило бы ей так делать, прижимались к его подбородку. И горячий воздух ее дыхания сталкивался с порывом прохладного, идущего из щели лифтовой шахты, а Омер в эту минуту не знал, куда ему стоило бы деться – потому что с обоих сторон от него был обрыв: в одном он означал разбиться вдребезги в бетонной коробке, опутанной проводами, в другой – утонуть в немедленном желании, наконец, сорвать это чертов шарф с ее шеи, совершенно ей не идущий, чтобы только его руки могли вот так опутывать ее шею.

Что и говорить, воздержание, которым он себя наградил от этой женщины, плохо на него влияло. Так плохо, что прямо сейчас ему было дурно от ее запаха, и пришлось оглядеться в поиске таблички с весьма понятным обозначением.

Но таковой, он не увидел. Зато приковал и надежно оставил на себе взгляды с ухмылками поглядывающих на них нескольких женщин в голубых и белых медицинских костюмах, что лишь раззадорили его и без того шаткое положение. Лишние глаза, лишние уши, лишние руки, которые стояли перед ним с того момента, когда его наушник покатился вниз по обрыву всякой профессиональной связи, оказываясь у ног главного прокурора.

- Стыдно?! – Кывылджим крикнула так, что, кажется, собственноручно отдала все бразды правления множащимся вокруг них сплетникам. – Единственное, за что мне сейчас стыдно, ГОСПОДИН ПРОФЕССОР, так вот за это!

Она с таким напором рванула на себя отворот своего кашемирового пальто, где уютно устроился стеклянный красный цветок, что Омеру пришлось согнуться под тяжестью ее натиска, и тут же потянуть вещь обратно, опасаясь того, что может рухнуть перед ней на колени. Но ее внезапности, внезапности кричащей в ней слабой, бессильной перед своими чувствами женщины, оказалось достаточно, чтобы хрупкая металлическая булавка, повинуясь стремлениям хозяйки дернулась, прижимаясь к плотной ткани, а изящный лале, в последний раз, мелькнул счастьем в своих красных плотных лепестках, раскалываясь на части, оставшиеся у нее в руках.

На какой-то краткий миг они оба, как загипнотизированные, уставились на осколки слез красного тюльпана, лежащие на ладони Кывылджим, прерывисто и шумно вздыхая, не в состоянии посмотреть друг на друга. Потому как оба заходились в хрипоте злости, рвущейся изнутри одним лишь ее движением: отвергнуть заботу, чтобы наказать.

- Если ты думаешь, что я купилась на все эти штуки, профессор, - процедила Кывылджим, уже не скрывая своей внутренней мегеры, – то засунь их себе куда подальше!

И она с такой рьяностью швырнула ему остатки двух половин, еще отдающие теплом только что прижимающего к себе тела, что увернуться Омер не сумел вовремя. Останки глубокого внимания, отскочив от его черной груди, тонко и ощутимо звонко рухнули на кафельный пол, подпрыгивая несколько раз в замысловатых дугообразных танцах, и оставляя позади при каждом соприкосновении с полом, кусочек своего лепестка или стебля.

Лифт брякнул. Так неожиданно и так вызывающе, что даже персонал, который с явной страстью в глазах наблюдал за бушующей как море в шторм парой, вздрогнул от неожиданности, не говоря уже о мужчине и женщине, который продолжали завороженно смотреть, как поблескивают на искусственном свету крохотные стекляшки, сверкая всеми цветами радуги. Двери разъехались, как раз тогда, когда погасла кнопка, до этого горевшая, и Омер опомнился первым.

Все, что он сделал в ту минуту, когда с силой схватил ее локоть, запихивая в пустующую металлическую тюрьму с кнопками справа, еще долго оставалось в его душе одним из самых невероятных мгновений, которые он мог испытывать с женщиной когда бы то ни было.

Втолкнув ошарашенную, а потому подчинившуюся его рывку женщину в кабину лифта, он сам сделал шаг внутрь, вставая спиной к дверям, чтобы его большие плечи естественным образом загородили проход, не давая возможности иным ожидавшим в сторонке пассажирам протиснуться вместе с ним в бурную, как ему тогда казалось, поездку.

- Не обязательно было выяснять отношения на глазах у всех, госпожа прокурор, словно подростки, - стальным, как и стены лифта, голосом заметил он, чувствуя, как закрывающиеся двери толкнули его вперед.

Он, не глядя, нажал круглую кнопку первого этажа, услышав тихое дзынканье от нее исходящее, и теперь уже вплотную подошел к Кывылджим, которая попятилась от него в самую дальнюю стенку лифта. И остановилась, потому как отступать дальше было некуда. Оставалось лишь безвольное свободное падение в пропасть вместе с этим мужчиной, в которую только что ухнул вниз лифт, приподнявшись немного, а потом резко начиная движение.

Горящие накопившейся яростью глаза остановились на его пылающих как два угля в каменной шахте, с полным ощущением загнанной самой себя в ловушку. Странно, но стальные стены этого временного каземата, несмотря на его размер, вовсе не давили, а Кывылджим, как никогда, чувствовала себя не только в безопасности, но и состоянии поднятого забрала. Наступал он, но она не оборонялась, нет. Она метала огненные молнии, потому что хотела, давно хотела вот так, наедине, пусть и в этом чертовом лифте, высказать ему все, что накипело, унизить, оскорбить, заставить воевать, биться с ней на ее поле, в ее неуязвимости, когда она была готова, потому что...

Потому что выстроенные ей многолетние барьеры, которые Омер Унал нарушал лишь одним своим присутствием, разрушились еще в тот момент, когда он застукал ее говорящей с единственным верным ей собеседником – портретом господина Ататюрка. А новых создать никак не получалось. Да и не хотелось.

Хотелось только бить кулаками в эту мощную грудь, забывая, что всего минуту назад она была прокурором с двадцатилетним стажем, становясь всего лишь...женщиной. Слабой, безвольной, пусть и мстительной, но полыхающей. И самое приятное во всем этом состоянии было то, что почувствовав однажды вкус ярких красок, которыми за последней время расцвела ее жизнь, вкусив прелесть ежедневной слишком милой и нетривиальной, почти отеческой заботы, Кывылджим начала чувствовать мир. До этого казавшийся ей недоступным.

И она решила продолжать бить. Пусть и не кулаками, так хотя бы словом.

- А, у нас оказывается есть отношения?! - язвительно заметила она, смотря прямо ему в глаза, ресницами моргая от его взвинченного дыхания. – А я и забыла, господин профессор. Но... Мы же скованы правовой системой, Омер...не свободны, - ехидная улыбка вышла из нее вместе со словами.

Заноза. О, что это женщина была за заноза, без зазрения совести вонзающая в него свои колючки. Даже тогда, когда ей следовало бы молчать. И железные стены, ставшие им временным пристанищем, он намеревался сейчас использовать прямо по назначению, которого жаждал. Потому как быть вечным терпилой, с гнившим внутри разрушающим чувством ревности, он больше не намеревался.

Кнопка вместо шестого этажа загорелась пятым под пока еще мерный спуск лифтовой кабины вниз, к возгоранию душ и тел. Омер уловил это изменение боковым зрением, когда с деланным внимание поправил тяжесть верхней одежды на своей руке, спрятав за этот жест свое глубокое недовольство.

Нет, брошь ему было не жаль. Напротив, мечущаяся от раскалывающих ее внутренний мир эмоций прокурорская мегера ( и тут ему пришлось даже зловеще улыбнуться, вспоминая слова ее бывшего мужа) завела копящее в нем негодование не на шутку.

Еще шаг.

И Кывылджим оказалась окончательно вдавленной в бликующий ярким квадратом металл, сквозь тонкую блузу с глубоким вырезом, который без всякого смущения поглощал глазами Омер, чувствуя, как обжег ее холод железа. Кабина качнулась в такт с его наступлением, будто бы откликалась на призыв того, что мечтал оказаться с госпожой прокурором вдали от всех глаз, заявляя настоящие, хозяйские права на эту пахнущую безнравственностью наступления женщину.

- А ты хотела бы, что я тогда сказал по-другому? - хищно поднимая бровь, парировал он. – Ты целуешься под лестницей с господином Шахином, потом выбираешься с ним на семейную прогулку, он каждый раз даёт мне понять, кто на его территории главный, а ты предлагаешь мне закрыть на это глаза? Так что ли, Кывылджим?

- А кто мы друг другу, Омер? - ненавязчиво обронила она в ответ, дрогнув опущенными ресницами, под которыми скрыла демонический огонь.

И вот сейчас она, действительно, возликовала. Как никогда.

Да так откровенно, что вместо того, чтобы привычно покрыться алыми пятнами на лице и шее, чувствовала лишь, как скатывается влажная нота распаленного тела в ложбинку, открытую взору профессора. И смотрела, как долго провожает он ее глазами, как взгляд его становится мутным, жгучим, безнравственным, отталкивающим все его возведенные границы, как дергаются его скулы и дрожит комок, застрявший в горле с тщетностью протолкнуть его дальше.

Ликовала. От того, что подспудно хотела унизить, пристыдить, сделать так же искусно играючи – всего парой слов уничтожить его самоуверенность. Повторить то, каким бесчувственным катком прошелся он по ее женскому отданному ему чувству.Она ликовала, а его торс ходил ходуном в миллиметре от её кожи. Она ликовала, а кабина плавно трогалась вниз, и шорох опускающих ее тросов с мигающей лампочкой горели и в ушах обоих и в глазах, властвующих внутри мужчины и женщины. Она ликовала, и уже загоралась кнопка третьего этажа, так же как загорался профессор, и так же молчаливо, как победоносно улыбалась она – зажатая между гладкой холодной сталью и необузданным огненным мужчиной.

Упорство, с которым он продолжал молчать, а после – поднял руку, свободную от тех пальто, что удерживал, возлагая ее на стену возле лица Кывылджим с таким замахом, словно еще немного и он бы ударил саму женщину, отразилось на его лице мощнейшей вспышкой ярости. Губы дернулись в не предвещающей ей ничего хорошего ухмылке, в один миг отражаясь на лице женщины той же плотоядностью, как в зеркале, что на правой стене проецировала два черных безудержных сгустка энергии. Два человека мгновенно превратившись в раненых любовью животных, соприкасаясь одетой, но такой чувственной плотью, дышали в унисон собственных греховных желаний.

Но и этого Кывылджим показалось недостаточно.

- Что такое, Омер, лифт оказался мал? – с полуприкрытыми негой желания глазами, сказала она. – Ты стоишь ко мне слишком близко. Так близко, что моя свобода почти невозможна.

- Не провоцируй меня, Кывылджим, - сквозь зубы произнес Омер, почти касаясь своими губами ее приоткрытых.

Потому что предел его максимального сдерживания наступил еще несколько секунд назад, и он вряд ли слышал сейчас, что она его вещала. Она могла говорить без остановки, его вряд ли бы заинтересовал весь ее щебет, даже, если бы в эту минуту она назвала бы ему имя преступника, даже, если бы продолжала его провоцировать. Потому как кроме ее губ, хрустальной капельки пота, что скатилась в вырез ее блузы и порхающего от жажды едких слов языка - Омер больше ничего не видел и не чувствовал.

- А иначе, профессор? – рассмеялась она, поведя головой из стороны в сторону и позволяя удавке на ее шее сместить его фокус внимания. – Бежать здесь пока некуда. Подожди еще, - и Кывылджим мельком кинула взгляд на светящийся экран боковой панели с кнопками, - еще три этажа.

«Блом».

Как по мановению волшебной палочки, что словно угадала желание обоих терпевших падение в шахту похоти и чувственных ощущений, стальная темница дернулась, неслабо качнувшись, так, что Омеру в попытке удержать равновесие пришлось переместить свою руку чуть дальше от госпожи профессора, и остановилась, все еще продолжая немного покачиваться.Кабина лифта застыла вместе с электронным табло, на котором ошибкой экрана загорелись сбившиеся моргающие цифры два и три, мигающие одновременно с моргающими лампочками на потолке, а вместе с ними и несколько раз быстро захлопнулись и открылись глаза госпожи прокурора.

Жаркое молчание повисло вместе с металлической безоконной и почти безвоздушной клеткой между съедающими друг друга мужчиной и женщиной, пока еще плохо осознающих, как и почему случилась временная поломка. Пульсация на двоих была общей – у него стучала в висках, синей тугой извилистой бороздочкой поднимаясь и опускаясь в такт неровному дыханию, у нее – во влажной впадинке на шее, трепыхаясь вместе с капельками, проступившими на розовой коже.

Так было невозможно. Больше было невозможно ему останавливаться. И она это видела. Видела и упрямо шла вперед, с присущей ей напористостью танка, своим гусеничным ходом поднимая как куски асфальта – вспученные и выкорчеванные - все кипящие инстинктом обладать возбужденные мускулы профессора.

- Мы застряли, профессор, - констатировала она, мягким дыханием проходясь по его склонённым к ней губам. И возможно, она бы и дальше желала продолжать возникшую между ними раскаленность, но в голове вдруг ухнуло, а потом загорелось лампочкой пережитых когда-то воспоминаний, и Кывылджим сглотнула, тяжело и накрывающе, от подступающих страхов, уже распространяющих по телу знобливое пустотное состояние, в котором перед глазами начинало плыть. – Сделай что-нибудь, Омер.

Он понял ее мгновенно.

Отшатнувшись от Кывылджим, профессор оглянулся в сторону смыкающихся половинок дверей, все еще пытаясь восстановить дыхание, и тут же перевел взгляд на кнопочную панель, пытаясь собрать мысли воедино. Одним шагом, оставляя Кывылджим растерянно прислушиваться к звукам, доносящимся из шахты, он переметнулся в сторону кнопки вызова диспетчера, и в ожидании ответа, нажал на ее полированную поверхность.

Раз, другой, но никаких звуков не было – ни шипения, ни кваканья, ни любого шороха- только звуки танцующих по наружной стороны лифта тросов. Их шаркающие удары напоминали шипение змей, которые удовлетворительно стучали своими хвостами, осуществив грандиозный план – довести мужчину и женщину внутри до форменного сумасшествия.

Омер попробовал снова, и снова попытка оказалась провальной: никто не реагировал ни изнутри динамика в виде разрозненных линий, ни снаружи, когда профессор попробовал несколько раз ударить кулаками по дверям. Глухо было везде – внутри кабины, снаружи, а еще внутри тел, пульсирующих, и вряд ли осознающих какое коварство подстроило им медучреждение.

И профессор снова с силой простучал сначала по качающимся от прикосновений дверям, усилия свой нажим ногою, больше для выхода своего гнева, чем для намеренного привлечения внимания. А потом оттянул хомут в виде ворота водолазки, обездвиживающий проникновение нагретого ими воздуха в его легкие, отчего они горели. Потому как другой причины, которая гнала его кровь по венам словно лавовый раскаленный поток, он не хотел себе озвучивать.

- Вот теперь, действительно, несвободны, - пробормотал Омер, тщетно затрагивая в который раз кнопки панели. – Придется ждать.

Он оглянулся в ее сторону, когда мелькнувшая тут же мысль пронзила голову точечным выстрелом, погашая в нем зверя, и выпуская наружу прежнего мужчину-психолога, который знал все слабости своей пациентки.

- Все нормально, Кывылджим? – оценивая ее взглядом с головы до ног, удостоверился он.

И, кажется, сделал это вовремя, потому что пока был сконцентрирован на поиске выхода своего гнева и патовости положения, совсем забыл о возможной реакции нервной системы Кывылджим, ненавидящей спертые закрытые пространства без возможности увидеть даль. А смотреть здесь, кроме него, было некуда.

С Кывылджим было не все в порядке. Ее похолодевшие за секунду ладони нащупали гладкость металлической стены, останавливаясь на ней в упоре, а зрачки плавно приобретали черный испуганный объем - рассосредоточенный, почти наркотический, сдвигающий двери кабины прямо на нее. В ушах стало больно из-за притока гудящей пульсации – как будто она стояла под линией электропередач, прямо в центре этой визгливой опоры. И во всем этом лишь размытое не имеющее четких контуров черное пятно с голосом, кажется ей знакомым, слева что-то сейчас спросило. По крайней мере, непонятный, как сквозь водосточную трубу доносящийся гул донесся до Кывылджим ветерком, когтями проходясь по хладным щекам.

- Кывылджим?

Но ответа не было – только погруженные в пустоту глаза, и слабость, что подкашивала ноги.

Профессор моментально бросил мешавшие ему пальто на пол, настигая женщину как раз в тот момент, когда ее парящее в невесомости кабины тело плавно начало съезжать по глянцевой начищенной поверхности задней стены, подхватывая за подмышки и вертикализуя, облокачивая на теплый металл. Рывком захватывая черную ткань, так раздражающую его на ее нежной шее, он откинул ее на потертый подошвами пол, отчего шелковый ошейник приземлился на него, как кусок раздавленной черной кобры, отбросив ядовитость. И проигнорировал реакцию своего тела, которое подало ему прицельный сигнал в сонную артерию сбившимся пульсом, а после сбором всех мышц в единую линию.

С этой женщиной он, и правда, терялся в собственном поведении – потому что полеты по крутым горкам: от желания обладать до желания спасать – были настолько частыми и крутыми виражами, что собрать это в систему воедино не представлялось возможным.

- Эй, госпожа прокурор, так не пойдет, - за усмешкой он спрятал страх ее состояния, продолжая поддерживать ее всем корпусом своего тела как тряпичную куклу. – Смотреть тут, кроме меня некуда, поэтому придется тебе лицезреть мою противное лицо, которое ты так любишь раскрашивать своими ладонями.

И он снова немного подкинул Кывылджим, встряхивая ее безвольное тело, пока его вторая рука фиксировала ее подбородок и скулы, останавливая ее блуждающий бессвязный взгляд на себе. И может только касание его напряженных пальцев наконец зафиксировали ее прострацию в глазах на лице мужчины, которое постепенно стало обретать контуры. Сначала она увидела белесые линии внутри черных и гладко сегодня приглаженных, потом различила полный их контур, складывающийся в тщательно выверенную щетину, а затем – глаза наткнулись на ту самую гордость Омера Унала, которая впадинками на щеках сейчас улыбались ей.

И внутри глаз невольно стало покалывать.

Это было захватывающе – обретать вновь пространство, в котором первым, что она увидела, стал этот мужчина. На ее лице даже растеклась сжатая и какая-то неестественная улыбка, будто бы она только что вышла из наркозной эйфории – так обожающе она смотрела на профессора сквозь небольшие дрожащие щелочки, в которые превратились ее полуприкрытые глаза.

- Кывылджим, - четко произнося каждое свое короткое слово, начал Омер. – Ты стоишь на полу. Вдох на четыре счета. Один, два, три, четыре.

И он вдохнул медленно, тягуче, плавно, отстраняясь от ее тела, чтобы дать пространство, слегка нажимая подушечками пальцев на скулы женщины, предлагая ей проследовать в дыхании за собой, зная, что сейчас нельзя давать ни взглядом, ни словом.Голос снова донесся как из глубины того подземелья, над которым они висели, но, кажется, она различила его призыв, или же, наоборот, почувствовала зеркальность, с которой ее тело давно уже стало копировать его жесты – и потому сделала глубокий вздох, разжимая сжатые в кулаки руки.

- Отлично, Кывылджим, - продолжил Омер. – Выдох на восемь. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Двери прямо перед тобой.

Теперь он крепко и глубоко выдохнул, отклоняясь от ее лица еще больше, чтобы дать ей возможность увидеть зеленую табличку с надписью на английском языке, и сомкнутость створок, через которые все же поступала узкая, пунктирная полоска тусклого света. И Кывылджим выдохнула вместе с ним, фокусируясь на щели между стальным затвором, прямо, стараясь не смотреть никуда больше.

- Умница, Кывылджим. Давай сначала. Я рядом. Один, два, три, четыре...

И он снова провел ее по дыхательному пути вместе, слегка с нажимом оставляя знаки, когда нужно было сделать вдох или выдох на ее скулах, за которые удерживал ее лицо в своем поле. Пока ее безвольное, но откликающееся состояние, подчинялось его монотонным указаниям, как само собой разумеющимся, а он старался не смотреть как двигается ее грудь, наконец, приобретая естестественное без скованности дыхание, в нескольких сантиметрах от его давно зудящих мышц. И раздавливая на корню мысли каблуков своего ботинка, что подчинять, пусть и такую госпожу прокурора, было сродни смакованию спелого фрукта на губах.

-Вот так, Кывылджим. Я вижу, ты уже нацеливаешься своими чудесными, уничтожающими меня глазами, чтобы выбрать удачную щеку на этот раз, - продолжал говорить Омер, наблюдая вспышки ясности напротив, вызволяя спокойствие лимбической системы. – Скажи, какую, я немного разомну мышцы. Это не так приятно, как ты думаешь. У тебя, между прочим, вполне себе боевая хватка.

Пока кабина продолжала расхаживать несколькими градусами траектории в бетонной шахте, до слуха Кывылджим, вынырнувшего из вакуума, стали доноситься бессмысленные, более того, глупые и провоцирующие ее слова, обретающие смысл. А еще убаюкивающие ладони Омера, в которых лежало ее лицо. И его тело, которое плотно, но почему-то мягко, приковало Кывылджим к гладкости скользкой стены, так, что она чувствовала его бедра приятной тяжестью на своем животе.

- Ну же, госпожа прокурор, - едва улыбнулся Омер, видя, как сосредотачивается на нем ее взгляд и в нем снова появляются ноты перца, продолжая поглаживать ее скулы подушечками больших пальцев. – Давай, придумай очередную колкость. Тебе идет, когда ты злишься.

Глаза его все так же всматривались в сужающиеся постепенно зрачки, пока веки ее несколько раз дернулись, возвращая себе зрение, и Кывылджим, сделав над собой усилие, обвила ледяными пальцами теплые запястья Омера, останавливая такие нежные и отзывающиеся в ней болью ожиданий прикосновения. Она попыталась напрячь спину, давая себе остов для опоры, и тут же столкнулась с сопротивлением, которое тело профессора, прижавшее ее вплотную к углу лифта, оказывало.

- Убери руки, - тихо произнесла она, когда различила встревоженный взгляд профессора прямо перед собой, подергивая ресницами. – Все в порядке.

- Не верю, - усмехнулся Омер, чувствуя, как дрогнула Кывылджим, нарушая интимность момента. – Скажи что-нибудь неприятное, в конце концов, снова обзови меня ленивым мямлей. Только тогда я поверю, что тебе не угрожает обморок от приступа.

- Убери руки, ленивый мямля, - повторила женщина за ним, твердо, но пока еще неуверенно.

Она снова несколько раз сжала веки, со стойким желанием рассеять перед собой этот вечный образ ставшего ее личным телохранителем профессора, еще сильнее сжимая пальцы вокруг его рук, чтобы убедиться в реальности. И даже предприняла попытку оглядеться по сторонам, наблюдая, как моргают оранжевым огнем кнопки и красным всполохом табло, с потерей ориентации этажей, сужая глаза от слепящего света, доносящегося из лампочки под квадратным стеклом наверху.

- Это было не убедительно, Кывылджим, - резанул его голос, проходясь совсем близко иголками по ее щеке.

- Чтобы стало убедительнее, - устремила на него полностью взгляд Кывылджим. – Я могу еще раз проехаться по твоей физиономии, Омер Унал. Просто убери от меня руки, - добавила она с большим нажимом.

Потому что эти его пальцы, кружащиеся по ее щекам, настолько обжигали ее кожу, что дышать ей снова становилось невыносимо неудобно, вне зависимости от того, что черный шарф бессмысленной кляксой лежал в глубине противоположного угла. Потому что ее раздражало присутствие его плотных бедер на своих, горячность которых она чувствовала даже среди две ткани их закрывающих. Потому что все, что ей хотелось сделать прямо сейчас, в эту минуту, отошедши в его слишком нужных ей руках от состояния аффекта – это разрыдаться от собственной уязвимости души и тела, которую она рядом с ним испытывала.

Госпоже прокурору пришлось снова прикрыть на несколько секунд глаза, потому как нижние веки стали подергиваться, как если бы ей в глаза попала песочная взвесь, и возник естественный приток соленой жидкости.

- Кывылджим, - растерялся Омер, рассматривая ее подступающую реакцию. – Я уверен, лифт сейчас запустят.

И наверное, эти его озадаченные, опасливые ее состоянием слова, которые легли на ее неуравновешенность и беспомощностью, до сих пор лежащую в его объятиях, подействовали слишком пессимистично. А может, даже нарочито двойственно, потому как Кывылджим Арслан, госпожа прокурор, Снежная Королева, прокурорская мегера в юбке, бесстрашная в своем стремлении к справедливости, горячая в своей идеальности картины мира, ранимая в открывшимся перед ней чувстве предательски нужной ей заботы, сбрасывая многолетнюю кожуру неприступности и стали, вдруг самым неподобающим образом, прорываясь сквозь какие-то истеричные хриплые вздохи внутри этой стальной камеры лифта, ставшей катализатором высокого давления, вскрикнула:

- Да к дьяволу этот лифт, Омер! Просто убери от меня свои руки! Убери! Убери же! УБЕРИ!

А следом она так сильно приложилась к его рукам, до сих пор покоившихся на своих щеках, обрубая их книзу, что сам лифт нехило шатнуло из стороны в сторону, по горизонтали, а тросы загудели и зашипели еще сильнее, своими хвостами-веревками испуганно заходясь по вздумавшей ерепениться кабинке. И остановилась, переводя дыхание, которое сперло, которое мешало своей частотой, которое начинало пугать профессора, расширившиеся глаза которого, наконец, обрели жгучую властность и нежелание больше ни подчиняться, ни бороться. Зрачки стали темными от ее упорного толчка, слух – невосприимчивым, голова – почти не думающей.

Омер сделал шаг назад, не слишком большой, расставляя руки по бокам от ее головы. Так, чтобы она все же не могла вырваться, хотя здесь и было некуда, но теперь уже без желания помочь в случае приступа паники, а со стойким желанием удержать эту женщину во что бы то ни стало. Иного пути у него просто больше не было.

- Что ты от меня хочешь, Кывылджим? – властным, почти убийственно горячим тоном, которого она прежде в нем не слышала, обратился он к ней.

Обратился так, как не обращался ранее, когда уложенные сегодня тщательнейшим образом волосы всклокотались на макушке, падая вперед разбуженным дьяволом прядями, впивая раскаленные пальцы в коченелый сплав металла, подергивая руками от накопившегося напряжения с глазами полными неистовства, собирающегося найти немедленную разрядку. Он выглядел не иначе, как неистовый зверь, только сбежавший из клетки закованной людской моралью, с переменившимся взглядом хищника, который собирается найти выход своим долго копившимся предрассудкам.

Омер впервые выглядел настолько зловещим, настолько опасным, настолько объемным, и тем не менее, Кывылджим не собиралась сдаваться, лишь спорхнув своими ресницами, от пламени, которое настигло ее таким прямым вопросом.

- Правды, Омер, - пошла ва-банк она, продолжая задыхаться от душащих ее эмоций.

- Разве я тебе лгал? – не сбавляя своего подчиняющего напора в голосе, высказал он.

Пауза. Секундная пауза, в которой ей требовалась передышка, прежде, чем сформулировать то, что душило, не давало спать последние несколько дней, то, что таило под собой потерю любой ориентации, потому что возвращало назад, туда, в детство, в тот самый шкаф – где о ней знали все, а девочке Кывылджим оставалось лишь догадываться о том, какие отношения бывают между мужчиной и женщиной, о том, какие мужчины бывают предатели, о том, как безопасная семья в один миг превращается в необитаемый остров, а она остается без шлюпки, барахтаясь на берегу перед огромными волнами будущего.

Пауза. Секундная пауза, в которой ему не требовалась передышка, потому что место сознание свое уступило. Внутри говорило только раскаленное докрасна желание при виде ее приоткрывшихся в вопросе губ, при виде больших несоразмерных ее лицу глаз, с застывшими капельками среди веера ресниц, при виде длинной шеи, на которой пульсировал поток ее эмоций, при виде декольте, которому срочно нужен был глоток кислорода. Который он собирался ей дать.

- Я не знаю, Омер. Не знаю, - в сердцах, срываясь, бросила она. - Я вообще мало, что о тебе знаю. Ты знаешь мою дочь и парня, с которым она встречается, ты сидишь в моем кабинете, флиртуя с моей помощницей, ты знаешь, что я люблю крепкий кофе, булочки и скорость, и ты знаешь, чего я боюсь..., - резко остановилась она, захлебываясь в своих перечислениях. - Ты даже эти чёртовы подарки даришь, зная, как это мне нравится!

Она захлебнулась от вырывающегося изнутри крика.

Остановилась. Откинулась назад, ударившись затылком о металл, тут же чувствуя, как прокатилась вибрация по тонкой стенке. Задрала глаза в потолок, тут же встретившись с резью в глазах от ненавистного света, обнажающего все ее изъяны.

Она на самом деле ничего о нем не знала. Кроме единственного раза, что видела его сына. Не знала, с кем он живет, что он любит есть на завтрак, какие книги читает, какие шоу посматривает вечерами, как управляет яхтой. Какие отношения его связывают с Хэвес, да, кто, наконец, спит в его постели, раз он НЕСВОБОДЕН!Ничего, ничего, ничего она не знает...Кроме того, что только он был способен ее собрать. По кусочкам, по кристаллам, склеивая как глину, чтобы получить в итоге полноценно чувствующего человека.

А Омер наступал, повинуясь лишь голосу своего тела, голосу животных инстинктов, напрочь забыв о том, что несколько минут назад он был мягким, добросердечным человеком, способным утешать, обволакивать и располагать. Может быть, именно сейчас он, действительно, был собой- необузданным внутри похотливым, жестоким зверем, которого так ловко скрывал ото всех, как и большинство людей на этой планете, спрятавшись под добросердечной маской. И как он показал Кывылджим дорогу к себе настоящей, красочной и влекущей, так она разоружила, обнажила, выставила напоказ то, что он боялся в себе обнаружить.

Руки его оторвались от стены лифта, тело переместилось к госпоже прокурору, полностью покрывая ее, отчего давление набухшей плоти так явственно проступило через тонкую костюмную ткань, что струилась по его весьма весомым бедренным мышцам. И пальцы, мягкие, плотные прошлись с обеих сторон изящного изгиба шеи, так, словно хотели лишить последних надежд на глоток хоть какого-то воздуха в этом ставшем тесном пространстве, горящим ярко красными и оранжевыми цветами на табло. А потом, под взглядом округлённых, ошарашенных, обезумевших от ожидания ставших бурыми глаз, прошелся чувственной тропинкой до глубокого выреза.

- Тебе достаточно будет, если я скажу, что ты мне...очень дорога? – сипло сказал он, своим тугим темным взглядом проходясь по ее лицу, изучая каждую его черточку- настолько близко оно было перед ним.

- Дорога..., - усмехнулась она почти беззвучно, испуганная и завороженная им в его движениях и голосе, - звучит так, будто ты говоришь о камне...

- ЗАМОЛЧИ, КЫВЫЛДЖИМ!

Эхо, которым загудели, казалось бы, надёжные, но такие тонкие стены металлического сплава лифтовой кабины, когда Омер во всего размаху вонзил кулаки в них, пронеслось по всей глубокой восьмиэтажной шахте, обросшей паутиной проводов, в которых барахтались двое. И, пока еще мало заметно, но уже пришли в движение стальные тросы, зашевелившись на самом верху, а каменный груз уложенных прямоугольников едва ощутимо дернулся, направляя колеса, по которым медленно поползли металлические веревки.

Он смотрел на нее – на эту женщину, которая могла одновременно и ранить, и заставить его парить в эйфории, необъятно, с разрывающим его осознанием: да, он боялся. О Аллах, как он боялся причинить ей хоть каплю боли, как боялся он того окунающего его во мглу страха и боли, вида бесцветно застывших глаз, устремленных в бесконечность, как боялся он того, что много лет назад разорвало почти беспечность его существования, он боялся...наполнить ее собой.

Но не сказать не мог, отправляя их обоих в поглощающую бездну власти теней великого Стамбула.

- Да, ты не просто дорога, Кывылджим! – выпалил он, понимая, как они оба нуждались в этом, после чего, горло перехватило спазмом, а голос стал прерывистым. - Ты ...ты... я влюбился...И кабина по их ощущениям рухнула вниз.

Пока Омер свирепым напором нашел ее губы, перехватывая любую возможность ее вставить хоть слово, на который она ответила не меньшей неукротимостью, переплетаясь во вкусных сладостных ощущениях.

Нашел, пока вновь на табло восстановились цифры, и кабина плавным незаметным для них ходом, опускалась вниз, медленно, растягивая сладострастное удовольствие. Пока его ладонь, обжигающая своим натиском, безаппеляционно схватила ее за голову, вонзаясь в пахнущие близостью каштановые локоны, подчиняя и пресекая попытки ускользнуть от его жаждущего глубокого захвата, в котором она утопала как в бесконечном омуте звезд.

Цифры сменялись одна за другой, всего лишь с трех до единицы, но профессору было все равно. Вторая рука жадно исследовала ее шелковую разгоряченную кожу, ловко проникнув под не ставшую ему преградой блузу. Как раз там, где пару минут назад оказалась потная соленая капля – теперь царствовал он, движениями охотника за сокровищами, вызывая сбивчивость дыхания и бессловесные стоны госпожи прокурора, не знавшей от чего ей было более невероятно – от вырвавшегося признания или от сводящих с ума прикосновений, когда ее грудь оказалась в руках волшебника. И пока губы профессора опускались уже вниз по грации шеи, а пальцы все так же надежно удерживали ее затылок, вряд ли от возможного соприкосновения со стеной, а скорее без шанса на сопротивление, Кывылджим, задыхаясь, изнемогая, впиваясь пальцами в жесткие, подернутые сединой волосы, но все же глубиной остатков сознания вдруг уловила...

Дзынь.

Тоненький, незлобливый голосок лифта выдернул обоих из творящегося внутри металлической кабины огня.Они едва успели оторваться друг от друга, как кабина качнулась в последний раз, плавно приподнимаясь, и вновь опускаясь, и стальные двери подстроенной жизнью ловушки разъехались плавно, как ни в чем не бывало. Будто бы только что в ней почти заживо не сгорели два человека. Будто бы никто еще несколько минут назад не сообщал впустую диспетчеру, который, казалось бы, и обязан был ответить на призывные мольбы мужчины и женщины, но по счастливой случайности предопределённости жизненных поворотов, ненамеренно, но все же оказался абсолютно глух.

Кывылджим выбежала первая. Именно выбежала, потому как жадно хватала пусть и не свежий, а больничный, но такой необходимый ей воздух, боясь обернуться назад, на профессора, который угрюмым камнем застыл в углу кабины, несмотря на удивленные взгляды посетителей, стремящихся завладеть кабиной лифта, чтобы проследовать по своим делам. Выбежала, на ходу, пристыженная, покрасневшая до макушки, пытаясь заправить непослушную блузу в брюки, совершенно забыв, что и шелковая удавка и черное пальто, с одной только булавкой от цветка оставались на испещренном царапинами ботинок лифте.

Теперь она уже не обращала внимания, как прилипают подошвы ее туфель к кафельному полу, до тошнотворного блеска отраженных светильников, сопровождающего ее как по подиуму к выходу. Ей и так казалось, что вслед оборачиваются, все, что присутствовал в вестибюле: от молчаливой с желтой тряпкой в руках застывшей уборщицы в белом комбинезоне, продолжая той самой девушкой, что с раскрывшимися глазами провожала молниеносный, словно выстрел пули, ход госпожи прокурора, до мужчины, ехавшего в инвалидном автоматическом кресле, на которое она в каком-то бешенстве налетела как угорелая, запинаясь, бросая на ходу неловкие извинения, и не обращая внимания на недовольство сидящего в нем, устремилась дальше.

До сих пор сгорая от стыда и объемности, которую они только что вытворили за несколько показавшихся ей миллионами нескончаемого потока наслаждений секунд. А еще, от торжествования, с которым она не могла справиться, ибо не осознавала пока этой мощи – услышанного признания, вылетевшего из уст сорвавшегося мужчины.

На него уже нездорово смотрели люди, когда профессор, затравленно остающийся в углу, глотая недовольство оборванным финалом, усмиряя как мог собственное возбуждение, нервно поднял два валяющихся на полу пальто. И, перекидывая их через руку, перешагнул через шелковый пояс, не намереваясь возвращать его Кывылджим, наконец, выходя из ловушки своих чувств, отслеживая глазами убегавшую от него и от себя самой госпожу прокурора.

- Господин Омер Унал?

Голос возник словно из ниоткуда. Справа, немного позади, после чего в его боковом, ухватившем эскалаторы и начало второго этажа, поле зрения появилась неприметная девушка, каких было множество на улицах главного турецкого города - вечного хранителя темного прошлого. Омер оглянулся, нехотя, откликаясь, хотя все еще следовал по привычке за женщиной, что уже оказалась возле стеклянных дверей медицинского учреждения, пробуравив большущий стерильно-сверкающий холл.

Светловолосая, почти пепельная, невзрачная девушка, лет примерно тридцати, с карими оленьими глазами, которые почему-то спустя много времени всплывали у него в памяти как якорь развернувшейся перед ним сцены, стояла позади него, явно смутившись от собственного призыва и чуть приопустив глаза. Тогда, как все его мысли, все его тело, разрываемое таким нелепым оборванным окончанием, благодаря госпоже прокурору, того, что ему полагалось закончить, стремились уже к тем самым стеклам, что сейчас, раздвинувшись, выпускали ее наружу, поднимая вверх ее волосы от настигнувшего ее ветра.

Но вежливость не позволила не остановиться.

- Это я, - откликнулся он раздраженно.

И остановился, уже ретроспективно потом проклиная себя за полученное благородных маститых кровей воспитание, которое однажды не позволило ему вернуться вовремя из лаборатории, не позволило не откликнуться на голос молоденькой девочки, не позволило не сжимать ржавые цилиндры стали, чувствуя, как ладони в кровь стираются от слов Эртугрула.

- Здравствуйте, меня зовут...Эбру Алтынсой.

Девушка медлила, растягивая слова, немного запинаясь, как будто все, что она говорила имело хоть какое-то значение. Хотя глаза Омера были вовсе не с этой странной светлой мышкой, что сейчас сжимала кисти рук, теребя в них ручку красной сумочки.

Зная свойства памяти, Омер тогда уже понимал, прокручивая в своей квартире момент, сидя на подоконнике и наблюдая за огнями на мосту Мучеников, несколько сот раз, пытаясь докопаться до какой-либо малейшей зацепки, почему память усиленно выделила детали – алую сумку в бледных, почти мертвецких руках, светлое золото прядей, окутавших хоть и не кукольное, вряд ли заметное, но все же чем-то притягательное лицо, звук шаркающей резинки раздвижных входных дверей, и новый звонок второго лифта, шлепок ребенка о кафель, после которого он истошно заорал «мама». Моменты, особенно одержимые страхом, всегда отпечатывались в памяти фотографиями и фонетикой самых узких моментов. Так память справлялась в недосдачей, в которой мы имеем свойство наделять чуть более высокопарным смыслом значимые события, забывая о правдивости. Именно тогда, эта область мозга подкидывает нам эти незначительные вещички, сопровождающие нас в те напряженные знаковые моменты, говоря: «обрати внимание, это может быть гораздо важнее, чем растянутые в словах гласные».

- Да, да, Эбру, - подогнал он ее, наблюдая, как Кывылджим остановилась по ту сторону дверей, хлопая себя по карманам в поисках ключей от машины, и недоумевая, почему же они оказались пусты. – Что Вы хотели?

- Я учусь на психолога криминалиста...

Кажется, она нарочно вот это все делала- растягивала эти тупые несносные гласные, никому не нужные в словах, в чьем имени существовало множество согласных – КЫВЫЛДЖИМ. Потому что ему сейчас было наплевать, как зовут эту блондинку, для чего она вообще оборвала его направленное как стрелка на маршруте движение, и наплевать было даже на волнение девчонки, на которое он, может быть бы и отозвался, не будь госпожа прокурор в замешательстве, растирая и скомкивая блузу на своей груди, только сейчас понимая, что выбежала как самая настоящая отъявленная бандитка наружу, где сновал уже совсем не летний бриз, поднимающий несметенные дворником листья в осенние небольшие смерчи.

- Дело в том, что я была у Вас на семинаре...

Омер повернулся к девушке, которая была просто телесным пятном в его глазах, сконцентрированных только на стекле, сквозь которое он наблюдал за не готовой принять вскрывшуюся правду женщиной, и угадывая, где у нее располагались руки – сомкнутые на ручке кожаной сумки, две палочки, крест-накрест, в районе бедер, нервно похлопал по ним рукой.

- Я ценю, - бормотал он почти бессвязно. – Но я спешу, госпожа...

- Алтынсой.

- Алтынсой, отлично, - ни о чем не задумываясь, машинально повторил он. – Подойдите ко мне в университете, либо найдите декана юридического факультета госпожу Озгюр – она поможет Вам с Вашим вопросом...

И он даже не стал дослушивать и вникать, что там собиралась сказать девушка, едва приоткрывшая пухленькие розовые губки, с которых готово было сорваться новое какое-то, очевидно, важное предложение. А, покрепче подхватывая оба пальто, что до сих пор висели над ним удерживающей невозможностью уехать причиной для Кывылджим, почти бегом направился к выходу, подмечая, что госпожу прокурора, кажется, не смущал факт отсутствия верхней одежды. Ибо в эту минуту она летела на своих высоких каблуках по ступеням, как молоточками приближающегося финала, что иной раз звучит в кульминации сцены, отстукивая рваный несдержанный цокот.

Пересечь холл от лифта до впускающих холод улицы дверей было делом трех секунд, после чего его разгоряченное тело, все еще ноющее каждой мышцей от незавершенности желания, встретилось с потоком бесчинствующего ветра, накинувшегося на него подобно неуправляемой стихией с неотвратимостью катастрофы, откидывая его чуть в сторону, и кусая за голые участки кожи.

Блеск.

Сначала именно блеск приковал его внимание резким поворотом головы. Тонкий, заключенный в черную рукоять. Потом глаза различили клетку – коричневую и белую, на рубашке, надетой на худощавое тело.

Омер почувствовал кислый смрадный запах страха сразу. Уловил его трепыхающимися волосками в носу. Ни с чем не сравнимое было ощущение, давно забытое, только не в подсознании.Луковый омерзительно душок пота загнанного озверевшего животного, которое осмелело от своей клинковой власти.Он наступал с бешеной огнедышащей скоростью откуда-то справа. Из-за той колонны, что оставалась вне поля его зрения.

Ту, что забыл, не приметил, не запомнил в точности, как клетчатую рубаху.

Отвратительный завораживающий вид - бегущего со сверкающим на солнце ножом человека в стоп-кадре приближающегося к Кывылджим, оказавшейся уже далеко впереди него, на парковке, с чётким наркотическим намерением в глазах. Бегущий по лужам, до сих пор не высохшими на холодном ветру, дующем с моря. Бегущий за той, что, не оглядываясь, жмурясь от настойчивого солнца, сжимаясь от холода, стремглав неслась вперед, опережая решающие секунды.

Таким терять было нечего.

Он помнил это с чудовищной точностью.

***

Стамбул, 2005

С этого места удобнее всего было вести наблюдение. У него в запасе было всего-то пара часов прежде, чем эпицентр событий вспыхнет душком вседозволенности и начнется действо.Уже сейчас к неприметному крыльцу с кованными перилами и десятью, он зазубрил каждую наизусть, ступенями начинали съезжаться черные одинаковые автомобили. Они подъезжали не вереницей, а разницей в несколько минут, точнее он определил, когда по наручным механическим часам, которые подарил ему отец, засек трепыхавшуюся как его сердце секундную стрелку. Именно она отсчитывала удары его перекачивающей кровь мышцы – три удара в секунду. Разница между прибытием составляла около пятнадцати минут. Ровно столько было необходимо, чтобы один bmw успевал высадить очередного высокопоставленного персонажа, одетых под стать сегодняшнего сборища – строго по формальному протоколу: галстуки, рубашки, запонки, которые блестели, стоило только рукам показаться из салона сзади, и блеклый, скрывающий истину, свет висящего над крытым входом светильника, мгновенно вспыхивал золотом и ослеплял и лица обслуживающих при входе персонала и самого Омера, находящегося в темноте салона своего автомобиля.

Охранников было всего шесть человек. Тех, что он насчитал у входа. Очевидно, остальные были рассосредоточены внутри завуалированного ото всех помещения, которое снаружи никто и не счет нужным посетить. Само крыльцо располагалось с торца кирпичного здания, по кладке которого наперебой с темно-зеленым плющом, увивающим фасад и торцы, спорили белесые разводы солевых отложений, а кое-где цементная прослойка раскрошилась – и там красовались черные дыры, почти кричащие о требуемой реставрации. Проявления эти были тем заметнее, что каждый вечер становились архитектурным выражением распада системы законопорядка. В реставрации нуждалось не только здание, но и то, что содержалось внутри него за изумрудными бархатными шторами, вдали от лишних глаз.

И район был выбран вполне себе обоснованно – в порту Кадыкей редко когда можно было встретить помпезные сплошь тонированные автомобили с правительственными номерами. А уж говорить о том, чтобы они остановились здесь на стоянку - было необстоятельно: в дневные часы такого себе не допускал никто. Однако ночью, когда количество портовых работников изменялось в меньшую стоимость, одно из зданий через дорогу от основного туристического причала загоралось изнутри приглушенным желтым светом, и парчовые занавески приходили в движение в ту же секунду – запахиваясь и оставляя за собой право видеть больше, чем вероятный случайный бродяга на улице.

Стрелка часов снова колыхнулась, вычеркивая прошедшую минуту, и Омеру слишком сильно захотелось немедленно хлебнуть воды, потому как его темно-синяя футболка уже давно прилипла к телу, как будто он только что вынырнул из-под проливного дождя. Он покосился на пассажирское сиденье, но две пустых полулитровых пластиковых бутылки ответили ему пустым отказом, прикрывая своим телом блеск на черной шершавой рукояти. Другого запаса воды у него не было, но он все равно наклонился к бардачку, предварительно выключив лампочку, и пошарил рукой внутри, когда тот открылся ему навстречу. Бутылки не оказалось и там. Зато такой непроизвольный порыв его организма позволил ему вовремя увернутся от нового проезжающего автомобиля, который сверкнул белесыми фарами в его лобовом стекле, и, возможно, если бы не потребность смочить горло, – его силуэт был бы разоблачен, а весь его замысел полетел к чертям.

Никто об этом не знал. Ни Эртугрул, ни кто-либо из его коллег в полиции, ни жена, хотя, возможно, ей стоило сообщить первой. Он рисковал. Всем - здоровьем, карьерой, свободой, но не рисковал одним – честью. То, на что он потратил около года, теперь оказалось тем, что касалось непосредственного его самого, его семьи и его любимых.

Он подождал, пока фары не исчезнут, погружая его автомобиль, припаркованный у самого темного куска тротуара, в нескольких сотнях метров от нужного ему объекта, и вновь выпрямился, облизывая сухие и потрескавшиеся губы. Автомобиль удалился, оставив еще одного чиновника, в фамилиях которых, он уже запутался, восходящим по десяти ступеням под надзором хищных взглядов охранников с ружьями наперевес, двое из которых, Омер мог поклясться, смотрели прямо в его сторону. Но скрываться он умел, сливаясь с обстановкой. Ему не зря доверяли вести наблюдение за особо сложными преступниками, ибо, судя по виду интеллигентного мужчины в штатском, вряд ли бы кто-то почувствовал от него реальную угрозу.

А она была. Об этом говорили несколько медалей, висевших на ушах золотого кубка команды Центрального отделения полиции по футболу, за отвагу, награжденных лично указом господина президента и врученных ему вместе с сильным и уверенным рукопожатием Верховного Главнокомандующего. Этими медалями он не хвалился, зато они говорили сами за себя, стоило только кому-то в участке произнести «необходимо прикрытие», и все сразу же смотрели в сторону Омера Унала, хотя к тому времени, он уже всерьез занимался не оперативной, а разыскной и криминалистической работой. Но приобретенные навыки, безупречная интуиция и чутье волка - пользовались среди коллег определенным преимуществом. А вот у жены – вызывало множество вопросов о том, как он рисковал жизнью, часто подставляя себя под пули.

Но сегодня эти медали и регалии работали не с ним заодно.Еще один ход минутной стрелки и в горле Омера возник твердый комок, а в желудке тупая ноющая боль – он не ел сегодня с самого утра, держась на адреналине от принятого решения, который горячил его внутренности. Новый черный тонированный уже кадиллак подъехал к заброшенному в дневное время входу, и задняя дверь открылась, повинуясь велению подоспевшего помощника, предварительно выпрыгнувшего из салона. Снова сверкнули запонки, подхватывая фонарный свет и лучи блеска спроецировали в зрачке Омера желтую точку. За рукой, что облокотилась сейчас на кожаную обивку салона показался среднего возраста мужчина, одетый, как и подобало, в строгий черный костюм, который Омер разглядел под пальто, темную шляпу, на свету оказавшейся глубокого болотного света, и лакированные ботинки, лоск которых ни шел ни в какое сравнение с предыдущими гостями. Величие его роста вполне соответствовало статусу – казалось, исполин несоизмерим с этим местом, и все находящиеся вокруг выглядели рядом с ним мелкими пешками на шахматной доске среди короля.

Он одним махом руки, что показался Омеру излишне пренебрежительным, отмахнулся от склонившегося перед ним молодого мужчины, и проводил взглядом всех шестерых представителей охраны, словно удостоверяясь в качестве их исполнения. Грузной, лишенной любой легкости походкой, с которой до этого взмывали вверх по ступенькам не только более молодые, но даже более старые мужчины, он направился вверх по ступеням. И внезапно остановился, оглядываясь назад, как раз в ту самую тьму, где сидел Омер, весь растворившийся в мягком водительском кресле своего audi с подрагивающими от напряжения губами. Он не мог разглядеть его взгляд, но что-то подсказывало ему, что он был сопоставим со звериным, когда раненному животному вдруг удается обрести второе дыхание, а вместе с ним и жажду мести. Сердце, кажется, перестало биться, гулко ухнув вниз в пятки, а рука непроизвольно нащупала холодную рукоять явуз 16, табельного оружия, разрешение на которое всегда лежало у него в бардачке, и в последние годы редко использовалось. Оружие отозвалось приветствием, когда скользнуло в его пальцы, приближая уверенность, и ладонь сомкнулась на рифленой поверхности, там, где находились все пятнадцать патронов девятимиллиметрового диаметра. Глаза сковало сталью на невысокой фигуре. Позвоночник превратился в железный ребристый стержень. Па крыше салона, поглощенного в вибрирующую оглушающую тишину, забарабанили капли дождя, ровно в такт секундам, которые отсчитывало дыхание Омера.

Животное обладает невероятной интуицией, это Омер знал точно. А животное, которое царит на Олимпе, обладает еще и феноменальным предчувствием. Когда лев ежедневно стоит среди своры шакалов, ему приходится все время быть начеку, и мужчина в черном хорошо знал правила звериного царствования. А потому усиленно вглядывался в непроглядный грозовой мрак улицы Рыхтым, рыская глазами вправо и влево на предмет посторонних в устроенном им логове. Секунды, с которыми он это делал, показались Омеру вечностью, ибо на такое разрешение событий, если бы взгляд этого человека его заметил – он не рассчитывал. Связываться с ним сегодня он не планировал, тем более что понимал, какой расплате может подвергнуть своего отца и брата, если один, без какой-либо помощи замахнется на условного главаря всей выстроенной цепочки весьма ставшего в Стамбуле в последнее время популярного левого бизнеса, вынесенного за пределы Северного Кипра.

Он вообще не рассчитывал сегодняшним вечером увидеть его самого здесь, и сейчас пытался слиться с креслом, в котором провел уже несколько часов, чувствуя во рту тошнотворный привкус совершаемой ошибки. Он ведь тоже был волком, а значит, обладал интуицией, но почему-то сегодня решил ее игнорировать.

Человек на ступенях, казалось, рентгеновским лучом проходился по всем окружающим его объектам, задерживаясь на каждой выпуклой детали, но отвлекся, когда моложавый помощник что-то затараторил ему, стоя на несколько ступеней ниже. Этим он вынудил чопорного мужчину оторваться от созерцания той части улицы, где, не дыша продолжал сидеть Омер, и ответить, судя по его рассерженному виду, что-то грубое в сторону молодого мужчины. Властность чувствовалась даже на расстоянии, но Омер все же сделал глубокий выдох, когда величественный силуэт скрылся за незаметной дверью, оставляя будущего профессора с минутным облечением, отразившимся на лице.

Капли по крыше затарабанили еще шустрее, создавая неровный ритм в воспаленной голове Омера Унала, который продолжал сжимать в своей руки черный корпус явуз 16, носом втягивая его запах – металла и опаленного прицела, отдающего железистым составом. Оказывается, он забыл это щекочущее нервы амбре возрождающейся в нем агрессии, которая была способна на многое, кроме одного – вовремя остановить хозяина.

Медлить больше было нельзя. Он и так провел в своем временном убежище слишком долго, а помощь Нельгюн нужна была сию секунду. Столь щекотливое дело он должен был решить в одиночку, потому что давно уже сомневался, что кто-то, кроме Эртугрула в состоянии воспрепятствовать сильным мира сего. Шеф полиции не обладал столь весомыми преимуществами среди политической арены и подчинялся все тем же – нескольким недавно скрывшимися за непрезентабельной дверь людям. Он считал это своим личным долгом. А еще знал, что, узнав о том, что он расследует в тайне от него и что собирается сделать, его почти второй отец рассвирепел бы не шутку, заставляя отказаться от бунтующих намерений. Эртугрул боялся за жизнь Омера так, как никогда не боялся за него собственный отец.

Несколько раз открыв и закрыв магазин с патронами, проверяя курок на работоспособность, Омер вгляделся в быстро приобретавшее плохую видимость стекло, побоясь рукой провести по запотевшей поверхности, и различил все те же контуры шестерых боеспособных мужчин. Дождь, по всей очевидности, не стал им помехой, даже когда усилил свои объятия, и их черная спортивная форма, с тугими бронежилетами на ней, стала походить на только что вытащенную из стиральной машины без отжима. Он захватил пиджак с заднего сиденья, безвольно лежавший там все это время, и наскоро просунул в него руки, предварительно засунув пистолет за ремень брюк.

В последний раз он сомкнул руки на кожаном руле, охлаждая взмокшие и нагретые напряжением ладони, и рывком бросил взгляд на телефон, лежащий на штурманском кресле. Сигнал, заглушающий пеленгование, он включить не забыл, но, если бы что-то пошло не так, то обнаруженный телефон, который он намеревался положить под переднее сиденье – условный знак, придуманный им с шефом полиции, рассказал бы о его вечере многое.

Он так и сделал – схватил телефон, размещая его под металлическим основанием, задев рукою конструкцию и процарапывая себя пальцы, и тихо открыл дверь в пустоту сумрачной улицы, встречаясь с ливневыми струями.

В обостренных ушах, нацеленных на максимальное восприятие, он сразу же почувствовал приземистые биты, которые раздавались из нужного ему заведения. А вслед за вибрирующем на уровне желудка звуком, раздалась приглушенная музыка из колонок – не то джаз, не то блюз, словно вычурная насмешка подобия наследия Дона Корлеоне.

Дверь он прикрыл столь же плавно, сколько двинулся сам, прислоняясь к потрескавшимся темным стенам, которые в светлое время суток изобиловали разнообразными граффити с жуткими непонятными рисунками. Эту местность за год он изучил довольно пристрастно, а потому знал каждую надпись, и мог с точностью воспроизвести на каком углу и на каком расстоянии они были расположены. Мерзопакостные струи стекали ему за шиворот, вызывая гневный озноб, который он старался игнорировать, а с волос уже водопадами стекали струи, на щеки и заволакивая глаза, отчего смотреть вперед становилось все проблематичнее.

Но дождь был ему на руку, ибо любое человеческое даже самому голодному зверю было не чуждо. И потому, всем шестерым охранникам, уже не ожидавших новых посетителей, захотелось, как минимум, спрятаться от гребаной непогоды, которой в последнюю неделю щедро награждал изобилующий грязью город, наравне с божественным восхвалением Всевышнего за подарки для засушливой к концу августа почве.

Кажется, они перекинулись несколькими словами друг между другом, как заметил Омер, вжавшийся позади эркерной зоны балкона на первом этаже. И вся ватага черных обмундированных мужчин рядком двинулась по ступеням, пропадая в пестроте открывшейся двери. Омер услышал, как наружу вывалилась ударная волна полиритмичной музыки, а вместе с ней и гогот отдающих басом голосов, которые перекрывались женским смехом.

То, что ему и было нужно. Все было в самом разгаре, и никто не обратит на него внимания – обычного обслуживающего персонала, одетого тем невзрачнее, чем он обычно выглядел – темный пиджак, темная футболка, темные брюки. Как раз по стать ходящей ходуном под полукруглой крышей крыльца вывески заведения на жестяной, так же, как и Омер сегодня, непримечательной табличке «Natasha», без каких-либо дополнительных пояснений или рисунков.

Омеру пришлось даже подавить в себе зачинающийся смешок, перешедший от сдерживания в небольшой кашель прежде, чем он снова двинулся вперед, спиной ощущая, как твердое дуло уперлось ему в мягкую часть ягодицы. Это придавало уверенности, хотя возводить курок он не собирался – рассчитывал увести Нельгюн проще, а лишь потом, спустя время, дождаться от нее показаний, и уже с готовыми доказательствами обрушить весь свой гнев на сильных мира сего. Да, он принадлежал подобному роду, но мириться с этим он никогда не собирался. То, что было позволено всем этим людям, сегодня слетевшимся как мухи на мед, не должно было быть позволено никому. А чувство вины за девочку, которую он любил нежно и почти по-отечески, несмотря на свой не далеко ушедший от нее возраст, подталкивало к немедленному действию.

Этот год он не провел даром, в сейфе его квартиры лежало множественные факты нарушений: от сексуального рабства до невинных жертв, изобилующих среди представителей политической и бизнес арены. Но официальное вмешательство означало ордер, наряд, оповещение. Система была прогнившей, он понимал это как никто другой, за то время, пока они с Эртугрулом боролись бы сверху, бюрократическая цепочка дала бы время преступникам, все следы были бы сокрыты, а Нельгюн могла серьезно пострадать. Он знал слабые места этого места, смену охраны, которая была ровно через два часа, систему видеонаблюдения. Знал, что в случае успеха ему придется отвечать по службе, а что будет в случае обратного – не хотел даже думать. Сейчас было главное спасти белокурую малышку, попавшую по собственной глупости и стремлениям к лучшей жизни в совершенно злостную и ничего не прощающую среду.

И у него оставались считанные минуты, пока девочка была еще не окончательно раздавлена. Возможно, если бы не она, та, которую он совершенно случайно заметил входящей на ступени, в один их своих вечеров, потраченных на наблюдение, он бы не решился за столь безумный поступок. Но увидев ее, все его тело наполнилось диким, неуемным чувством жажды мести к тем, кто как кукловод руководил целыми жизнями, а хуже всего, стримом всей Турецкой республики.

Достигнув крыльца, он поднял голову, направляя взгляд на неприметную круглую камеру на ободе крыши, и второй, следом, на угол центральной стены и боковой. Камеры были на месте и вели запись – зеленый огонек, как всевидящее око, подрагивал сквозь падающие на него капли, записывая все, что происходило снаружи. А потому, Омер двинулся в обход, с другой стороны, обходя несколько мусорных баков, от которых разило нечистотами, выкинутыми из борделя, прошел вдоль наваленных грудой обломков, как будто шторм выбросил их на берег, деревянных паллетов от тяжелых грузов, двух черных металлических дверей, которые вели, как он знал точно, в кухню и в зону охраны, и, обойдя дом почти по периметру, наконец, достиг нужной ему двери.

Она вела в каморку уборщиков и другого персонала, занятого сегодня удовлетворением разнообразных просьб высокопоставленных мужчин. И код от нее он выучил наизусть: 326-571, в эту минуту набирая его одеревенелыми пальцами на выпуклых железных кнопках. Дверь поддалась и открылась с противным, пробежавшим как крыса под ногами, скрипом, и Омеру пришлось оглянуться в мрак переулка, по которому он следовал, чтобы не нарваться на неслучайного прохожего, который бы совершал обход по периметру.

На его счастье, а может на его полное понимание расстановки и временных интервалов, никого позади на улице не оказалось, в равной степени, как и внутри. В помещении не горела ни одна лампа, стояли металлические шкафчики, все прикрытые, из некоторых, как разглядел Омер, торчали куски одежды – видимо, люди переодевались в спешке, стремясь как можно быстрее начать исполнение своих прямых обязанностей, за которые они только за одни вечер получали его месячное жалование.

Дверь он прикрыл обратно, и услышал, как щелкнул магнитный замок, отсекая его от всего остального мира, где он мог бы еще надеяться на более благоприятный исход ситуации, если бы обратился напрямую к своему шефу. Но обстоятельства складывались таким образом, что Леман не дала ему ни одной поблажки, вынуждая оказаться сегодня здесь, когда его существующее в нем чувство защиты самого дорогого и вины за любой неуспех или неудачу близкого человека, делали из него податливого и одновременно непримиримого.

Внутри наступила почти гробовая тишина, если не считать тех басов, от которых вибрировал даже пол сырого помещения, где он оказался. Дверь отсекла его и от любого источника света, даже лунного, хотя в условиях дождя и быстро затянувшегося неба, и он скрылся за сгрудившимися, напитанными разряженными зарядами, облаками. Лишь однобокая полоска света, из-за двери, ведущей в основной коридор, по которому, очевидно, перемещался персонал помогала Омеру окончательно не ослепнуть в этой адовой темноте.

Он придвинулся к двери, рукой заведя назад и нащупывая оледенелой рукой ставшим теплым ствол оружия, и прислушался к звукам снаружи. Негромкие голоса, обсуждающие привезенные только что напитки, которые следовало бы разместить в основной зоне, торопливые, явно женские шаги, судя по цокоту, исходящему от них, глухой хохот мужских голосов, доносящийся совсем далеко, как из склепа, в котором восстали мертвые.

Омер дотронулся до волос, и на его плечи и нос упали холодные, еще не высохшие капли, а рука стала вдобавок к замерзшей еще и влажной. В этом виде за одного из прислуживающих он точно не сойдет. И он оглянулся, прищуривая глаза как слабо видящий человек, в надежде увидеть любую тряпку, чтобы немного обсушиться. И снова везение – на лавке, что располагалась между шкафчиками, устроенными наподобие спортивной раздевалки, кто-то забыл футболку. От нее разило мужским потом, но это его не остановило, и он принялся усиленно обтирать свою голову, а после - удовлетворительно кивнул самому себе, издавая предупредительный выдох в воздух – теперь можно было отправляться на охоту.

Дверь поддалась сразу, и в глаза ударил резкий почти неоновый свет – коридорные светильники, установленные через каждые несколько сот сантиметров, проекцией на стенах в виде конусов, били прямо в привыкшие к темноте зрачки, чем вызвали его замешательство.

- Эй, ты что там копошишься? – услышал Омер мужской недовольный голос. – Ты новенький что ли? Нам тут рук не хватает, а он, как крот стоит тут и жмурится. А ну, живо давай-ка на подмогу!

Глаза, сквозь очерченные черной полосой по жёлтому контуру перед полем зрения, понемногу стали различать очертания, и ему удалось зафиксироваться на человеке, из которого доносился призывный голос. Чуть поодаль от него, перед бетонной лестницей стоял невысокий темноволосый мужчина почти пожилого возраста и с полным неодобрением, если не сказать с ожесточением, тяжело смотрел на Омера, ожидая его расторопности. Он кивнул мужчине так торопливо, что почувствовал, как хрустнули его шейные позвонки, которые устали за время непрерывного наблюдения. И одернув трикотажный пиджак, поспешил вслед за позвавшим его жестом мужчиной, который, несмотря на его возраст, так быстро продвигался вверх по лестнице, что Омер начал опасаться, как бы от такого движения пистолет не выпал у него из-за пазухи.

Звуки начали усиливаться, и в ушах уже громко барабанили биты современных иностранных композиций, знакомые Омеру по тем, что Леман часто включала в их доме. Особенно часто, когда он уставший возвращался домой с работы, наполненной постоянными жертвами и рисками, а она встречала его, одетая в один только фартук, уложив Метехана спать. И ему не оставалось иного выбора, как с желанием набрасываться на голое тело своей жены, лишь отгибая фартук в сторону, хотя фартуком несколько полосок и назвать-то было трудно. И под звуки этих раздражающих его песен, устраивать себе полноценную сексуальную разрядку прямо там, где его заставал Леман – поверхность была, в сущности, не так уж важна, важна была эта неуемная женщина в его жизни. Иногда ему казалось, что в интимной жизни он мало что знал, в сравнении с ней.

Поднявшись по ступеням, Омер уже заранее знал, где окажется.

Это был холл перед основным залом, с огромной хрустальной люстрой в центре, с круглым ковром с длинным ворсом, красным с изображением полумесяца, который разрастался от центра к краю, как раз к тому, что указывал на портрет первого президента Турецкой республики. Глупость, граничащая с безумием – так нарочито подчеркивать то место, где символов правого государства существовать было не должно.

Он знал, в чем заключается его задача – пойти на кухню, за круглым подносом с хрустальными бокалами с шампанским – для присутствующих дам, или же с низкими бокалами с плескавшейся в них янтарной жидкостью – для господ, явно уважающих свои желудки и головы. И убедился в этом, когда человек, ожидающий его на лестнице, указал ему в сторону кухни, отправляя Омера с поручением, не требующим препирательств.

Однако, в основной зал он сегодня попасть не планировал. Ему нужно было двумя этажами выше, где располагались комнаты, которые были отремонтированы в этом старом здании специально для сексуальных утех, и руководство которыми взял на себя Тарык Кая – самый жестокий сутенер, которого знал Омер за свою практику. У этого, по истине, безжалостного человека была не менее беспощадная крыша в самой верхушке, а потому он безнаказанно осуществлял свою деятельность, не слишком скрываясь от полиции, что послужило Омеру еще одним толчком к осуществлению его сегодняшнего плана. Одним из таких прикрытий служил ему человек, который в 1997 году предложил нечестную сделку Реджипу Уналу, и этот пласт Омер затрагивать боялся. Опасался, что если он неаккуратно, допустив хоть единую ошибку, разворошит осиное гнездо, то вполне вероятно его собственная фамилия может всплыть там, где он не хотел, чтобы она появлялась на поверхности. Бизнес, который теперь вел, в основном, Абдулла с виду продолжал оставаться чистым, внутрь же Омер лезть не хотел, или предпочитал не видеть, но и касаться того, что могло обжечь своей двойственностью не желал.

Именно это человек сегодня сканировал пространство возле входа в закрытый клуб "Natasha", в котором каким-то образом попала неопытная маленькая пташка Нельгюн, его беззащитная девочка, которой он иногда помогал с особо сложными задачами на юридическом факультете. Пока они вместе склонялись над ее конспектами, ее белокурые кудряшки вовсю прыгали и бесновались, щекотя Омера, когда она в негодовании от предвзятости вынесенного судебного решения, эмоционально жестикулировала.

Кулаки сжались сами собой, и затряслась шея от напряжения, когда Омер вспомнил, как еще недавно носил ей булочки, приготовленные Леман, а она, отмахнувшись от сдобы в сторону, с такой придиркой рассматривала себя в зеркале, выискивая каждый миллиметр неидеальности. Она должна была выйти отсюда живой и невредимой.

Мужчина, отправивший его на кухню, растворился так же внезапно, как и появился, и судя по крикам из основного зала, именно в этом направлении. Однако, в эту секунду, когда Омер, замешкавшись от того, что услышал булькающие, кричащие, стонущие женские звуки, идущие сверху, дубовые двойные двери в основной зал распахнулись, стирая последние границы между долгом и совестью. Воздух взвился спиралью, опутывая Омера душком алкогольного всевластия, проносясь по уху, прошелестел мимо, скрывая с круглого стола по центру несколько оставленных на нем шелковых платков, и скрылся вверх по лестнице, прокладывая дорогу в неизбежность. Ударная волна взрывной музыки набросилась на его тонко чувствующие рецепторы, подхватывая увертюру несбыточной миссии. Хрустальная люстра на потолке качнулась, пластинки, отражающие деньги в них вложенные, ударились друг об друга, приковывая внимание со стороны. И взгляд Омера столкнулся с пронизывающим, но все же удивленным, взором возвышающегося человека посреди большого количества поддавшихся тлетворному разложению людей. Их было больше нескольких десятков, все разодетые по формальному протоколу, курящие, смачно ржущие, лапающие молоденьких девушек, сидящих у них на коленях, чокающихся бокалами. Но другое остановило Омера – неотрывный пустой взгляд, который на его глазах становился все более осмысленным и все более жестоким.

Вот теперь времени не осталось от слова «совсем».

Каким-то невиданным образом, Омер заставил себя отскочить в сторону от этого преследующего его взора, на ходу вынимая пистолет, который обжег его почти горящей рукоятью. Ноги сами понесли его вверх по ступенькам, развивая невероятную скорость, попутно скидывая каждого, кто спускался и оказывался у него на пути – от летящих вниз неуклюжих чиновников, чьи рубашки торчали неподобающим образом из брюк, до нерадивого персонала с подносами. И подносы летели вниз вместе с ними – издавая колокольные разбивающиеся трели, а после и хруст под ногами, спешивших за ним людей. А вместе с ним и куча проклятий и восклицаний, а на фоне всего этого – голос властолюбивого господина – спокойный, трезвый и упоенный.

Последние две ступеньки, и новый заслон из двух человек из персонала, был скинут Омером в сторону приближающейся охраны, которая следовала у него по пятам, но, почему-то не особо торопилась, и он, интуитивно осознавал это, хотя и отказывался сейчас анализировать причины.

Он принялся лихорадочно открывать все подряд двери, ища ту самую.

Первая – не та, внутри забравшись верхом на молодую девочку, сидел какой обрюзгший старик, чья голая задница побелела от выполняемых им усердий, не заметив даже того, кто только что вторгся в его вертеп разврата.

Вторая – и снова не та. Пустая, с занавешенными окнами, где горели только прикроватная лампа, ожидая своих посетителей. Окно было распахнуто, и вместе с дверью в него ударил мощный поток запаха: сырости и свежести. Словно в затхлость хотели впустить чистоту.

Третья.

Омер с такой силой распахнул дверь ногой, держа наготове пистолет, обоими руками зажав горячий и скользкий металл, что внутри дверного полотна образовалась большая брешь. И облегченный, но вместе с тем обреченный выдох, вырвался из его груди раньше, чем вскрикнула Нельгюн ему навстречу.

Она была почти голой. Сидела в кресле, измученная, с кругами под глазами то ли от потекшей туши, то ли от регулярного приклада к ним кулаками. Из всей одежды на ней были лишь чулки, да подтяжки, замыкающиеся на пояснице, а на бедрах красовались иссиня-красные кровоподтеки, разрастающиеся кверху. Белокурые волосы, пучками торчали во все стороны, как будто ее хорошенько за них трепали. Карие глаза – с расширенными зрачками, скорее всего от вкаченных в нее наркотиков, были полны влаги, которая бежала по ее щекам, но она не пыталась ею управлять - и слезы, замыкаясь у нее на подбородке, одной большой каплей падали между голой грудью, стекая до живота. Этот взгляд, полный призыва и мольбы, обращенный в его сторону был последним адекватным, что он запомнил тогда. Взгляд и мерцающая лампочке на потолке, которая то погружала, то открывала их истинные лица.

Спина и расставленные ноги чувствовали, как трясется пол, от того, сколько человек идет за ним следом, но, кажется, это не волновало. Только испуганное до одури лицо, застывшее перед ним, и из последних сил одними только зрачками, которыми вряд ли различала что-либо четкое, указывало вправо от себя.

Только тогда он заметил улыбающегося Тарыка, стоящего с пистолетом на изготовке, направленного вовсе не на него, а на забившуюся в истерике девушку. Высокий, темноволосый, угрожающий ублюдок, который целился в дорогого ему человека, невинного до этой минуты, чистого, непорочного. Его фигура то всплывала из тени угла, освещаемая вздрогнувшей лампочкой, то пропадала, оставляя лишь блеск вытянутого вперед пистолета. А позади, откуда-то снизу, доносились сдавленные, как и его сердце, ноты проигрываемой джазовой мелодии, ужасающей своей отрешенностью и безразличностью.

Черное дуло, вытянутое, судьбоносное, приковало внимание Омера, тысячами иголок проходясь по его обожженной бессмысленностью ситуации кожей. Пока из груди вырывалось наружу звериное рычание.

Он мог успеть, он еще мог успеть, он еще должен был успеть.

- Я даже не знаю, что тебе предложить, Омер Унал, - заржал Тарык, переводя прицел с Нельгюн на мужчину и обратно. – То ли позабавиться с этой красоткой, то ли стать ее палачом.

Ему стало нечем дышать. Ему стало нечем управлять – ибо его тело под ним испарилось, превратившись в комок двух единых эмоций – страха и ненависти. Беглый взгляд, который он бросил от Тарыка на девушку, уже плохо соображающую в реальности, не спас его – мозг отказывался повиноваться, чтобы узреть в этой ситуации какой-либо выход. Между сумраком и дном, ведь в сумраке хотя бы можно было существовать.

В безмолвном отчаянии он, впервые в жизни допустив самую грубую ошибку, повинуясь своим идеалам, он то опускал явуз 16, то поднимал его обратно, потому что не видел логичного выхода, потому, что знал, с кем имеет дело.

- Если... - медленно начал Омер, внутри себя метаясь в производстве развязки. – Если нужна чья-то кровь, я предлагаю свою. А ее – отпусти.

- Все не так просто, как ты думаешь, Унал, - расхохотался Тарык, не убирая пистолета с прицела от головы Нельгюн. И даже взвел курок, чтобы Омер явственно услышал его намерения. - Ты – заноза в моей заднице. Да и не только в моей. Но у каждого есть свой рычаг. Жаль, иногда он не всегда приятный, но такова жизнь. Думаешь, ты просто так сегодня здесь оказался?

Что-то острое кольнуло его под сердцем, потом перешло в легкие, сжимая их как у спущенного без оборудования на глубину водолаза, и останавливаясь в рези в животе. Он метнул взгляд на Нельгюн, боясь предположить худшее, но смотреть ему было некуда – ее голова безвольно болталась на груди, а изо рта шли какие-то нечленораздельные звуки, бормотание, в котором Омер не уловил ни единого слова, кроме мольбы к Аллаху.

И пистолет в его руке впервые в жизни дрогнул, потому что столкнулся с кровным недоверием. Но он снова подхватил его сильнее, направляя на мужчину, а спина ощутила несколько теней, стоявших позади, и уши уловили их зловещее ржание, вместе с душком крепкого алкоголя и сигарет. Лампочка мигнула еще раз. И еще. И еще несколько, пока зловонная улыбка Тарыка наблюдала, как сменяются эмоции на потерянном лице Омера, где осознания предательства, смешивалось с безграничной любовью.

- Да, да, твоя пташка всегда выбирала места там, где потеплее, а ты вот, поборник чертовой правды, путал нам все карты. Но теперь придется заплатить, Унал, - добивал его словами Тарык, а глаза - птичьи, надменные, жестокие царствовали над его замешательством.

Последние слова вторглись в него сильнее пистолетного толчка, от возникшего в его груди удара. Вначале обожгло, как будто кто-то приложил к его коже тлеющий уголь. Потом мощный взрыв, расползающийся паутиной нечеловеческой боли, проник в области правого легкого. А палец сам пришел в движение - вышколенное, отточенное, даже, если умираешь – защищать и защищаться.

И прежде, чем Тарык, плавно спустил палец вниз по металлическому крючку курка, Омер в пелене, заволокшей ему уши и стучавшей как набат, услышал единственный знакомый ему возглас:

- Омер?!

Бом. Бом. Прозвучали два выстрела в ушах, выходящего из комнаты напротив и абсолютно ошарашенного, Абдуллы Унала. И лампочка, до этой минуты мигающая, обратила комнату с окровавленными стенами в пугающий мрак, преследующий виновников до конца жизни.

***

- КЫВЫЛДЖИИИИИМ!

Наверное, это все, что он мог сделать в этот момент, когда беспомощно, безжизненно застыл, наблюдая секунды вместе с заходом быстрого убегающего солнца – заорать как сумасшедший, как теряющий самое драгоценное, с ощущением того же ужаса зияющей кровавой дыры с черной рукояткой там, где жил ребенок.

Наблюдая, как опьянённое героином животное выбрасывает сначала одну ногу вперед, наступая на лужу, разлегшуюся в форме сердца. Потом вторую, которая извергает из сердца тысячи водяных осколков. А потом, как сталь поднимается вверх, под углом девяносто градусов, собирая на себе улыбку озверевшего низкого солнца, разрушая мир на его глазах.

Тела он больше не чувствовал. Легких больше не было. И дышать было невозможно – зачем вообще нужно было дыхание?Время остановилось. Заиграло бликом мазута на луже.

Следующей перед госпожой прокурором.

Он не знал, откуда взялось это размазанное радужное пятно прямо у черной skoda, возле которой она остановилась. Такое жирное, с большим синим кругом в центре, а по бокам - голубой, оранжевый, красный, в точности, как раскрашенное кровавыми красками небо.

Блюм.

Зашнурованный ботинок опустился прямиком на пятно, нарушая его стройную идеальность. А где-то далеко пронесся мотоцикл, рокочущий и торопливый.

Блюм.

Второй ботинок. Возле лица Омера в размахе пролетела чайка, разрубая воздух крылом как кинжалом.

А за ботинком два острых носка черных, с царапиной от тележки Атамана, сияющих своей значимостью, повернулись в сторону нечеловеческого крика со ступеней больницы Бируни.

- Омер? – Кывылджим сначала заметила лишь объятые страхом глаза на ступенях больницы.

Вспышка солнца сработала спусковым крючком.

- КЫВЫЛДЖИИИИИМ!

Обезумевшее раненое в самое сердце второе животное, позади которого через стекло угадывались контуры бегущих людей в черной форме и именными надписями, сорвалось с места с грандиозной, неподвластной человеку скоростью, готовое пролить кровь.

Больше не чувствуя в себе профессора, обрастая усвоенными на самом жестоком уровне собранностью бывшего полицейского и отчаянностью потерявшего любовь мужчины, Омер скачками, не ощущая своей скорости, не думаю о том, как выскакивает на проезжую часть, а в сантиметрах от него раздаются скрежет и визг тормозов, звон стекла, рассыпающего на асфальте и мгновенно заигравшего в лучах, запаха подпаленных покрышек, раздающейся ему вслед сдоброй брани, летел в сторону единственной точки – холодной, длинной, бликующей, занесенной. Игнорируя замерзшие в неотвратимости налитые ужасом темно-янтарные глаза, отступающие от клетчатой рубашки назад, поддаваясь первым инстинктам.

Страшно ей стало не сразу. Только после того, как в уши вместе с очередным порывом колючего воздуха ворвался ЕГО душевнобольной крик, призывающей ее тело мгновенно откликнуться.

А развернувшись, столкнуться с надвигающейся на себя клетчатой невнятной скалой, у которой в руках серебрился нож – кухонный, для разделки мяса, которым она сейчас была перед ним. Стон вырвался непроизвольно, вместе с застывшим в трахее криком о помощи. Губы приоткрылись, чтобы издать звук, но получилось только сдавленное хрипение. Руки на инстинктах выпрыгнули вперед, закрывая себя вряд ли надежной стеной, а спина вместе с коленями сгорбились, отшатываясь от неминуемого.

Огненная вспышка полоснула правое плечо, а вслед за этим Кывылджим, отталкиваемая кем-то большим, надежным, черным, взвыла от боли, чувствуя потекшую по плечу теплоту, приземляясь на решетку радиатора раненным местом, и тут же собрала ноги, прижимаясь к спасительному металлу, пахнувшему машинным маслом. Голова взорвалась от удара об металлический капот звенящими яркими точками, на несколько секунд погружая ее в черноту и вакуум. Глаза зажмурились прежде, чем Омер, набрасывающийся на тело в клетчатой рубашке, повалил его на землю лицом вперед и раздался хруст сломанной носовой кости, крепко сжимая запястье с зажатым в кулаке ножом, и озверевший, отправляя колено прямиком в пах мужчине.

Он одним рывком перевернул скулящего под ним подонка, со всей яростью ударяя его затылком об асфальт, обезумев, обесчеловечившись от накатываемой волнами паники за женщину. Правая рука профессора, которым он в эту минуту не являлся, локтем уперлась в зоб сопротивляющегося, но не ожидавшего такого поворота нападавшего, придавливая его с такой силой, что еще немного и тот скончался бы на месте. Но именно этого сейчас жаждал Омер, кидающий мимолетный, но разрывающий его от переживаний, взгляд в сторону Кывылджим, веки которой подрагивали, в попытке приоткрыться.

Она была жива, и это главное.

Все остальное просто не имело значения. Как ворочался, извивался под ним этот подонок, накаченный, судя по расширенным зрачкам, до самых чертиков. Как на какое-то мгновение извивающийся под ним червяк все же посмел перераспределить силы в откровенно неравной борьбе – обладающий явно малой сноровкой и тощий, в противовес мощному телу Омера, мускулы которого каленым железом удерживали подбородок и руку, костяшками зажатого кулака ударяя ее об асфальт, чтобы разжать пальцы и высвободить нож. Как, усевшись и полностью подчинив себе худое дергающееся под собой тело, Омер спиной слышал топот приближающихся многочисленных ног и голоса, каждый из которых на свой лад описывал происходящее на их глазах событие: какой-то женский голос вскрикивал в охе, кто-то уже выяснял обстоятельства произошедшей по его вине аварии, а подоспевшая охрана из трех немолодых, по форме одетых людей, остановились в нерешительности того, что им следовало сделать, пока кто-то звал на помощь медиков, видя пропитавшуюся блузку на руке Кывылджим сочной багровой липкой жидкостью.

- Пустииии, - издал писклявый, передавленный звук изо рта мужчины, что лежал под профессором и дернулся в то же мгновение, надежно удерживаемый его напряженными мускулами. – Этой суке досталось мало...Это ей привет...от Энгина Айдогду...

Резкий рывок головы Омера в сторону говорящей придавленной его рукой челюстью, отозвался почти хрустом в его шее, и он еще внимательнее прислушался к имени, которое произносил накачавшийся торчок, издающий вслед за приветом невнятные булькающие звуки, так похожие на тонкие подвывания скунса. Новые вводные скользнули с его голову тонкой нитью, как прежде услышанное им имя господина Эльмаза, с которым он смог разобраться, надавив своими знаниями из прошлого, и он еще раз с животным рвением сильнее пережал ему горло, чувствуя, как кадык подонка вдавливается внутрь горла, а лицо наркомана покрывается неестественной бледностью.

- Бей эфенди, бей эфенди...не нужно, мы разберемся, там ханым эфенди...

Голоса позади его вместо с тронувшими за плечо руками в черных рукавах, принадлежащих охране больницы, выдернули его из окунающей чернеющей в нем ярости столь внезапно, сколь он сразу осознал свою ошибку.

Кывылджим.

В одну секунду соскакивая с нападавшего, которого тут же подхватили, рывком поднимая с влажного асфальта трое в униформе, профессор рывком перебросил себя в сторону женщины, до сих пор остающейся в утробном положении подле одного из автомобилей и смотрящей на происходящее глазами, в которых застыл панический мрак.

- Лю...любимая, - осекся, проговариваясь, он на одном вздохе, подскакивая к Кывылджим и схватывая ее в охапку своих безопасных рук.

А после прижимая так сильно, не понимая, что только что произнес под воздействием максимальной открытости, что госпожа прокурор, все еще пребывающая в состоянии оледенелости – и от того, что только что развернулось на ее глазах, и от единственного слова, которое вывернуло ее душу наизнанку - слабо пискнула. Ведь Омер только что, с усердием осматривая, сжал ее в том месте, где липкое тепло, саднящее с неимоверной силой и резью, плотно припечатало испорченную теперь блузку.

В голове все еще было пусто, безнадежно туго и как-то по-особенному не наполненно. Вернее, наполненно, но пока еще ощущением державшегося внутри сковавшего ее страха, и до сих пор звеневшим в ушах последним сказанным профессором словом.

Вокруг, кажется, сновали люди, несколько ярких сине-красных сирен пронеслись мимо, в сторону приемного отделения в больницы, свидетельствуя о том, что в городе прямо в эту минуту рождались и висели на волоске чьи-то судьбы. Окружившая их, сидевших в обнимку с Омером, руки и тело которого скрадывали ее от всего окружающего сейчас мира, оставляя лишь щелочки под руками, из-под которых она могла наблюдать, толпа из зевак, санитаров, и охранников горланила или, наоборот, зловеще и по сплетнически шепталась. Солнце оставляло последние размазанные мазки красок на далекой полоске горизонта, сплетающего в тесную линию с синевой глади.

А ее руки, почему-то не дрожали, голова не гудела, хотя она и чувствовала на ней большую, величиной с орех, шишку, дыхание давно пришло в норму. Тело доверяло, там, где разум пока еще сопротивлялся.

Ей было...безопасно. Как в коконе. Как в том темном шкафу, где она пряталась от пьяной брани отца, представляя себя в скромном маленьком домике на опушке леса, залитой отзывчивым солнцем. Только вот деревянных створок с узкой душевно терзающей щелью, где она видела, как замахивался руками отец в сторону Сонмез ханым не было. Этих пустот не было. Лишь нелепое, но такое женское, такое наивное осознание – кажется, у нее появился личный тело...хранитель.

А еще...тепло. Как в руках папы, когда он еще был «папой» – смелым, умным, надежным, наставником. Когда они выбирались с ним по вечерам на балкон, вне зависимости от времени года, ведь в выбранной волею судеб кем-то наверху, им обоим посчастливилось родиться в стране тихого прибоя, гневливого шторма, ворочащих врезными верхушками пальм и южной температурой – свешивали ноги через решетку, и кидали вниз вечно голодным кошкам стиснутый паштет у мамы Сонмез, особенно в их семье почитаемый. И папа накидывал на нее клетчатый плед, почти такой же, что она каждый день возила с собой в машине. А теперь ее личным спокойствием - становился другой, слишком близкий ей мужчина.

- Кывылджим...

Она смотрела. Смотрела на него, улыбаясь одними глазами. Живыми. Целыми. Невредимыми. Каждым, который он необузданно, неистово, исступленно прямо сейчас покрывал поцелуями, держа ее теплое, нежное и такое трогательное лицо в своих ладонях.

Разрывало. Его разрывало. От этих необъятных, необъяснимых ему чувств. От хрупкости того, чего он только что мог лишиться. В секунду разрушились стены – те, которые он так тщательно возводил, чтобы отгородиться, чтобы не допустить, чтобы уберечь. В какой-то момент не стало больше смысла сберегать от того, кем был каждый из нас внутри, тщательно запрятывая двуликого Януса, полагаясь на нормы морали, а не справляясь – обращаясь к Богу.

Зло в этом мире никогда не было единственным. Заключенном в одном человеке и событии. Древнейший город был тому молчаливым свидетелем. Оно могло подстерегать везде. От темного закоулка, где фонари светят так тускло, что глаза пропускают холодную черствую сталь, зажатую в руке пешки, ведомого примитивными инстинктами выживания. До яркого света высших арен и эшелонов, где ставки были значительно выше, чем одна оброненная жизнь, а искусная игра – значительно тоньше. От султанов до воинов, от гаремов до единых семей переплетались любовь, власть и ненависть, запутываясь в клубок, где не было правых и виноватых, где не было смысла уничтожать себя, надеясь на моральный кодекс.

И профессору вдруг стало необычайно легко.

Не от того, что Кывылджим сжималась на его груди, продолжая вместе с ним сидеть возле капота чужой машины, то сжимая, то разжимая руки, согревая их друг об друга, пока подоспевшие мед работники накидывали на них плед. Не от того, что ее волосы так забавно щекотали его подбородок, покрытый колючей серебристой щетиной, а запах, исходящий от каштанового персонального проклятия, бередил в нем что-то необузданно животное. Не от того, что она только что обозвала его «неуклюжим медведем», когда он сильнее сжал ее, прижимая протянутую ему бинтовую повязку, обработанную септиком, к раненному полоснутому плечу. Не от того, что он, подхватывая ее на руки, все еще горевшие от ударов по тощему, скрюченному на скамейке возле парковки, телу, возле которого дежурила охрана, он направлялся в сторону больницы, чтобы отнести Кывылджим в приемное отделение, а врачи могли бы наложить на ее ноющее плечо повязку, а может даже и швы.

Нет.

В его жизнь возвращался смысл, стержень, свет, ради которого он был готов сбрасываться с себя живущие в нем тени непримиримости._______________

Стамбул. 12.30 по местному времениКриминалистическая лаборатория, ул. Аднан Мендерес Ватан.

- Какими судьбами, Лили?!

Умут только что закончил разговор с отцом, спускаясь по ступеням к выходу из лаборатории, и ускорил шаг, видя, как молодая девушка переминается с ноги на ногу возле вертушки охраны. Стройный хрупкий силуэт на фоне единственного окна во входной зоне лаборатории так удачно обнимал ее режущим пятном света, оставляя сокрытыми главное – лицо невероятной красоты, что он помнил. Белокурая головка, которая до этой минуты рассматривала в боковом окне темного коридора растущее за окном кривое и любимое всеми дерево-скамейку, обернулась. И на ее лице расцвела самая что ни на есть радостная и невероятной красоты улыбка. Пока молодой мужчина с накатывающим на него воодушевлением от появления этой красавицы в его жизни стремительно приближался к ней, перемахивая через преграды.

- Умут, наконец-то!

Она даже не успела закончить свои последние слова, как оказалась в охапке медвежьих объятий гения лаборатории цифровой экспертизы, который последние ступеньки не пробежал - буквально пролетел ей навстречу, а уж вертушку, и подавно, перепрыгнул. Чем вызвал недовольный взгляд Аяза, оторвавшего голубые, но сейчас почти обесцвеченные, глаза от экрана телефона и укоризненно сжавшего в его сторону тонкие губы. Но плексигласовое стекло перед его носом, отделявшее его от возможных разборок, надёжно спрятало неодобрение молодого человека, а уж Умут и вовсе не собирался замечать эти его косые взгляды. Тем более, когда перед ним стояла его верный задорный милый ураган и хлопала длиннющими ресницами в нетерпение от ожидания встречи. И тем еще более, что в нем до сих пор были живы воспоминания позорной разборки, устроенный перед вездесущими глазами этого молодого человека.

Утро в его сегодняшнем графике выдалось достаточно напряженным и плотном, таким, что не позволило ему сделать даже глоток кофе. Он с самого раннего утра, теперь тщательно стараясь приходить в лабораторию до того, как это сделает Нурсема, занялся выданным ему госпожой Арлан поручением. И к девяти утра уже успел составить для Орхана и Озана список ювелирных салонов и мастерских Стамбула, в которых можно было нанести гравировку на кольцо. А еще, минуя систему защиты Фатиха Картала, с кем хотел бы пообщаться в ближайшее время, все же проник в профиль доктора Фурана Авджи, довольно хмыкая, когда данные его переписок архивировались в требуемый ему файл. И незамедлительно отправил их по почте Кывылджим ханым, игнорируя протокол запросов и порядок выполнения заданий такого рода, требующий конфиденциальности. Что-то внутри него хотело нарушить любые запреты и обходы, какая-то часть той глубоко спрятанной под внешним спокойствием и сдержанностью, натуры. Как будто сами внутренности уже бунтовали против сложившихся устоев, порядков, амбиций. И бунтовала уже и голова, и даже тело. Не решаясь сделать последний заключительный прыжок и перепрыгнуть барьеры укорененных традиций.

А потому к обеденному перерыву он уже порядком подустал и поспешил вниз, предпочитая привычные шоколадки из установленного на их этаже автомата, нормальной человеческой пище из столовой на противоположном конце улицы. И когда увидел стоящую перед металлодетектором девушку, даже не сразу сообразил, кто это, ведь по обычаю, заведенному господином Ахметом, свет внизу принято было оставлять приглушенным.

- Неужели ты здесь, подруга? - их кулаки встретились друг с другом, и оба весело расхохотались, снова оказавшись в приятельских объятиях.

Поверить в то, что сама мисс Германия оказалась здесь и сейчас, в этих покрашенных как в старой больнице стенах, насквозь пропитанных чужими бедами, абсолютно безрадостными и угнетающими, было для него слишком объемно. Но нет, прямо перед ним стояла его милая Лили, проказница, вечный изобретатель, игрок на нервах, и лучилась той самой королевской улыбкой, что побаивались все знакомые ей девушки. Именно поэтому, дружбе с женщинами Лили не доверяла, и, несмотря на всю свою девичью невинную женственность, была своим в доску парнем с любимыми ею мужчинами.

- Ну ты же сейчас не приведение обнимаешь! - трелью миловидного смеха зазвенела она. -Я не смогла удержаться, и захотела сделать тебе сюрприз, братишка!

- Как ты вообще здесь оказалась? Ты прилетела одна?

- Ну конечно, - Лили составила вымученную гримасу, косясь глазами в потолок, и отрицательно мотая головой, - куда деться от моего всемогущего папочки? Нет, мы с отцом прилетели вместе. У него здесь дела, и мне пришлось поехать с ним.

- Иногда, я думаю, что Беркер бей не так уж плох, что опекает тебе слишком сильно, Лили, - лёгкая улыбка тронула губы Умута, и он, все ещё не веря, вновь заключил Лили в охапку своих рук. - Видишь, благодаря ему, мы с тобой снова увиделись!

- И за эти три года разлуки, Умут, ты, я смотрю, стал лучше следить за своей растительностью!

Её руки с нежностью прикоснулись к тщательно выровненной бородке на лице друга и пальцы прошлись по щекам, останавливаясь на их самой выпуклости. Она вдруг ущипнула его за поднявшиеся от радостной улыбки бугорки, чем заставила Умута поводить головой в сторону, следуя за её руками. Невинный жест означающий больше, чем привязанность – дружбу души.

- Ты все такой же милый, дружище! - возликовала она.

- А ты все такая же заноза, не так ли Лили?

- Именно так и считает этот властный господин, - буркнула девушка в ответ незамедлительно. – Порой, я думаю, почему именно мне выпала участь быть его дочкой, у меня даже нет ни брата, ни сестры, на которого можно было спихнуть хоть каплю его неотрывного внимания.

Мужчина в ответ рассмеялся, и снова, совершенно по-свойски, толкнул девушку своим бедром, накидывая руку ей на плечо как давнишнему другу. С Лили его связывала, по истине, самые теплые и вольготные, дающие полную свободу, отношения. С момента, когда он впервые опустил ногу с трапа, приземлившись в аэропорту Берлина, чтобы навестить Омера, он почему-то сразу же оказался вхож и в другую семью – господина Чобана, оказавшись невольным свидетелем проделок маленькой госпожи, которая стояла перед ним. Чувства юношеского задора оказались взаимны, и тридцатилетний мужчина, казалось, навеки вечные подружился с этой несносной девчонкой в ее тогда девятнадцать. Да так, что без забавных переписок друг с другом все выходные, подначивая и подзадоривая друг друга, они уже и не представляли себе иного существования.

Девушка в ответ на свойский толчок Умута в точности ответила ему ударом своего аппетитного бедра, и проворно поднырнула под его руку, не переставая сиять как статуя Свободы своей зеленоватой голубизной в солнечные дни, когда она наблюдала за ней во время своей учебы в Нью-Йорке, стоя на смотровой площадке небоскрёба One World Trade Center.

Два года стажировки в Америке не заменили ей любимого Берлина с его, граничившими со строжайшими запретами, ограничениями, и несмотря на свободу, которую она ощущала, в дневные часы путешествуя по Манхэттену, сердце ее принадлежало своему почти родному городу, в который она попала в глубоком детстве. Таком глубоком, что как отец ни старался, рассказывая ей о том, что когда-то они с мамой жили в Стамбуле, она так и не могла припомнить такого факта своей биографии. А может, память не хотела вспоминать и настоятельно стерла плохие воспоминания, вместе с мамой, которую они в ее шестнадцатилетние опустили в могилу.

А здесь...Стамбул в первых минут показался ей иным. Темным, хитрым, уклончивым, несмотря на встретившее в аэропорту солнце, несмотря на множественность ароматов сдобы и приправ из каждого угла, несмотря на разномастистые крики, которым он изобиловал. Несмотря на резкую, почти карнавальную, смену погодных условий, к которым она вообще оказалась непривыкшей: солнце, угрожающее спалить тебя до бурых ожогов, сменялось на тучи, низких, плотных, иссине-фиолетовых, со скоростью, с которой она тараторила на кафедре свою дипломную работу. Как будто вместе со всей этой разноголосицей амбре и клекота, визга, на нее надвинулась сгущающаяся мрачная тень невероятного большого и скрытного Константинополя, и не сулила ей ничего хорошего.

- Эй, о чем ты задумалась, подруга? – Умут покрепче сжал ее тонкую шею локтем, пригибая чуть ниже, как могли общаться только абсолютные друзья, чувствовавшие единение душ. – Может ты голодная? У меня как раз обеденный перерыв, я собирался что-нибудь перекусить. Составишь мне компанию, или у тебя тут кроме меня еще есть дела, а? Признавайся маленькая проказница, ты опять задумала очередную выходку, чтобы позлить своего папочку?

Умут развернулся в ее сторону, немного наклонив голову набок, ведь так было привычнее рассматривать ее нацеленным на определение ее задумок взглядом, и лукаво прищурил глаза, выискивая в ее небесных чистейших намеки на какую-нибудь пакость.

В том, что Лили вечно изобиловала борьбой с собственным отцом – он даже не сомневался. Эти их отношения, порой выходившие за рамки просто родительских, когда Беркер бей напоминал одержимого в его требовательной опеке над дочерью, представляли для него одну из немногих забав, ради которых после смерти Элиф, он был голов расплываться в непритязательной улыбке. А еще, всегда обращать особое внимание на слова господина Чобана. Пожалуй, он чувствовал к нему что-то одновременно сыновье и поклонительское, когда он с упоением слушал его наполненные сарказмом речи, посреди библиотеки в Берлинском загородном доме, когда Беркер блистал среди своих друзей, в очередной раз демонстрируя весьма весомые познания в различных областях от литературы и юриспруденции, до военного дела и медицины. В этом ораторском искусстве величественный и немного нахальный господин превзошел даже Омера Унала. И Умут, когда оказывался между ними, посмеиваясь от души, становился свидетелем, как один его друг робеет перед другим мужчиной, проигрывая в жизненной уверенности.

- На самом деле, я уже перекусила каких-то настолько насыщенных перцев булочек, - откликнулась Лили, посматривая через стекло на молодого охранника оценивающим взглядом. – Поэтому я бы с удовольствием просто прогулялась бы с тобой по улице. А еще лучше...

- Что?

Умут вздернул руки кверху, расширяя глаза от деланного ужаса, специально изображая на лице страшно напуганное выражение.

- Лучше покажи мне свою лабораторию, Умут! Если я хочу состояться как юрист, возьму пример с господина Унала, и буду допытывать тебя твоими разными возможностями. Как, кстати, дядя Омер? Я читала информацию по этому маньяку, Цветочнику, и сразу же поняла, почему он в такой спешке вылетел сюда, не захватив даже Метехана.

- Не скажу, что он в полном порядке, но мы с ним как раз заняты в оперативной группе по поимке этого гада.

- Серьезно?! И ты тоже?!

Необъятные глаза Лили стали еще больше, хотя и в холле лаборатории было все таже темно из-за приглушенного по обыкновению света, и тут в пору было беспрестанно щуриться, чтобы ненароком не споткнуться о какой-нибудь выступ или ступеньку лестницы. Она даже подумала, как этот приятный притягательный красавец, неотрывно наблюдающий за ними, хотя и делал вид, что изучает свой телефон, еще не надел очки на свой прямой длинный нос при таком освещении.

- Представь себе, - хмыкнул Умут не без доли красования собственной значимостью. Он даже расправил плечи, наигранно демонстрируя свою ценность. – Не хотел тебе говорить, на самом деле, - понизил он голос. – У нас здесь у всех подписка о неразглашении информации о расследовании, поэтому не пытайся меня допытывать, Лили. А я тебя знаю, ты точно захочешь это сделать.

Он щелкнул ее по очаровательному носу, снова возлагая руку ей на плечо с намерением направиться в сторону выхода, когда входная пластиковая дверь в лабораторию распахнулась, и в них показалась маленькая стройная молодая женщина с такими длинными густыми темными волосами, что Лили не оставалось ничего иного, как остановиться, замирая от восточной красоты девушки. В ее глазах, совершенно по непонятным причинам, вдруг завертелись, как в картинки в калейдоскопе, любимые с детства мультфильмы про принцессу Жасмин и Алладина, а еще почудился голос ее мамы, читающей ей на ночь сказки про приключения Синдбада морехода и красавицу Шахерезаду – до того миниатюрная женщина с охапкой распущенных по спине волос олицетворяла собой все чудесные моменты ее младенчества.

Женщина смотрела себе под ноги, была чуть сгорблена, что-то попутно разыскивая в сумочке,но настолько проворно продвигалась вперед, будто бы знала каждое возможное препятствие на пути. И одновременно с тем, как замерла она сама, Лили ощутила, как напряглась рука Умута, лежащая на ее плече, как сам молодой мужчина задержал плотным сопротивлением своего тела их дальнейшее движение, как нога его со всей силы наступила ей на замшевый бежевый лофер, который в сегодняшнем дне был совсем не к месту. И она даже не поняла, каким образом они оба, словно заговорщики, оказались в самом темном углу квадратного холла лаборатории, спиной прижимаясь к прохладной стене, которая к тому же имела неприятный запах дезинфектантов.

- Ээй, Умут! – зашипела Лили, словно почувствовав, что кричать было нельзя, в первом интуитивном порыве своего тела оказать ответное противодействие и выйти на свет божий из этого весьма вонючего угла.

Но молодой мужчина мгновенно с упорной силой толкнул ее в бок локтем, едва указав движением головы в сторону копошащейся в дорогой, судя по моментальной оценке Лили, сумке женщину, и плотно, в достаточно злостной манере, сомкнул губы, призывая ее сделать то же самое.

Лили прыснула, стараясь последовать настоятельной рекомендации друга, отчетливо понимая, что может быть Стамбул будет не так уж безрадостен, раз с самых первых дней ее встречают весьма и весьма интересные тайны, которые она собиралась незамедлительно выпытать у своего почти брата. Но она все же последовала его совету, и замерла как истукан, сохраняя почти неподвижность, и продолжая наблюдать за легкой походкой одной из сотрудниц лаборатории.

Та наконец нашла то, что так тщательно искала в своей объемной сумке, и выудила из него пропуск на длинном белом ремешке, намереваясь приложить его к встречающей ее красным крестом проходной. Все ее движения были какими-то по-особенному нежными и сочились из ее тела, будто бы девушка сама плела своими руками давние арабские сказки, и Лили в очередной раз, вдумчиво, задержалась на этой сказочной принцессе взглядом. Несмотря на то, что сама по себе она уже была обладательницей нескольких званий красоты, что-то неуловимо прекрасное не позволяло ей отвести глаз от той же утонченности, коей обладала и она сама, приковывая всегда многочисленные взгляды.Они так и стояли, сблизившись с Умутом преступным образом в углу, возле окна, благо не быть замеченным в этой части лаборатории, благодаря ее начальнику и его распоряжениям экономии, казалось сшито-крытым делом.

Но, как и обычно бывает, по волею случая, тот, кто больше всего не хочет привлекать к себе внимания, и оказывается тем, кто сдает сам себя перчинкой, попавшей непременно в нос.Именно это и произошло с напряженным телом Умута. Он натужено сморщил брови, быстро принимаясь водить носом из стороны в сторону, и даже поднимая руку, чтобы задержать рвущуюся из него реакцию, но тело на этот раз оказалось сильнее, ровно, как и боль, пронзившая его еще не вполне зажившую перегородку носа. И он чихнул настолько, как показалось Лили, оглушительно, что в условиях полной тишины, что всегда стояла в холле лаборатории, эта непримиримая реакция тела оказала противоположную его задумке реакцию.Нурсема тут же обернулась в тот самый угол, в котором скрывались только что соединившиеся заговорщики. А вместе с ней и дрогнувший от смеха Аяз, наконец с полным основанием откинувший телефон в сторону, а следом и засмеявшаяся белокурая Лили, приложившая руку к полным розовым губам, чтобы хоть как-то скрыть патовость ситуации, в которой они оказались.

Темноволосая криминалистка на мгновение, кажется, потеряла дар речи, испытующе всматриваясь в издавший звук угол, силясь в сумрачном освещении, после яркого Стамбульского полуденного солнца, разглядеть виновника громоподобных звуков. Хотя даже тембр носового звучания показался ей знакомым. И только после того, как глаза привыкли к полутьме, она различила в тени угла прятавшись, словно нашкодивших школьников, Умута и непревзойденной красоты блондинку, явно моложе ее самой, которая подглядывала на нее исподлобья невероятной голубизной из-под длинных светлых ресниц. В какое-то мгновение, не молодой мужчина привлек ее внимание, а именно девушка, изучающая ее с той же силой, что и сама Нурсема. Ей даже показалось, что взгляд, в который она смотрит, как могла тихая ночь смотреть в шумное море, был почти полным отражением ее собственного – лишь с налетом иронии, да большей живости, чем было в ней.

Судя по тому, как взирала на нее белокурая красотка, девушка определенно чувствовала то же самое, и криминалистка скрестила брови, хмурясь от необычности собственных ощущений. Неловко кивнув Умуту, которого она так и не видела с того самого вечера, Нурсема, мельком изобразив на своем лице, по большей части виноватую, чем искреннюю улыбку, приложила дрожащий в ее руках пропуск к турникету, и бойко толкнула вертушку, бросая вперед свое тело.

Комок деревянного тела Умута закопошился одновременно с тем, как молодая женщина поспешно скрылась в левом коридоре, из отрытой двери которого сочился яркий, почти голубой свет, попадая на бетонный пол в крапинку привычных времени укладки узоров. И он, как назло, не мог попасть на выражение лица мужчины, который настойчиво отводил голову от Лили, стараясь не встречаться с ней взглядом.

- Ты даже не поздоровался? – направив свой взгляд на него, начала Лили.

Молодой мужчина провел ладонью по подбородку, будто проверяя, на месте ли борода.

- Она, наверное, спешит, - неуверенно выдавил из себя Умут, понимая, что выглядит так глупо, что сомнений у него не осталось – прямо по курсу маячил допрос, учиненный подругой.

- Та-а-акс, - протянула в улыбке девушка, хватая друга за локоть. – Давай-ка мы с тобой, мой драгоценный Умут, выйдем на свежий Стамбульский воздух, которого тебе явно не хватает, и я с нетерпением послушаю душещипательную историю о том, почему я только что стояла в этом углу как самая настоящая воровка, договорились?

Не согласиться на такое заманчивое приглашение, которое было именно тем, что ему нужно, у Умута возможности не было. А потому он, подставил девушке свой локоть, и, кивнув Аязу, с максимальным спокойствием, несмотря на клокотавшие внутри эмоции, вывел на свежий, но уже ощутимо морозный воздух свою берлинскую названную младшую сестричку.

Вместе с захлопнувшими дверьми лаборатории, отсекая ее угрюмую молчаливость, улица встретила их щебетом птиц. Настолько разгалделись вокруг пернатые правители Стамбула, что Умут огляделся вокруг в поисках возможного источника их взбалмошности. Грешным делом, приподняв руки в молитвенном жесте, он внутри себя мимолетом подумал, что Мустафа сегодня мог по ошибке забыть закрыть холодильники в своем мрачном вертепе. Иначе бы откуда столько поморников, а вместе с ними и бакланов, ни с того ни с сего начали кружиться над скромным сквером перед лабораторией.

В остальном, обыденные звуки города моментально хлынули в их сторону, вынуждая принять в них активное участие. Несколько полицейских машин, сверкая своими проблесковыми маячками, припарковались за кованным забором лаборатории, и возле них в данную минуту курили и зычно гоготали младшие и старшие сержанты. Все так же знакомо бороздил, рассекая куски асфальта, бульдозер, возле которого слышались вялые команды двух рабочих, облокотившихся на лопаты и лениво взирающих на развивающуюся перед их глазами работу. Где-то низким басом просигналил какой-то очевидно немалых размеров автомобиль, и в ответ ему запричитал менее яркий, но более пронзительный сигнал легковой машины.

Повседневная музыка, повторяющая изо дня в день в его голове, в точности, как и его неуверенность.

Поправив воротник на вельветовой темно-синей куртке, молодой мужчина дружественно похлопал по руке девушку, которая подставила влажному прохладному воздуху свой умильно вздернутый носик, и громко, будто сбрасывая из своего тела несколько лишних кислородных вздохов, выпустил струю пара изо рта.

- Ну что, куда направимся, маленькая госпожа Чобан? Я так понимаю, что мне придется давать тебе полный отчет, иначе ты от меня не отстанешь.

- Ну, Умут, неужели ты пожертвуешь моим спокойным сном? - хихикнула Лили. – Я сгораю от любопытства, а еще от возможности все-таки найти компромат на моего такого скромного братишку, который оказывается тут без меня влюбился.

- Ну и язва ты, Лили. Вот именно сейчас, я ведь могу позвонить твоему отцу и придумать что-нибудь эдакое, и, уверен, господин Беркер мне поверит.

- Но ты этого не сделаешь, потому что...

Тут Лили сильнее сжала его локоть, направляя в сторону скрюченного дерева, известного всем как походная скамейка, и бегло сбежав по ступеням, с размаху приземлилась на ствол, отчего несколько не опавших еще листьев дернулись, затрепетав от воздействия, и парочка из них, потеряв связь со своим родителем, все-таки опустилась на влажную от температуры землю.

- Меня любишь, - закончила она, тыкнув в него указательным пальцем. - Ну а теперь, колись, Умут, что это только что было?Девушка повела носом в сторону входа в лабораторию и пытливо уставилась на своего друга, который оставался стоять перед ней, щуря свои добрые карие глаза, всматриваясь в трамвайные пути позади нее. Таким трогательным она его, пожалуй, никогда и не видела, с каким-то растерянным обреченным взглядом, в котором ей угадывалась скрытая боль. Этим Умут и привлек ее среди многочисленных знакомых. Тихий, не требующий ничего взамен мужчина, с добрейшим чувством юмора и каким-то особым пониманием и уважением к чужой жизни, который старался не вмешиваться туда, куда его не просили. Зато активно посмеивался над ее шалостями, которые ее неукротимый норов, устраивали с одной единственной целью – вырваться из-под тотального контроля своего обожаемого отца. Именно такого друга ей всегда и не хватало - не осуждающего. Да, вот точно так, не осуждающего.

И она точно знала, что Беркер бей был такого же мнения об Умуте, иначе бы давно уже стал слишком напряжен, каким оказался, когда ему вдруг почудилось намечающиеся отношения его дочери и Метехана.

А сейчас она, облачившись в светлую кожаную куртку, что было очень неразумным ее поступком, ведь температура воздуха предполагала верхнюю одежду и потеплее, уселась в ожидании откровений на изогнутое дерево, напоминающее чудище, и своими бедрами в широких темно-синих джинсах чувствовала каждую шероховатость природной лавочки. Дерево оставалось еще теплым от нагретого до обеда внимания солнца, и это не могло ее не радовать – она, как и отец, не любила малейший дискомфорт.

- Это была Нурсема... Шахин, - понимая, что обречен под натиском этой красотки, отозвался Умут.

Он присел на ствол рядом, вытаскивая сигарету, и медленно принялся раскуривать ее, достав из кармана металлическую зажигалку. Огонек вспыхнул, как и глаза Лили, поджег самый кончик характерным треском, равно скрипнувшему в такт дереву, когда девушка в дичайшем изумлении повернулась к Умута, и в воздух молодой мужчина ноздрями выдохнул небольшое количество едкого первого дыма, тут же смешавшегося с прогорклым воздухом города – очевидно, неподалёку что-то жгли. И Умут умолк на какое-то мгновение, давая Лили возможность самой соотнести слова с тем, во что он посвятил ее за время их почти пятилетней дружбы.

- Серьезно?!

Лили настолько открыла рот от удивления и вскричала так громко, что несколько голубей, обосновавшихся у их ног, трепетно подлетели в воздух, перемещаюсь от импульсивной блондинки чуть дальше, пока три чайки лишь моргнули своими хитрыми черными пуговками-глазками, оставаясь рядом. Уж они-то точно были привыкшими к тому, что вечно происходило в этом взрывном городе интриг, любви и страстей. И одновременно с тем, как они моргнули друг другу и Лили, у девушки возник странный укол в голове, как обычно может мелькать быстро озарившая мысль и столь быстро угаснувшая. Как будто фамилия девушки, о которой до этой минуты она слышала только в обращении по имени, вдруг отозвалась чем-то знакомым и где-то ею уже виденным.

- Серьезно. Не говорил тебе, Лили, ты уж извини. Но она не так давно стала здесь работать, и я как-то стеснялся признаться во всем этом.

Умут стряхнул с кончика сигареты пепел на примятую его ногами траву и задумчиво всмотрелся в свое же действие, не поднимая головы в сторону Лили. Пепел задержался долей секунды на мокрой и пожелтевшей взвеси темной крошкой, и тут же впитался в нее, а Умут протяжно вздохнул, потоптавшись кроссовком по следу сверху.

- Ну ты даешь, Умут. Твоя Шахеризада работает рядом, а ты что, прячешься от нее по углам, как мальчишка? Я была о тебе лучшего мнения.

- Все не так радужно, Лили. Она обручена с приемным племянником Омера, - усмехнулся Умут, только сейчас осознавая, в какой фамильной западне оказываются все вокруг него. Такой, что всего несколько семей, кажется в этом городе, замкнулись в кругах любви, дружбы и ненависти, и никак не могли разомкнуться, словно замкнутая цепь.

- А я-то подумала, откуда эта девушка показалась мне знакомой, - немного хмурясь, продолжила Лили. – Мне даже показалась, что я ее как будто знаю. Может все дело в том, что ты о ней мне рассказывал...Ну подумаешь, обручена. С каких это пор в нашем мире чтото бывает окончательно определено? Судя по тому, как она сутулилась, не так уж ей к лицу ее помолвка...Ну что ты смеешься?

- Потому что, это смешно Лили, - повеселел Умут. – Кажется, к нам в Стамбул приехал самый прагматичный человек в отношениях. Воспитание господина Беркера не прошло даром, подруга.

- Не вспоминай моего папочку, я еле увернулась от приставленного ко мне охранника, Умут. Ты представляешь, этот господин нанял мне охрану! А еще вчера ввалился в мою комнату, пьяный! Что ты так на меня смотришь?!

Умут, действительно, смотрел на Лили непонимающим взглядом, потому что сообщение о том, что и этот мужчина, знакомый ему по абсолютному неприемлемому принятию алкоголя в своем доме, вдруг был в таком состоянии, и впрямь его ошарашило. Похоже все, кто возвращался в эту осень из Берлина, начинали без зазрения совести, нестись навстречу всем тяжким, расслабляя пояса своих ограничений. А может и ему стоило напиться вместе с Беркером и Омером? А что, вероятно, на какой-то период времени, он бы как трусливый лев набрался храбрости или же сбросил унылое чувство опошленности своих юношеских воспоминаний, оставшихся у него после их драки с Фиразом.

- Да, да, Умут. Ввалился ко мне пьяный, выгреб все содержимое моего шкафа, и, знаешь, что было дальше? Он просто засунул все мои вещи в мусорную корзину, а потом заставил нашего Сонера вынести все это на городскую мусорку! И самое интересное, что после всего этого, мой папочка ушел ночевать в гостиницу, вот так, ничего не объясняя!

- Что за глупости ты мне сейчас рассказываешь? Пьяный господин Беркер?

- Пьяный господин Беркер, Умут., - она легонько задела небольшой камень перед носком ее светлого лофера, и подкинула его вверх, откидывая от импровизированной лавочки в сторону. - Я уже начинаю тихо ненавидеть этот город, он делает из людей каких-то животных. По типу этого Цветочника. Вас всех поглотил Стамбул настолько, что я рискую остаться без друзей и отца. Кстати, и Метехан, как вернулся сюда, не написал мне ни разу. Ты его уже видел?

- Нет еще, Лили. Я вообще днями и ночами провожу на работе, между прочим, часто с Омером. Мне даже поесть-то особо некогда.

- Ну..., - поддела его девушка, наблюдая как падает пепел с его сигареты вниз, и как подскакивает к нему смешная чайка, клюет его, в надежде на съестное и тут же мстительно оставляет следы своего прибывания почти на кончик темно-зеленого кроссовка Умута. – Если днями и ночами скрываться в лаборатории по углам, поесть, действительно, будет некогда. А она тебя узнала?

Вопрос от Лили прозвучал настолько в лоб, насколько сейчас Умут поперхнулся дымом от выкуриваемой сигареты, начиная закашливаться и краснеть. На глазах его выступили слезы, грозясь превратить его из обычного тихого программиста в и вовсе какого-то мелодраматичного молодого мужчину, и Лили пришлось несколько раз похлопать друга по спине, вторя стуку колес проехавшего трамвая. Дерево под ними несколько раз качнулось, подбрасывая их тела в воздух, и было остановлено ногами мужчины, который пятками вонзился в вязкую почву вперемешку с липкой травой, и замшевые кроссовки покрылись плотной густой корочкой.

- Ясно, она тебя узнала, - заключила Лили, с умилением рассматривая обросшее стильной щетиной лицо своего друга. – Это поэтому у тебя под глазом красуются остатки былой роскоши драки, а?

- От тебя ничего не скроешь, Лили, - усмехнулся Умут. – Скажем так, это было мое знакомство с ее женихом.

- О, как! Это уже становится все интереснее, продолжай, братишка. Дальше я голова услышать историю про принца, который спас свою принцессу из лап коварного дракона и увез ее в Измир обратно. Ведь ты же оттуда родом?

- Лили, прекрати, - поморщился цифровой эксперт, сплевывая вниз. – Ну хватит язвить, у меня не то настроение.

- А если не язвить, Умут, то, по-моему, ты трус, братишка. Ты уже заранее решил, что проиграешь, и даже не попробовал, ведь так?

- ЛИЛИ, - повысил голос молодой мужчина, явно намекая на то, что она переходит границы дозволенного.

- Что, Лили? Мне хватило года с тобой знакомства, чтобы понять, что мой любимый друг туфяк в отношении женщин. Мы таких не любим, Умут. Девушкам нравятся решительные мужчины.

- При чем здесь моя решительность, Лили? Я не рассказал тебе главного. Нурсема поделилась с Фиразом нашими воспоминаниями.

- Надо же какая мелодрама, Умут. Ну и что? Я тебе больше скажу, она, скорее всего, поделилась с ним и своим телом. И в этом тоже нет ничего странного.

- О, Аллах, ЛИЛИ!

- У вас одна на двоих болезнь с дядей Омером: вы – слишком понимающие, и слишком трогательные мужчины. Вымирающий вид. Вас сожрут более сильные особи, поверь мне на слово. Познакомь меня с этим Фиразом, я оценю твоего соперника и выдам тебе вердикт.

- Лили, ты не выносима. И я понимаю твоего отца, - огрызнулся Умут.

- Кстати, об отце...

Лили так резко развернулась вполоборота к молодому мужчине, что дерево заворчало и ощутимо сильно дернулось, хотя и вес девушки был явным эталоном, которым могла позавидовать любая. Глаза ее вдруг загорелись азартом хищницы, и Умут отметил, как похожа она в этом на своего отца. Взгляд Бекера бея порой напоминал ему тлеющие угли, в которых только что подкинули несколько новых поленьев, и огонь моментом вспыхивал снова, стоило ему загореться новой темой или идей, или интересным адресованным ему вопросом.

Ее дальнейшую просьбу, которую Лили собиралась озвучить внезапно прервала громкоголосая взрывная сирена полицейского автомобиля, которая с визгом и скрипом, нажимая на тормоза, оставила черный едкий след на новом уложенным асфальте одной из стороны улицы Аднан Мендерес Ватан, и затормозила прямо напротив открытой калитки к полицейскому участку, несмотря на разразившуюся брань рабочих в оранжевых жилетах и грозящие полицейским кулаки. Машина точно уткнулась своим капотом в насыпь из песка, и оттуда, распахивая двери, буквально вывалились с напором, будто ими стреляли из пушки, четверо молодых людей в форме, двое из которых держали под руки пятого мужчину, одетого во все черное. Тот склонил голову, совершенно намеренно прячась от возникшего вокруг улюлюканья от стоящих чуть поодаль коллег в темно-синей форме, и все процессия в ускоренном темпе направилась прямо по дорожке к полицейскому участку.

Лили во все глаза, развернувшись от Умута наблюдала за этой разыгрываемой, будто в кино, сценой и в голове вдруг мелькнуло короткой, но насыщенной и захватившей ее на несколько мгновений, вспышкой...

***Стамбул, 2009 год

- Папа! Вон того!

Маленький белокурый ангел дернула своего высокого, как гора, отца за вязаный коричневый джемпер, и настойчиво ткнула маленьким пухлым пальчиком в сторону симпатичного розового зайца в такими большими ушами, что в пору было завязывать из него бант. Хотя такой же бант, только лишь в желтый горошек красовался на шее у пушистого мягкого животного, на который указывала девочка.

- Лили, что ты хочешь?

Раскатистый, такой добрый, такой объемный баритон отца, удерживающего маленькую пятерню в своей огромной теплой ладони, послышался рядом с малышкой, и девчушка вся приосанилась, на бессознательном уровне понимая, что она самая важная и любимая часть жизни этого большого человека.

- Я хочу вон того зайца! Выиграй мне его! Ты же умеешь стрелять, папа!

Голосок девочки походил на легкие переливы музыкального треугольника, будто бы кто-то одной только подушечкой пальцев затрагивал его начищенные блестящие грани, и настолько обескуражил своим прямым заявлением молодого мальчишку, стоящего за прилавком тира, устроенного в парке, что он сделал несколько шагов назад. Будто оценивая вероятность правдивости слов белоснежного ангела, потому как платье на девочки было именно таким -невинным и чистым, как лебедь. А вот мужчина, который сжимал ее крохотную ручку безопасным, не казался. К тому же он так пристально вглядывался в машину у главного входа, что даже сбоку его взгляд напоминал взгляд выслеживающего охотника – настороженный и цепкий, и... азартный.

- Лили, -обратился к ней мужчина, отвлекшись от своего наблюдения и опускаясь перед ней на колени, - может быть, не будем стрелять сегодня? Вчера я уже окосел на один глаз, малышка. Не заставляй отца остаться без второго.

- Нет, папа! Хочу зайца!

Ангелок сегодня твердо и решительно решила, что снова будет так, как она хотела, и потому топнула ножкой, обутой в розовый маленький лакированный ботиночек, ничуть не учитывая желание отца. Она была его единственной принцессой, и к тому же, абсолютно уверена в своей детской неотразимости, поэтому имела право требовать от своего могучего большого принца полного подчинения.

И Беркер подчинился.

Выпрямившись, мужчина с такой легкостью, будто дочь в его руках была бесценной пушинкой, приподнял девочку, усаживая ее на плечи, и схватился за пневматический автомат, возле которого уже лежала коробочка с разноцветными пульками – настолько красочными, что не могли не заинтересовать внимание шестилетней малышки. И, конечно, девочка потянулась к ним рукой, сползая по папиному плечу, а Беркер, едва успел перехватить ее за розовые ободранные коленки, которые вчера они вместе содрали, ползая по ковру в гостиной недавно купленного им дома. Просто потому, что Лили с матерью Хильдой приехали в Стамбул на несколько недель, и скоро им предстояло вернуться домой, в Берлин. Просто потому, что за последний год, это был первый раз, когда он снова увидел свою дочку. Просто потому, что последние несколько лет, его визиты в Берлин не носили частый характер.

И дочь, боготворила папу, как мог боготворить балованный, не видящий никакого зла ребенок, всецело принадлежащий отцу в короткие мгновения их совместной жизни. В остальном Лили не догадывалась, кто же был ее папа. Ей всегда казалось, что он Великан из страны Бробдингнег, добрый, улыбчивый, ухохатывающийся над любой ее выходкой. Другим она его не видела.

Вот и в этот визит с мамой в город, который по рассказам Хильды был страшным, опасным и злым, Лили не чувствовала ничего, кроме по-прежнему веселого, полного дурацких идей человека. Вот, как например, вчера, когда он сказал, что они будут лошадьми и будут скакать через препятствия по ковру в его кабинете, а преградами им служили то маленькая скамейка, то валик с классического дивана, то стопка книг.

Или как сейчас, когда ей просто захотелось этого зайца, ведь именно папа вывел ее сегодня в парк на прогулку под палящим солнцем. Оно уже принесло ей чешущуюся красную кожу, и ей даже пришлось пить какие-то таблетки, как сказала мама, от температуры, абсолютно невкусные, горькие. Но зато она вдоволь покапризничала перед папой, а тот, как у них и было заведено, всю ночь провел в ее кроватке, скрючившись как сухое дерево. Зато его храп так приятно щекотал ее нежную кожу на ухе, что Лили проснулась тогда, когда солнце еще только трогало горизонт своими красками, и долго-долго рассматривала большой нос отца и его кустистые брови, и дергающиеся ресницы. Особенно задергались они тогда, когда она начала своими маленькими пальчиками исследовать волоски в его носу, и замешкавшись, была легко укушена папиным ртом за свои проделки.

- Лили, сиди ровно, если хочешь, чтобы папа выиграл тебе этого чертова зайца! – совершенно по-доброму приказал голос у нее возле живота, возвращая ее к поставленной задаче.

И Лили схватилась за его большой лоб с морщинами, сцепляя пальчики ровно так, чтобы не перекрыть ему обзор. Ведь заяц был непременно нужен, так нужен, что терпежу было совсем мало.

- Готова?

Беркер подкинул своими плечами вверх, и девчушка залилась радостным предвкушающим смехом, подпрыгивая у него на плечах. А мужчина, тем временем, прислонил винтовку к сощуренному глазу, прицеливаясь, и Лили сразу ощутила под собой натянутые плечи и готовность к выстрелу. Он всегда был таким – обезоруживал своей улыбкой, своим легким отношением к жизни, а потом – бам, и поражал мгновенным перерождением – в натянутую стрелу лука с прицельным взглядом.

Плюм!

Раздался первый залп, перебивая ноющую в колонках какую-то странную синкопную музыку, похожие из которых папа любил ставить по вечерам, уединяясь в кабинете. Он называл это турецкими композициями, а Лили считала их полной чушью и предпочитала что-то типо Джастина Бибера, которым ее заразила подружка из частного детского сада. Первая жестяная банка упала на импровизированный пол из темных досок, прокатившись прямо к ногам молодого парнишки, отвечающего за аттракцион.

Блюм!

Второй залп и еще одна жестянка упала, проделав почти такой же путь. А Лили при каждом новом выстреле подпрыгивала на плече у папы, вместе с его поднимающимися плечами, и хохотала в точности как отец – задорно, вольготно, свободно.

Пиф! Паф! Пуф!

Озвучила она новые выстрелы, которых в общей сложности было шесть и все они оказались у цели, и уже шесть жестянок лежали возле ног озадаченного паренька, который робко трясущимися руками тянулся к выбранному ею сувениру.

Он вручил зайца девочке, отпрянув в сторону так скоро, что Лили со всем недоумением посмотрела на этого глупца перед ней, а заодно и устраивая на голове отца игрушку, почти вдвоем больше ее самой, тем самым закрывая ему полный обзор. Неужели ее папу можно было бояться, а судя по виду этого темноволосого мальчика, он его боялся?

Ну нет, он просто не знает, что в кабинете у папы в Берлине спрятано несколько пистолетов, и что один из них всегда пахнет чем-то очень отталкивающим, очень как будто поджаренным, как только папа появляется в доме. Наверняка, папа просто крутой военный, который умеет мастерски управляться с этими громкими пистолетами, поэтому у него и такие длинные отсутствия – он сражается за родину и за то, чтобы они с мамой ни в чем не нуждались.

- Ты довольна?

Беркер прорычал откуда-то снизу, среди розовой пушистости, и Лили почувствовала, как шевелится заяц под тем, как отец выдыхает из своего рта и пытается отыскать руками малейшую прорезь для глаз, чтобы увидеть куда поворачиваться.

- Но, лошадка, поехали! – развеселилась девочка, приобнимая и папин лоб и зайца у него на лице. – поворачивай!

- ЛИЛИ!

Вот, опять это его «Лили». Каждый раз, когда через минуту он собирался взорваться от нового приступа смеха, поражаясь своей маленькой принцессе. И следом, конечно же, раздался его зычный смех, а потом и показались руки, с которыми она взмыла в воздух, и плавно опустилась на землю вместе с выигранным трофеем.

- Прости, малышка, но или твой заяц или ты. Кто-то один из вас должен ехать на моих плечах, иначе папа споткнется и сломает себе шею!

- Понеси нас вдвоем! – надула девочка губы.

- А ты хитрая, Лили, да? – мгновенно смягчился Беркер, не переставая любоваться своей принцессой.

Взгляд мужчины был мягок, нежен и вообще, судя по тому, как рассматривал его все тот же парнишка за прилавком, таял при виде своей дочки, словно пломбир на солнце. Конечно, отказать Лили он не мог, а потому просто подхватил ее на одну руку, второй захватывая зайца, и смачно чмокнул девочку в пухлую щечку, оставляя на ней весьма липкий влажный след. Конечно же, Лили терпеть не могла все эти нежности, но ради папы она потерпит, и сегодня даже не вытрет украдкой рукавом своей кофты эти противные проявления чувств. Ей же хотелось больше азарта, прямо как папе – стрелять из игрушечного пистолета, сражаться подушками, прыгать с высоты в бассейн или бегать до умопомрачения. Ну, на худой конец, взлетать к облакам на качелях в их загородном доме в Берлине.

Папа двинулся в сторону выхода, но почему-то сейчас в его походке Лили показалось что-то не таким легким, будто бы каждый шаг он вымерял, а голова и вовсе была направлена не на нее, а куда-то вперед, куда-то в сторону выхода.

Лили повернулась вслед за папиным взглядом, но...ничего не увидела. Так, навстречу попадались какие-то разодетые люди в клоуновские одежки, какие-то в большинстве своем женщины, лицо которых было обмотано тканью, с мальчуганами или девочками все сплошь темноволосыми, но почему-то не симпатичными. Не такими, как она – белокурая, голубоглазая, пухлогубая. Проехал мимо старичок с тележкой сахарной ваты, какой-то мужчина пробежал за собакой, удравшей с поводка. В динамиках все плясала та же надоедливая странная витиеватая музыка национальных колоритов, которая абсолютно точно ей не нравилась. И только чуть поодаль, Лили заметила машину – черную, и окна тоже были черными, и водитель тоже был черный. Вернее, цвет его волос и костюма сливался с машиной. А из нее в свою очередь, выходила женщина – с белокурыми до плеч волосами, ужасно красивая, но, показавшаяся Лили до того неприятной в своей острой манере держать нос по ветру, что девочка скривила свой хорошенький носик, никак не принимая такой неприятной госпожи. А следом за ней, из машины показалась девочка, волосы которой были, напротив, совершенно темными, но такими длинными, что даже Лили открыла глаза так широко, словно увидела нечто невообразимое. Они переливались на солнце разными красками от бурых, темно-каштановых до смоляных, торфяных, и когда девочка делала шаг, волной падали на ее тоненькую спинку, ударяясь об нее, как занавеска об окно – плавно, с изгибами. Лили даже не смогла отвести взгляд вовремя, и была тут же захвачена девочкой подростком в плен ее черными глазами, которые встретились, и так же распахнулись, словно увидели свое отражение.

Какая-то дурацкая пауза, как в мультиках, которые ей разрешал смотреть папа без ведома мамы Хильд, когда супергероини преображались на фоне радужных лучей в их спасательный костюмы, повисла над смотревшей во все глаза Лили на эту длинноволосую принцессу, смиренно стоящую возле машины, и дарящую бескрайнее тепло своих глаз задорной девчонке на папиной руке.

Однако, в этот момент, мама, а сомневаться, что это была ее мама, достаточно грубо отдернула, девочку за руку, смотря поверх, а вовсе не на нее, так, как бы Хильда никогда себе не позволила. Уж мама Хильда могла быть в бесконечных с папой перепалках, но стоило им обосноваться возле Лили, как они удивительным образом сплочались, в основном, на большой доле папиного юмора, и на несколько часов превращались в настоящую дружную семью. И конечно, она была их центром мира.

Центром же мира этой красивой ледяной светлой статуи девочка с копной темных волос явно не была. Настолько демонстративно та являла миру, что доминирует и властвует над дочкой.Лили вздрогнула, потому что отец вздрогнул под ней, а рука его всегда мягкая стала почему-то деревянной, неудобной, и сидеть на ней стало неприятно. А еще у него на шее выступили две большие жилистые линии, которые усиленно пульсировали, и Лили снова стало неприятно. Потому что такого папу она не любила, и иногда побаивалась.

- Черт тебя дери, Пэм..., что же ты творишь, она же ребенок, - послышалось Лили от папы, но он произнес это настолько не явно, что девочка не успела даже осознать смысл сказанных им слов.

Он вообще остановился у края тира, и рука под Лили стала каменной и неудобной, так и не успев пройти дальше, и почему-то прислонил к лицу ее розового зайца. Наверное, это была его очередная задумка, какая-то новая, придуманная игра, в которых ему не было равных. И вместо привычного папиного лица, она увидела сбоку розовую с белым морду и щекочущие ее усы-лески. Лили даже прихихикнула. Неужели папа не понимает, как нелепо выглядит его большое тело, прикрытое этим плюшевым зайцем? Ну просто несуразица полнейшая!

- Папа, мы во что играем? – потребовала она ответа.

- Мы играем в...прятки. Вот от той женщины, видишь?

И Беркер указал как раз на ту черную, по сути, но белокурую снаружи фигуры женщины, которую Лили заприметила. И самое худшее, что она как раз направлялась в их сторону, таща за собою девочку, смиренно переставляющую за ней ноги.

- Это, Лили...злая колдунья, притворимся невидимками, чтобы она прошла мимо, и закрой глазки, чтобы она не смогла обратить тебя в камень. Я закроюсь зайцем, а ты просто прикрой глазки, договорились?

- ДА!

Она почти прокричала этот ответ, но была остановлена отцом в ту же минуту, который подкинул ее на своем предплечье, так, что голосок дочери сбился в ее порыве и тут же второй ладонью приложил палец к ее губам, подавая ей знак молчания.

- Игра уже началась, детка, - услышала она голос отца в ту же минуту, как закрыла свои ангельские глазки.

И не увидела, как большой и сильный папа, сквозь розовую пушистую завесу, с болью провожает глазами девочку – подростка и ее маму, как подрагивают его губы, и стискиваются его зубы и кулаки. Как нервно подергивается его кадык, вслед за носом. Как несколько людей, в обычных спортивных черных костюмах, распределенные, кто на скамейке, кто за каруселью, а кто и просто курил возле входа, с той же жадностью наблюдают за обычной воскресной прогулкой холодной матери и милой темноволосой девочки. Как кивает ее отец в открытое окно другой машины, где в темноте выглядывался мужской профиль, с четко очерченным почти греческим носом. Как испускается глубокий болезненный выдох из его грудной клетки, может, только лишь почувствовала.

А потом, папа просто быстро продолжил свое движение, слишком сильно прижимая ее к себе. Так, словно боялся потерять навсегда.

***

- Об отце? Лили? Эй, ты собиралась что-то сказать об отце, несносная девчонка? Что там у тебя за очередная придумка?

Умут слегка задел свою подругу за предплечье, с явным намерением узнать причину ее последней фразы. Но девушка все так же взирала на идущих по направлению к участку полицейских, удерживающих мужчину в черном, и как будто даже следила так пристально, что глаза заболели и немного высохли, а потому она подняла руку, протирая их резь. И только потом обернулась к другу, снова, как и ее отец, улыбаясь, как ни в чем не бывало. Это было их семейное, травить шутки там, где хотелось плакать, но никогда, никогда не унывать.

- В общем, Умут. Ты же цифровой гений, - быстро защебетала она, приобретая в глазах острый блеск и цепкость. Она положила руку ему на колено, как будто удерживая его от того, что собиралась ему сказать. – Ты с такой скоростью расчехляешь чужие компьютеры, как запускаешь ракеты в космос....Мне нужно, чтобы ты взломал папину почту.

- Чего?! Почту Беркера бея?!

По шкале изумления Умут сейчас забрал себе максимальное количество баллов: десять из десяти, аж подпрыгнув на тонкой посеревшей деревяшке, и едва удержавшись руками за нее. Хотя и предпочитал упасть, а не услышать весьма пугающее его предложение. Глаза увеличились ровно в два раза, вместе с налетевшей тучей, нависая над девушкой с вполне естественным вопросом.

- Угу, Умут. Мне очень-очень-очень нужно!

Девушка сложила руки перед собой, словно зайчик, и состроила свою самую миловидную мордашку, будучи полностью уверенной, как и в детстве, что это подействует на друга. Но просьба была слишком весомой, чтобы Умут мог на нее купиться. Поэтому он даже приподнялся с дерева, опуская руки глубоко в кармане и с видом назидательного полицейского нахмурил свой взгляд в сторону подруги. А Лили снова передернула плечами, когда уже сильный бродяжный ветер проник ей под куртку, вызывая мелкие иголочки холода на коже. Погода портилась, и на безоблачном до этого небе сгущались гроздья пушистых, темно-серых облаков, соединяясь в единую завесу. На нос ей упали первые неприятные капли, и она устроила руки в рукава друг друга, надеясь, что так ей будет легче собраться перед ознобом, неприятно ходящим по мышцам.

- Если ты сейчас же не расскажешь, в чем причина, я вообще позвоню господину Беркеру и выложу ему твою просьбу. Колись, Лили! – возмутился Умут, настойчиво продолжая стоять перед ней.

Лили грузно выдохнула, отправляя глаза в небо.

- В общем, - начала она. – Перед тем, как отца официально вызвал Главный прокурор, он получил какое-то странное письмо. Не спрашивай, - выкинула вперед руку Лили, останавливая Умута. – Я точно знаю, потому что была рядом. Если бы я не знала своего папу, то подумала, что его сейчас хватит удар. Письмо он прочитал и отправил в корзину. Но он никогда не уничтожает важные письма, он же бывший прокурор и судья, Умут. Он должен был где-то его сохранить. После этого письма он сильно изменился. Стал нервным, прикрываясь передо мною своей показной расслабленностью и бравадой. Но я точно знаю, что его что-то гложет настолько сильно, что мы вылетели в этот город почти сразу, как только пришло сообщение от этого Аяза Шахина. Мне нужно узнать, что было в том письме, Умут.

- Ты не пробовала просто спросить, Лили?

- Как будто ты не знаешь моего папочку, когда он говорил мне о вещах, о которых переживает?

- Лили, я не буду этого делать. Я себе не враг, а Беркер бей мне доверяет.

- Но ведь тебя прошу я, Умут. Пожалуйста. Я не знаю, что случилось, но папа сам не свой. И это его пьянство, он не ночует дома уже третьи сутки, приставил ко мне охрану, якобы, чтобы у меня не было проблем с местным мужским населением. Умут, что-то здесь не так. И вообще, вдруг это как-то связано с Цветочником. Посмотри на меня, - добавила она, улыбаясь.

Лили вскочила на ноги, проворно оборачиваясь вокруг свой оси, демонстрируя своему названному брату, свою фигуру и распущенные длинные прямые сегодня волосы.

- Вот, неужели не видишь? Я ведь идеальная жертва для этого Вашего Цветочника, Умут, - засмеялась она. – И я хочу знать, что происходит. Беркер бей - упрямый мужлан, он никогда не посвятит меня в свои тайны. А у него их, поверь мне, слишком много. В сейфе нашего загородного дома полка ломится от количества документов и цифровых носителей. А господин Кадир ужасный человек – он еще хуже отца – скрытный и совершенно неприятный. От него информацию я не получу. Одна надежда – на тебя.

- Лили, что ты такое говоришь, опомнись! – выдал ошарашенный Умут после того, как в реальности представил свою любимицу одной из тех, кого он видел на фотографиях, где они еще улыбались. - ...это...это неправильно. Хочешь я сам поговорю с твоим отцом?

- Ни в коем случае, Умут! Ты что, совсем деревяшка?! Он съест нас обоих, или посадит за решетку, не то, что под домашний арест!

- Лили!

- Умут!

Девушка наступательно подошла к своему соратнику, вставая перед ним нос к носу. Руки молодого мужчины взметнулись в воздух, словно выражая неспособность противостоять своей подруге, и Умут застонал в выдохе, предчувствуя, чем ему грозит эта затея. Дождь уже и по его лицу ударил смачными каплями, предопределяя их дальнейшие действия, и, выдержав небольшую паузу, молодой эксперт все же согласно кивнул девушке, неодобрительно цокнув при этом.

Если уж пропадать, так хотя бы от рук Беркер бея, заключил он и теперь и сам подвигал плечами, чувствуя, как озябли его мышцы под плотным слоем вельвета с подкладом. Капли стали крупнее и чаще, а есть все еще хотелось, да и Лили, судя по ее краснеющему носу тоже требовалась подзарядка.

- Подожди меня здесь, выдумщица, - попросил ее Умут. – Я схожу в кабинет за зонтиком, и мы с тобой пойдем в столовую неподалеку. А потом ты расскажешь мне все, что знаешь.

- Но...мы же договорились, Умут? – с надеждой посмотрела на него Лили.

- Разве тебе откажешь, - буркнул молодой мужчина, и щелкая ее по носу, совсем в точности, как любил это делать отец. – Я скоро, никуда не уходи. И да, - он обвел глазами пространство полицейского городка. – Пока ты здесь – ты в безопасности, но больше, чтобы не вздумала сбегать от охраны своего отца, ты меня поняла?! Иначе, я аннулирую любые наши договоренности и все доложу Беркер бею.

- Договорились, братишка, - повеселела Лили.

Головой кивая ему в сторону лаборатории, она снова присела на скрюченный, пока еще сохраняющий тепло, ствол и нахохлилась как воробушек на жердочке, из-за усиливающих порывов хладного воздуха. И как будто, как тогда в детстве, прикрыла глаза, подставляя свое красивое лицо под небесные капли, не чувствуя на своей спине сверлящий взгляд. Потому как не могла, в отличие от отца, определять возможную опасность, не обладая ни опытом прошлого, ни тщательной интуицией, которой ей еще предстояло научиться, будучи блистательным хватким прокурором.

И цифровой эксперт был глух к таким проявлениям, потому как уже открывал двери лаборатории, скрываясь в ее полутемноте от окружающих призраков и сгущающихся вероятностей.

Сегодня они оба провалились в тепло дружеской встречи вместо того, чтобы вспоминать о знаках, об обидах, о вероятных тенях, которые безошибочно почувствовала молодая Лили, стоило ей лишь опуститься на обе ноги в Стамбульском аэропорту. Умут, возможно, давал себе внутреннее время, задетое любимой женщиной, а Лили - была так молода и неопытна, что никак не предполагала, с чем может столкнуть ее будущая жизнь, выбирая дорогу юриспруденции.

Хмурые тени облаков надвигались все ниже, обдавая лицо Лили, вместе с лицом наблюдающего за ней человеком, неприятной холодной влагой, но в отличие от нее, он не наслаждался процессом. А выискивал возможности.

Рыскал глазами, приторно улыбаясь, отмечая каждый изгиб красивого тела, но еще больше отождествляя ее фамильную принадлежность. Как же это было эпично – среди здравницы законопорядка сидела дочь ярого блюстителя закона, который не подозревал, как его преданность системе дала трещину еще в самом начале. И каким горьким может быть разочарование в том, что с таким остервенением защищаешь.

Глаза были внимательны, глаза следили повсюду, глаза множились, сплетая воедино прошлое и настоящее, семьи и фамилии, власть и бедность. В руках одной тени, лишь у которой хранились все ответы на вопросы, которые каждый искал. Но время еще не приходило, раскаяние еще не наступило полностью, не все уроки были ими пройдены. Не все и не всеми. Но у каждого был свой рычаг.

Кто-то боялся за родных и любимых, кто-то за уважение и репутацию, кто-то за власть и деньги. Но в итоге, все боялись одного – обнаружить свою черноту, сделавшую их теми, кем они стали.

И вероятно, все могло бы сойти ему на руку, если бы за кованной черной оградой внезапно не зашуршали бы колеса красного седана с откидным верхом, затормозившего так же резко, как до этого сделала полицейская машина. А затормозив, явила на дневной сумрак молодого мужчину с густой черной бородой, топорщащейся в разные стороны, в дорогом деловом костюме. Он так выразительно захлопнул дверь своего автомобиля, что своим жестом вынудил обратить на него внимание даже поморников, которые продолжали кружиться над городком законопорядка. А заодно приобрел несколько завистливых взглядом остающихся на улице молодых сержантов полиции.

И взгляд, до этого жадно следивший вдруг растворился столь же внезапно, как и появился перед этим, а на смену ему пришел другой, горячий, надменный, веселый, возможно, такой же неунывающий, как и у нее самой.

Лили вздрогнула так же неожиданно, как до этого провалилась в небытие под напором моросни сверху, и оглянулась в сторону мужчины, вальяжной, вызывающей походкой, направляющегося к лаборатории.

«Что за невыносимый пижон», - подумалось ей, глядя как он акцентировано оборачивает ключи от своего автомобиля вокруг своего пальца, как откидывает назад темные густые кучерявые волосы, как поправляет идеально сидящее на нем пальто. И как...сверкает глазами в ее сторону, двигая при этом бровями, словно ученый, увидевший интересный экземпляр для своей коллекции.

- Кажется, природа сегодня плачет по Вашему одиночеству, красавица, - послышался ей голос рядом, когда она предупредительно закрыла глаза, намереваясь пропустить этого заносчивого представителя мужского рода мимо себя.

Веки девушки дрогнули, как и чувственные губы, перехватывая возникший в ней порыв хохота. Открывать глаза не хотелось, потому что, хоть голос и был приятным, но все же отдавал таким примитивным душком вожделения и тупого юмора, что она и так с обилием наблюдала у множества не интересующих ее ухажеров. Но какая-та часть ее, все же откликнулась. А может, сказался характер отца, воспитывающего ее в условиях вечного сарказма. Ей непременно нужно было доказать, кто правил этим балом, но главное – бал должен быть честным.

Лили, до этой минуты, облокотившаяся на вытянутые по обеим сторонам руки, сидя на дереве, томно приоткрыла глаза, отражающие серое, фиолетовое небо, смахивая ресницами ожесточенные крупные капли, и вгляделась в стоящего перед ней молодого человека.

Он наклонился даже гораздо ближе, чем она ожидала, почти нависая над ней, и горящие своим превосходством темные глаза, в уголках искрящиеся смешинкой, рассматривали ее хорошенькое личико с большим непревзойденным интересом. Всего секунду, но хмурое небо и огненная лава пересеклись в обоюдной иронии, соединяя две противоположности, имеющие единое начало, после чего возникший мираж рассеялся так же быстро, как и появился. И девушка уже окончательно выпрямилась, вонзая свои замшевые остроносые лоферы в промозглую почву вперемешку с гниющей травой, вставая перед молодым мужчиной в нарушенных личных границах.

- Природа сегодня может плакать только по одному поводу, - сверкнула глазами она, усмехаясь. – она только что похоронила мужчину в теле клоуна.

Черед сдерживать смех настал у стоящего перед ней мужчиной, но она успела заметить, как тонкие губы, окаймленные бородкой с торчащими волосками все же дернулись от грядущего в нем восхищения. Он переместил вес своего тела с одной ноги на другую, а рукой взъерошил влажные, заворачивающиеся пружинками волосы, отчего несколько мелких капель попали ей на щеки, принуждая ее сделать шаг назад.

- Госпожа умеет показывать зубы, - ухмыльнулся мужчина.

- Просто господин не умеет делать комплименты, - парировала она.

- Что за прелестное создание я сейчас наблюдаю перед собой? – внезапно рассмеялся молодой мужчина. – Будто бы госпожа мать моя вдруг вылезла из чана с молодильными яблоками? Я слышу те же стервозные нотки в этом голосе!

- Они неплохо помогают удерживать идиотов на расстоянии, господин клоун.

- Ну надо же! - воскликнул мужчина, своими густыми бровями отмеряя уровень восхищения – они слишком высоко поползли вверх. – Всего пара секунд, а Вы уже выдали мне медицинский диагноз! Кто Вы, прекрасное создание?

- Ваш лечащий врач, - приторно улыбнулась Лили, и даже сделала то, что, пожалуй, совсем от себе не ожидала – она внезапно рукой провела по влажным волоскам его щетины, легонько останавливаясь возле щек, немного прищипывая там кожу. – Диагноз я Вам уже поставила: хроническая турецкая узколобость. А теперь выдам рецепт: пересмотрите круг общения. В женской аптеке Вам стоит поискать более покладистое лекарство. Я не из их числа.

Для нее словесная перепалка была закончена последним точечным аккуратным аккордом, ровно в изумленное, и даже более – озадаченное лицо турецкого спесивого красавца. Одновременно с хлынувшим потоком дождевой воды, который смывал посторонние пронизывающие взгляды. К тому же, из белых дверей лаборатории, как раз вовремя появился Умут, разворачивающий черный зонтик прямо на ступенях. Зонтик никак не поддавался его нервным неровным движениям, и та самая влага, которая проникала за ворот кожаной объемной куртки поставленного ею на места клоуна, падали и на шею Умута, побуждая его дергать плечами и крутить головой, чтобы не было столь неприятно.

Лили с усмешкой отмерила поклон впавшему в ступор жгучему мужчине, оставляя его обтекать сильными пронизывающими все тело каплями, и направилась к другу, отчего-то ставшему настолько смурному, будто одна из туч с затянутого до предела неба, каким-то образом вдруг оказалась в него помещенной. Нахмурившись от перемены настроения любимого друга, Лили пришлось даже оглянуться в сторону, в которую был направлен взгляд Умута, но она снова увидела лишь наглого самца, оставленного ею в недоумении. А тот, к ее разжигающему внезапно любопытству, тоже застыл на месте, раскинув широко ноги, помещая руки в карманы кожаного объема, и нахально взирал на как будто поникшего Умута.

Это тихое суровое противостояние, как разряд тока, прошло сквозь молодую девушку, и кажется, она немного сообразила в чем дело, но это требовало немедленного уточнения. Дочь Беркера Чобана – это казалось почти титулом, где догадываться о том, что происходит в чужих жизнях – было ее кредом. Поравнявшись с Умутом, она словно ласковая кошка, нырнула к нему под зонтик, проникая в согнутый локоть и, убедившись, что молодой мужчина продолжает провожать ее глазами, ласково чмокнула друга в жесткую волосатую щеку, оставляя тепло на его коже.

- Лили? – повернулся к ней Умут. – Ты что?

- Это же Фираз, я правильно поняла, братишка? – упорно сдерживаясь, чтобы не засмеяться как отец, задала вопрос она.

- Может ты не зря училась на юриста? Кажется, ты прирожденный следователь, Лили, - усмехнулся мужчина, подхватывая ее за руку и спускаясь по ступеням, поддерживая зонтик над ними. – Что он от тебя хотел?

- То же, что хотят от меня все остальные мужчины, Умут, - пожала плечами она. - Он ведь просто клоун, собственно, об этом я ему и сообщила.

Она спрыгнула вслед за Умутом с последней ступени ловко, приземлившись через уже обильно натекшую перед бетонным крыльцом лужу, и вновь оказалась под зонтиком, как под защищавшей ее от любых угроз крышей. Той крышей, что бывает только рядом с любимыми и желанными в жизни мужчинами. И как бы невзначай загляделась, как остановился на светофоре, позади забора, окружавшего полицейский городок, экскурсионный автобус, рыча своим массивным двигателем. Зеленый уже давно загорелся, но водитель, кажется, не спешил, задерживая остальную вереницу скопившегося транспорта. Затемненный день разразился тревожными гудками позади большого белого стального зверя с пассажирами внутри. И задержавшийся опомнился, загудел взрывно и протяжно, взвизгивая колесами и трогаясь с места.

- Знаешь..., - прижалась к Умуту Лили, стараясь спастись от совершенного захватившего ее холода. - если ты будешь молчать так же долго, как этот водитель ждёт зелёного, твоя Шахеризада выйдет замуж за другого. Поторопись, братишка.

Умуту оставалось только покачать головой, обнимая подругу крепче. Зонтик он надвинул почти им на плечи – благо рост их был сравним по высоте, и этот своеобразный грибок дружбы дерганно, привыкая к ритму друг друга, устремился в направлении выхода из городка законопорядка, сопровождаясь тремя парами глаз: кто-то следил мягко, из узкого прямоугольного окошка непримечательного серого здания, кто-то – сквозь воду на ресницах, промокший до нитки, но заинтригованный, а кто-то – с ледяным предчувствием собственной победы, от которой знатно подрагивал.

_______________

Стамбул. 23:30 по местному времени.Истикляль

- Еще два шота, брат! - донесся до уха мужской голос, и она ощутила, как большая тень приземляется на барный стул в зону ее личных границ.

В ушах гремело. И это было восхитительной завесой. Именно это ей требовалось вечером, чтобы отгородиться от всего внешнего мира, с которым она вынуждена была сражаться, не соглашаясь с законами, установленными другими. Ибо она хотела, чтобы в ее жизни правили лишь ее.

Биты аккордов электронной музыки вот уже минут тридцать разносили по телу упорядоченный ритм, выстраивая каждую клеточку в вереницу заряженных единой энергией частиц, и эти волны, что бегали сверху вниз, а потом снизу вверх под ее кожей, рассеивали по напряженным мышцам пьяное расслабление. Световой луч от прожектора, висящего прямо над баром, скользнул по ее силуэту, задержавшись переменчивым сиянием на лице, и она прикрыла глаза от яркости, слегка запрокидывая голову назад.

Бар Litera, расположенный на 5 этаже Института Гете, был одним из тех мест, что она когда-то любила в Стамбуле. И, что было особенно приятным, этот бар напоминал ей привычные заведения Берлина - с его изысканным европейским стилем, почти интимной атмосферой из-за приглушенного света и высоких окон, словно обращенных ввысь. Пожалуй, отличие заключалось лишь в том, что вид на Стамбул с пятого этажа открывался не столь захватывающий, как это могло бы быть из высотки в Sky bar на Шарлоттенбург-Вильмерсдорф.

Биты музыки, льющейся из диджейского пульта позади нее на расстоянии десятка метров, вдруг начали плавно угасать, уступая звуковую арену ноткам джазовой композиции. Полифония мелодии защекотала чувственные внутренние струны, и губы Геркем подернулись расслабленной улыбкой - такой, что являла ее женственную натуру, так глубоко порой спрятанную даже от себя самой.

Она любила джаз. За мягкие переливы саксофона и ритмичные аккорды фортепиано, которые уносили ее прочь от реальности в мир, где существовали лишь звуки и чувства. Где ее нутро пело, ощущая полет, безграничную свободу, историю бунта и перемен, страсти и творчества.

Саксофон, ведший мелодию к новым высотам, вдруг стал главенствующим в этом голосе музыки, и она, опомнившись, приоткрыла веки, возвращая себя в настоящий момент. Она сидела спиной к поверхности барной стойки в расслабленной позе, облокотившись на нее локтями, когда на столешнице рядом с легким приятным стуком материализовались две стопки горячительного напитка. Кромка сладкой соли по обтекаемому контуру и прозрачная дрожащая от вибраций жидкость, как никогда, вторила ее вечернему настроению.

Резкий и чересчур очевидный парфюм подсевшего справа господина заставил кончик ее носа дернуться в легком разочаровании. От предсказуемости. Скукоты. Навязчивости и очевидного самолюбования. Потому как незнакомый ей мужчина прямо сейчас, вероятно, ощущал себя весьма удачливым кавалером, безошибочно заказав ей напиток, который она весьма любила, и, несомненно, надеясь на приятное продолжение вечера.

- Такая прекрасная девушка не должна проводить вечер одна, - последовал за ее мыслями голос незнакомца, так очевидно и банально надеющегося на ее ответное внимание.

Искривив рот в снисходительной улыбке, которую ее вынужденный спутник, скорее всего, счел за одобрительный жест, Геркем Эрдем, не поворачиваясь к мужчине, приподняла заказанную им стопку на уровень своего лица, разглядывая, как в свете софитов переливается сорокоградусное топливо. После чего, бойко ударив по рюмке мужчины, опрокинула ее внутрь двумя глотками, и со смачным звуком приземлила ее на гладкость длинной черной поверхности стола.

Джазовая мелодия достигла кульминации. И она вдруг совершенно живо представила себе клубы Гарлема двадцатых годов, где рождался этот удивительный музыкальный феномен. Чернокожие музыканты создавали там нечто совершенно новое, смешивая блюз, регтайм и народные мелодии в неповторимый коктейль звуков, а каждый вечер в этом оркестре эмоций был наполнен, вероятно, ожиданием чуда.

Как и в ее случае сейчас - ожидание чуда присутствовало.

Правда, заключалось вовсе не в смуглом господине с внушительной мускулатурой, что в этот момент настойчиво пожирал ее глазами, дабы она обратила на него внимание.

- А я уже думал, что и не увижу Ваших прекрасных глаз, - произнес мужчина, слегка нагнувшись к ее уху, и в этот момент она явственно почувствовала запах спиртного, перемешанного с ментолом, который затмил даже терпкий аромат мужской туалетной воды.

И улыбнулась улыбкой Джокера и, смахнув рассыпчатый пряди с лица, запрокинула голову вверх с полуприкрытыми глазами.

Одного взгляда ей было достаточно, чтобы понять, что перед ней не слишком уверенный в себе мужчина, отчаянно пытающийся продемонстрировать обратное. Об этом кричала его белая в обтяг рубашка, из которой выпирали накачанные мышцы. И, кажется, ткань настолько была натянута на его грудную клетку и бицепсы, что Геркем невольно подумала о том, что этот альфа самец прикупил вещь на размер или два меньше своего, дабы выглядеть внушительнее. И все это означало не иначе, как низкую самооценку, которую человек пытался компенсировать как внешним видом, так и навязчивым флиртом, который был настолько примитивен, что в один момент ей вдруг захотелось пройтись катком по увлеченному мнимой неотразимостью лицу мужчины.

Но она сдержалась, хоть и ненавидела человеческую глупость. В особенности - в исполнении мужчин. Только лишь улыбка плавно сходила с ее лица, сменяясь безразличным снисхождением по мере того, как сосед по барному столу что-то увлеченно рассказывал, рассчитывая на ответную реакцию. И какое-то время она даже выдержала паузу, под его лепетание задумавшись о своем. О том, что, как ей подсказывало ее нутро, было с какого-то момента безвозвратно утеряно. Однако, за что она, несомненно, будет бороться до самого конца.

В этот момент, словно материализовав навязчивые мысли последних недель, где-то у далекого входа в элитное барное заведение показалась мужская фигура, которую она отчаянно желала. Чтобы ощутить себя вновь той самой. Лучшей версией Геркем Эрдем, которой однажды себя почувствовала.

Незадачливый кавалер за барной стойкой, тем временем, поверил в себя под молчаливым поведением до безумия красивой женщины, заказав повторную порцию напитка в перерыве между своими рассказами. И даже не заметил за этим того, как она лучезарно улыбается совершенно другому человеку, сидя с ним рядом. И почти что проворонил момент, когда она, соскользнув со стула, собиралась направиться к выходу из заведения, однако, вовремя опомнился, ухватив ее за локоть.

- Эй, детка, а не далеко ли ты собралась? - с долей предупредительного изумления пробасил он. - Я заказал еще текилы.

Изогнув бровь под пристальным вниманием нависающего над ней прыткого господина, Геркем с усмешкой кинула взгляд на стопку шота позади себя, после чего взяла его в ладонь и опрокинула внутрь со всей присущей ей страстью.

- Доволен? - небрежно откинула она пустую емкость подальше на барную поверхность так, что та, скользнув, отъехала от нее на приличное расстояние. - А теперь пошел к черту! А ну уйди с дороги!

Импозантный мужчина с удивлением оторопел и даже отпрянул чуть назад под действием ее неожиданного толчка, вовсе не ожидая подобной грубости от ангельского создания. Может быть, этот человек был не так уж и плох в своих помыслах, а может, и не так посредственен в рассказах, но лишь одного в нем было достаточно для того, чтобы вывести Геркем из себя.

Он не был Омером Уналом.

Поэтому прямо сейчас она, увидев вдалеке того самого мужчину, который однажды заинтриговал ее деликатной сдержанностью в берлинском баре, а после пленил недюжим интеллектом - тем, что она больше всего ценила в противоположном поле, со всей присущей ей экспрессией направлялась прямиком к своей цели.

***

Июль 2021 года. 00:57 по местному времениSky bar Западный Берлин

Эти грустные карие бесконечно добрые глаза на какое-то время пригвоздили ее к месту.

Сложно было их не заметить. Среди всей какофонии пестрящей яркости вечера, настроенного на джазовые композиции, темные наполненные омуты выделялись из всех каким-то особым смыслом, в них заключенным. Они были загадочными и непостижимыми. Как раз теми, что смогли в два счета ее остановить в стремлении собрать вокруг себя толпу из неуемных поклонников. И если до этого Геркем специально эпатировала публику своим поведением, напитываясь так нужным ей вниманием от всех, кто находился в поле, то в один момент... это вдруг оказалось вне зоны ее стремлений.

Этого мужчину в ничем не примечательной темно-зеленой рубашке, которую он явно надел без прицела на какое-либо продолжение вечера, она заприметила сразу, как только поймала на себе его взгляд.

Она танцевала у бара. Отчаянно, бурно, экспрессивно. Обосновавшись рядом с шестом, который обычно использовали стриптизерши ближе к трем часам утра. Чувствовала себя при этом восхитительно без капли алкоголя. А он - смотрел.

Но не так, как обычно смотрели на нее мужчины - с вожделением, восхищением и поглощением. А как-то робко, постоянно отводя глаза, и будто бы спрашивая разрешения. Которое ей в один момент захотелось дать. Именно ему - уже не молодому, с лицом, заросшим притягательной небритостью. Когда на небольшой поверхности стола перед ним рядом с крепкими ладонями были собраны стопки шотов - уже нетрезвому. Но сохраняющему какую-то невиданную ей доселе деликатность. Даже в том, как опускал веки в смущении от замеченного ею внимания, которым ласкал ее из своего дальнего угла возле барной стойки.

Она вдруг в этот момент улыбнулась ему своей самой пленительной улыбкой - и, может, впервые, которая вышла у нее совершенно случайно - от умиления и какого-то глубокого понимания, которое они негласно разделили внутри этого непринужденного тянущегося через метры флирта на двоих. Невинного, но определяющего. По крайней мере, как потом оказалось, для нее.

Напитавшись в моменте жизненными ритмами барабана, доносящегося из динамиков, Геркем будто бы под гипнотическим действием освобождения или нового начала для самой себя двинулась в сторону загадочного мужчины, отводящего взгляд тем старательнее, чем она приближалась к его столику. Эта его застенчивость ее немало позабавила: неужели взрослый человек - по ощущениям, старше ее лет на десять, всерьез может быть таким стеснительным?

Может. Это она прочитала в его взгляде, который хоть и сопровождал ее весь вечер, теперь готов был устремиться куда угодно, кроме как на нее.

- Еще шот и минеральной воды, - по-свойски приказала она проходящему мимо официанту, когда уже добралась до столика загадочного господина.

После чего ее локти, обтянутые разлетаистыми рукавами, обнажающими плечи, аккуратно легли на дерево столика, ощущая под собой легкую прохладу после того, как температура тела подскочила под влиянием активных телодвижений на танцполе.

Растворяясь в современных битах, упорядчивающих блюзовые мотивы композиций из диджейского пульта, Геркем отдавала себя этой ночи так, будто других никогда и не будет. Это было ее кредо - чувствовать жизнь, питаться ощущениями, усилять их, придавать себе большей смелости от раза к разу за любым занятием, которым бы она ни занималась. И вот сейчас по неведомой причине ее очередной целью в познании собственной чувственности стал чересчур привлекательный мужчина. Ямочки на его щеках возникли вместе с негласным извинением - будто бы за то, что позволил себе лишнего. Даже при условии того, что это она подошла к нему, решив нарушить их немое переглядывание.

- Какими судьбами в этом неподходящем месте? - поинтересовалась у него Геркем, умиляясь замешательству мужчины, который явно не ожидал к себе какого-либо внимания.

- Неподходящем? - с легкой улыбкой повторил за ней он.

И в тот же момент обворожительные ямочки раскрасили его потерянное лицо, придавая ему теперь вполне конкретное выражение - скромной заинтересованности.

- Ну конечно, - усмехнулась она. - Или же я ошиблась, и для вас нахождение здесь привычно?

Мужчина задержался взглядом на ее лице прежде, чем ответить. Пару секунд. После чего отвел глаза в сторону, будто бы что-то внутри себя соизмеряя. А потом снова едва заметно улыбнулся, скользя неуверенным взглядом по ее голым предплечьям, скрывающимся в объемных рукавах дизайнерской рубашки.

- Непривычно, - кивнул он. - Вы правы.

Геркем чуть заметно улыбнулась, ощущая при этом какую-то странную энергию, исходящую от человека напротив. И вроде бы она не пила сегодня ни капли алкоголя, да и поход в это заведение был ей совсем привычным делом... однако цепь мурашек от магнетического притяжения к незнакомому человеку пустилась по ее телу, в то время как она вдруг почувствовала себя на рубеже.

Так бывает порой со всеми. Когда не происходит ничего из ряда вон, однако ты понимаешь, что работающие раньше рельсы больше не пригодятся. Ведь состав, до этого курсирующий туда-сюда по изведанному маршруту, вдруг сходит с курса, вопреки логике устремляясь в новом направлении.

От чувства предвкушения Геркем даже вскинула брови, вдыхая полной грудью, тогда как ее собеседник продолжал то отводить глаза, то снова устремлять их куда-то в области ее тела, так и не решаясь выдержать прямой контакт. И, может быть, это было как раз хорошо - тихий омут, манящий своей странностью, а вовсе не предъявляющая ей в лицо свои намерения мускулинность, как это было у нее обычно. Как зачастую выбирала она сама с довольно давних пор.

Пронесшийся неслышно рядом с ней бармен всколыхнул в плотном воздухе движения ее светлых волн, ниспадающих на плечи, и в ту же секунду на столике перед ней и таинственным мужчиной возникли заказанные ею напитки: горячительный - для него, охлаждающий - для нее. Карие глаза напротив ее искрящихся под крутящимся вихрем разноцветных бликов, исходящих из потолка заведения, подернулись мимолетным удивлением, тогда как внушительная фигура расправила плечи, являя Геркем статного, однако, с налетом какой-то безнадежной усталости, человека.

Подчиняясь ее спонтанной инициативе, мужчина протянул руку к рюмке с шоколадного цвета жидкостью и опрокинул ее в себя, после чего его ладони легли перед ней на поверхность столешницы. Нерешительность вкупе с осторожностью, читающиеся в его наблюдательном выжидающем поведении, заставили уголки ее губ изогнуться в принимающей условия сегодняшней игры улыбке. Первенству быть за ней, и это - подкупало. Как и таящаяся в человеке напротив буря, которую она чувствовала исходящими от него вибрациями, несмотря на все его сдержанное поведение.

- Потанцуем?

Ее ладонь нашла себя между его пальцев, когда она уверенным движением определила их продолжение вечера. И, игнорируя подошедшую в этот момент подругу, лишь небрежным кивком продемонстрировав ей, что занята, потянула податливого мужчину вглубь танцпола, ощущая его медлительную поступь и тяжелое тело, хоть и находящееся на расстоянии, но взывающее к ее женской сути. Тонкие руки легли на широкие плечи, и она подняла подбородок, чтобы дотянуться до его лица вниманием. Запрокинув голову, когда почувствовала осторожное прикосновение к своей талии, Геркем Эрдем не смогла сдержать смеха - настолько умилил этот невинный жест выбранного ею спутника, продолжающего просто стоять рядом с ней посреди жара двигающихся тел. И этот смех вдруг коснулся тенью и его лица, разбавляя перманентную грусть, которая, несмотря ни на что, продолжала сочиться из глаз мужчины, будто бы внутри него находился не иначе, как нескончаемый источник этого глубинного только ему понятного чувства.

Нет, эта загадка непременно должна быть разгадана ею сегодня же ночью.

Джазовая композиция утонула в гулких ударах сведенных треков в руках умелого диджея, запуская в пространство залп электронных аккордов, сменяющих страсть и игривость надвигающимся трансом. Ритм в каждой клетке ее тела привел в движения бедра, изгиб шеи, разлетающиеся в разные стороны локоны и ладони, скользящие по телу стоящего неподвижно мужчины. Какое-то время он так и продолжал настороженно смотреть на нее сверху вниз, лишь как-то по-особенному дергая уголками губ, приводя в движение скулы, спрятанные за темной щетиной, в некоторых местах перемежающейся белесыми волосками. А она - растворялась в собственных движениях, поддаваясь гулким ударам под кожей, когда биение сердца подстроилось под содрогающие танцпол вибрации.

В какой-то момент обе руки мужчины легли на ее талию, однако, оставаясь при этом в невесомости, вовсе не проявляя силу. Но она прикрыла глаза, наслаждаясь - моментом, когда ощутила власть над этим загадочным человеком. Продолжая двигаться с полуприкрытыми веками, она почувствовала, как он сделал глубокий вдох совсем рядом с ее ухом, и будто бы напряжение на какой-то момент покинуло его тело. Сделав от него шаг назад, она плавно откинула за спину свои спутанные волосы, часть из которых легла на ее лицо, поддаваясь вихревым потокам воздуха. А в его глазах увидела смесь восхищения и легкой растерянности.

- Пойдем! - уверенно бросила она в воздух, опаляя его влекущей, слишком чарующей улыбкой.

Такой пограничной, что разделяла черные и белые силы внутри нее самой. Такой, перед которой невозможно было устоять человеку, если он не был лишен ангельского или же демонического естества. Никто бы не устоял, и она прекрасно это знала. Не устоял и он.

Оказавшись на улице, проходя сквозь толпу стоящих у входа в здание лаунджа людей, пробираясь через густоту пустых звонких разговоров, хохота и резкого движения тел, морща нос от дурного запаха табака в перемешку с выхлопными газами простирающегося рядом шоссе, Геркем сжимала пальцами ладонь мужчины. Он шел, не задавая вопросов, словно они были вовсе лишними между ними в эту ночь, когда ее нутро соединилось, как паззл, с его тайной. Ночной воздух был прохладным и свежим, несмотря на июль, и в этот момент опьянял молодую смелую женщину сильнее любого алкоголя. Свернув на узкую улочку, где свет фонарей создавал причудливые тени на стенах старинных зданий в неоготическом стиле, где разрушенные фронтоны и восстановленные шпили будто бы являли собой пробуждение после разрушений - в точности, как надежда в ее душе в этот момент, Геркем остановилась.

- Куда мы идем? - наконец, поинтересовался мужчина, и в его голосе не было тревоги, лишь любопытство.

- Хочу придать нашей встрече чуть больше скорости. Надеюсь, ты не против?

Ее точеная фигура, крутанувшись перед спутником, мимолетным жестом указала вперед - и взору мужчины предстал грациозный силуэт мотоцикла, выточенного из темного обсидиана, стоящего на парковке брусчатой улочки. Каждая линия кузова BMW R nineT Scrambler говорила о безупречном вкусе хозяйки, и Геркем удовлетворенно усмехнулась, наблюдая смесь удивления, настороженности и даже легкой паники в глазах незнакомца. Его брови сложились в миловидный трогательный домик, а ямочки вновь раскрасили щеки, пока он устало и несколько обреченно проходился ладонью по собственной шее, как если бы в этот момент решал не поддающуюся логике задачу.

- Эммм..., - произнес мужчина, искривляя губы с налетом извинения. - Не думаю, что гожусь для подобного транспорта этой ночью.

- Боишься?

- Это неразумно. К тому же, я нетрезв, так что...

- Не переживай, - ухмыльнулась она. - Достаточно того, что трезва - я.

Геркем вновь потянула его за собой, мимолетно замечая, что теплая рука так и продолжает держать ее пальцы, несмотря на сомнение. Змея-искусительница внутри нее в этот момент возликовала, проявляя свою буйную природу, пробуждающую в других людях тягу к реализации их потаенных желаний, в коих они не признавались даже себе. И, ловко схватив черный шлем с держателя на баке ее верного коня, со знанием дела водрузила его на голову мужчины. Он не успел ничего возразить, только лишь растерянно посмотрел на нее со смесью строгости, которая вызвала в ней улыбку. Пальцы чувствовали покалывание его щетины, когда она застегивала крепление головного убора, который решила отдать в качестве эфемерной гарантии безопасности поездки нежданному спутнику.

- Это не аттракцион, но ощущения похожие, - бросила она, с грацией пантеры седлая черную кожу, после чего привела в мотор в движение. - Только не вздумай сбежать! - добавила с ноткой властности, смеряя его подозрительным взглядом через плечо.

И закусила губу под рев двигателя, наблюдая огоньки в глазах мужчины, который, секунду помедлив, приблизился к урчащему под упругими длинными ногами девушки двухколесному зверю.

- Должен сказать, я поражен вашей смелости, - деликатно произнес он слегка хриплым голосом, водружая свое тело позади нее на кожаное сиденье.

Геркем тут же ощутила его прижатый под действием грамотной скульптуры сидений, подталкивающих наездников друг к другу, торс, и слегка усмехнулась, скосив глаза в сторону плеча.

- Надеюсь, после поездки мы сблизимся достаточно для того, чтобы ты оставил свои «вы» при себе, - хмыкнула она, ударив правой ногой по педали. - Советую держаться крепче.

Шины колес с хромированными спицами взвизгнули под действием трения о камень брусчатки, и прежде, чем до ушей Геркем донесся бархатистый рокот выхлопной системы ее роскошного неукротимого друга, она ощутила под ребрами сильные мужские ладони, теперь уже с очевидной необходимостью и напором вцепившиеся в нее, как в единственный шанс усидеть в кожаном седле. Доехав до разворота, выходящего на шоссе из гладкого в стиле европейских высокоскоростных трасс асфальта, она нажала на аналоговую приборную панель, после чего мотоцикл с мощью рванул в редкий поток транспортных средств ночного Берлина.

Это было упоительно.

Ощущать, как подчинение мужчины сзади окатывает ее волнами на каждом повороте, как его грудь прижимается к ее спине при торможении, как ее глаза щурятся от слез, выступающих от хлестких потоков ветра, а ночной город и его гул остаются где-то по бокам их двухместной капсулы, несущейся на всех парах распаляющихся животных инстинктов.

Настолько упоительно, что факт нахождения ее квартиры всего в двух кварталах от клуба в этот момент пришелся как нельзя кстати, ибо езда без шлема, который она пожертвовала ради очередного выплеска адреналина, вовсе не соответствовала должному уровню безопасности.

Припарковавшись у внушительного резного забора, отделяющего прогулочную зону от придомовой территории элитного жилого комплекса, Геркем вдохнула полной грудью, смахивая спровоцированную ветром влагу с мокрых соленых ресниц, и слегка откинулась назад, до сих пор ощущая крепкую хватку незнакомца на своей талии. Шлем на нем не давал ей полностью положить макушку на могучее плечо, и она с задором обернулась, застав его глаза растерянными, что ощущалось даже через стекло головного убора.

- Мы на месте, можешь меня отпускать, - хмыкнула она. - Поздравляю, экзамен сдан.

- Экзамен?

Мужчина поднялся с кожаного сиденья, снимая шлем, и подал ей руку для удобства. Умильный жест вкупе с до сих пор блуждающими по его лицу смятению, неуверенности и - неужели - чуть уловимой тени стыда, только этому поистине мифическому экземпляру ведомой, за что именно.

- Ты не сбежал, - приняла она из его рук шлем, возвращая его в специально отведенное место. - И до сих пор ведешь себя так, будто бы удивлен.

- Я и вправду удивлен. И, кажется, я даже немного протрезвел по дороге.

Он произнес это так искренне и по-доброму, теперь глядя внутрь нее, будто в нем прямо сейчас велась какая-то борьба, что Геркем ощутила поднимающийся внутри нее не сдерживаемый хохот. Он тотчас вылился наружу, обезоруживая мужчину в конец истинно женским магнетизмом, и сменился серьезностью горящих глаз, которые из светлых зеленых вдруг подернулись темными всполохами предвкушающей сладкую добычу дикой кошки. Ее пальцы повелительно опустились на его лицо, проводя линию от скул по подбородку, далее ниже по шее и груди, в итоге смыкая пальцы на его ладони.

- Пойдем, - в третий раз за вечер произнесла молодая женщина, увлекая мужчину за собой в калитку, которая, открывшись с легким писком, захлопнулась за ними двумя в обещании прекрасного продолжения ночи.

И она рухнула в свою новую одержимость, которая с этого момента настолько сильно ее поглотила, что порой было сложно осознавать себя. Когда только лишь зайдя в лифт она прильнула к его тонким губам, ощутив едва уловимый робкий ответ, словно он издевался над ней, или же не верил в свою удачливость этим вечером, или же оберегал сам от себя, пусть даже и незнакомую женщину. Когда спустя минуту, оказавшись в собственной квартире, принялась расстегивать его рубашку под пристальным взглядом, наконец, налившимся чернотой. Когда спустя еще мгновение этот скромняга превратился в какого-то неистового властного жадного любовника, который истязал ее тело на протяжении ночи долгим и бурным сексом. А потом, насытившись ею, вновь погружался в какую-то странную задумчивость и грусть, очевидно, с ней вовсе не связанную. И которую ей непременно захотелось навсегда искоренить в этом человеке.

Эта идея, словно отрава, поселившаяся в ту ночь, до сих пор ее не отпускала.

Геркем спасала его - профессора Омера Унала, имя которого узнала в тот день лишь под утро, совершенно не заботясь о том, что этот мужчина может принять ее за легкомысленную особу и просто жестко воспользоваться, привязав своей полярной натурой. Что-что, а интеллект она чуяла за версту - хороший в свое время был учитель. Дьявол во плоти, из-за которого порой она тонула в собственной черноте.

Может быть, именно поэтому она спасала Омера - от его горя, его одиночества и беспросветной тоски по прошлому - в попытке создать с ним свое новое будущее? Или же этот человек давал ей возможность ощутить свою всесильность, когда она удерживала его рядом? Или же, напротив, совращал двойственностью непостижимой натуры, которую она, как ни пыталась, порой с маниакальной настойчивостью, но все же не могла познать?

А может быть, потому, что, когда она думала, что спасала - то сама на какое-то время переставала быть жертвой.

***

- Я так и знала, что ты не оставишь меня здесь одну, милый!

Импульсивные движения Геркем Эрдем, когда она прильнула к профессору, обдавая дурманом алкогольного веселья, нашли свое завершение в руках на его шее, плавных покачиваниях бедер и безудержной улыбке - такой, что она дарила ему в особые моменты, которые они проводили вместе в Германии. Сегодняшний вечер должен был быть только их вопреки всему. Даже невзирая на то, что ее мужчина бесконечно ссылался на свою занятость с этим злосчастным расследованием, игнорируя проявленную ею инициативу.

- Мы будем стоять здесь, Омер? Пойдем, у нас забронирован стол.

Однако ее корпус, потянувший профессора вглубь заведения - в точности также, как когда-то в их первую берлинскую встречу, вдруг встретил неведомое и однозначное сопротивление. Пальцы ощутили жесткое прикосновение руки профессора, и женщина в недоумении развернулась под действием его силы. В глазах она уже не читала ту скромную нерешимость - напротив, они были наполнены каким-то совершенно четким смыслом.

- Геркем, приди в себя. Я же сказал, что нам нужно поговорить. А это не самое подходящее для этого место.

Твердость его тона вкупе с серьезностью на лице, которая граничила с отрешенностью, заставила ее внутренне напрячься. Инстинкт мгновенно считал неладное и бросил ее в единственно возможную стратегию, которая в этот момент гарантировала безопасность. - Ты хочешь сказать, что я не заслужила хотя бы один вечер с тобой наедине?

И она вновь соединила их тела, прижимаясь к нему в невинной непосредственности, и уложила голову на плечо, будто бы только так могла найти себе успокоение - в расчете на его глубинное принятие.

- Давай просто немного потанцуем. Это так меня расслабляет, ты же знаешь...

Подняв свои искрящиеся нетрезвым азартом глаза на профессора, Геркем слегка качнулась в сторону. Звонко хихикнув ему в шею, она уже хотела было приблизиться к губам для поцелуя, ощущая так явно и обостренно именно сейчас потребность в близости, флирте и легкости. Однако решимость мужчины, с которой он отстранил ее на расстояние, определила невозможность воплощения ее намерения. Снова.

- Думаю, что пора уже выйти на воздух, - мрачно проговорил он, и, придерживая ее за локоть, неумолимо двинулся в сторону выхода из лаундж бара, оставляя позади ритмичные биты умело сводимых диджеем треков.

Мерцающие огни Истикляль ударили Геркем по глазам, когда она, следуя за резкостью профессора, оказалась на улице, едва успевая запахнуть пальто. Прохладный воздух обжег разгоряченные щеки женщины, в то время как знаменитая пешеходная улица сейчас казалась слишком громкой и яркой с доносящимся со всех сторон смехом, музыкой и стаей голосов прохожих. Трамвай, прогрохотав мимо, оставил после себя шлейф металлического запаха и эхо растворяющегося в воздухе безоблачного очарования.

- Ты что, решил испортить мне вечер, милый? - хихикнула Геркем, дернув его руку, отчего мужчина, до этого стремительно ведший ее к ближайшему переулку прочь от звенящего хаоса, развернулся, встречая ее слабо контролирующий себя корпус своим телом.

- Что-то случилось, Геркем? - пристально глядя на нее, произнес Омер. - Почему мы договариваемся о встрече дома, но я нахожу тебя в таком виде в баре?

- Случилось, Омер, - промурлыкала она, просовывая руки внутрь его куртки. - Ты зачем-то увел меня оттуда в то время, как я планировала развлечься после тяжелых рабочих дней...

- Я серьезно.

- И я серьезно. В последнее время у меня отсутствуют выходные.

Она прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Ей нужна была передышка. Хотя бы маленький вечер, благодаря которому она бы наполнилась силами. Обилие дел, как управляющего партнера филиала фармкомпании, в которые она погрузилась с головой, приправленное отсутствием привычных опор, а вместе с ними - должного контакта со своим мужчиной, расшатывало ее оголенные нервы. Она вовсе не хотела быть той, кем порой становилась в периоды уязвимости. Уткнувшись лбом в его грудь, женщина вдохнула мускусный запах, наполняющий ее умиротворением. Лишь бы только он дал ей успокоение. Лишь бы только почувствовал, как это всегда до этого у него получалось...

Ведь, вопреки ее опасениям, это все еще возможно?

- Обними меня, милый, - глухо проговорила Геркем ему в свитер. - Я так соскучилась... и замерзла.

Ее длинные тонкие пальцы скользнули к карманам мужчины, погружая руки в теплую ткань, в то время как что-то скользкое и прохладное коснулось ее чувствительной кожи. Замкнув на металле с неровной резьбой ладонь, она вынула предмет наружу, подставляя его на свет от пестрящих неоновых вывесок. Ключ блеснул в воздухе, замыкая на себе две пары глаз, и Геркем, продев пальцы в кружок брелка, лихим движением помотала им перед застывшим строгим лицом профессора.

- Тайная квартира Омера Унала? - ухмыльнулась она, фокусируя взгляд на незнакомом доселе предмете. - Об этом ты хотел поговорить? Мы переезжаем?

- Что ты делаешь, Геркем?

Профессор попытался выхватить ключ, однако она отдернула руку вверх, заводя ее за себя - так, что ему пришлось нагнуться в ее сторону в попытке достать вещь. Молодая женщина вдруг залилась озорным хохотом от вида мужчины, наслаждаясь в этот момент его сердитой растерянностью. Ее смех, приобретший нотки истеричности - не от количества выпитого или комичности, а от безысходности отчуждения - согнул ее буквально пополам. А потом она выпрямилась, продолжая одаривать профессора зияющей в тридцать три зуба улыбкой, прерывающейся смешками и сопровождающейся наматыванием вокруг пальца брелока с ключами. Парочка прохожих туристов даже в недоумении смерили ее укоризненным взглядом, когда она под действием содрогания своего тела наткнулась на них, казалось бы, вовсе не соизмеряя себя в пространстве. Крепкая рука Омера при этом вновь твердо ухватила ее за локоть, придвигая к себе.

- Прекрати так себя вести, что с тобой? - требовательным низким голосом проговорил он, вновь безрезультатно попытавшись выхватить у нее забранный без разрешения ключ.

- Ну подожди, - не успокаивалась она, - ну правда, милый... Что это за ключи? Меня раздирает любопытство! Аааа..., - ее глаза вдруг округлились в деланном изумлении, - это логово великого охотника на маньяков, в котором он пропадает вечерами, пытаясь разгадать тайный замысел сумасшедшего убийцы, не так ли? Иначе как еще объяснить то, что ты практически не появляешься дома...

- Что ты несешь?!

Омер оборвал ее на полуслове и, полоснув ледяным взглядом, жестко схватил обеими руками ладони - так, что ее пальцы самовольно разжались, выпуская из рук забранную без спроса вещь. Ключи звякнули об асфальт, и профессор быстро подобрал их, пряча в заднем кармане джинс, заковывая своими жестами Геркем в ловушку из сомнения. Под его остервенелыми движениями она даже почувствовала, как последний дурман расслабившей ее тело текилы испаряется под гнетом совершенно гадостного чувства.

Однажды она уже испытывала подобное. Два с небольшим месяца назад.

***

Берлин. 15 сентября 2024 года.

- Так значит, ты провел уикенд в Hotel Schloss Finkenberg с профессором Крамером? - вскинула точеную бровь Геркем, появляясь в своей минималистичной кухне с видом на ночной город. - Какая на этот раз повестка?

Ее хитрый требовательный прищур скользнул по Омеру Уналу, восседающему за столом с чашкой свежезаваренного ею чая, в то время как он, внимательно подняв на нее сосредоточенный взгляд, ответил после секундной паузы:

- Да, но... откуда ты узнала?

- Метехан раскрыл тайну твоего исчезновения, милый, - небрежно пожала она плечами, ощущая частые биты сердечного ритма.

Гладкая структура посадочного талона на самолет, который она несколько минут по чистой случайности обнаружила в куртке своего мужчины, в этот момент прожигала кожу ладони очевидной ложью. Той, которой по неведомой причине профессор решил ее запутать, не считая нужным обозначить свое двухдневное отсутствие.

- И что это была за необходимость?

- Планируется конференция, нужны были мои данные по 3-d моделированию места преступления, - скосил в пол глаза мужчина. - Ничего особенного.

- Ну да, ничего, - усмехнувшись, отозвалась Геркем, испуская в пространство невидимые вибрации тихого и неумолимого негодования.

Ее плавная, несмотря на поднимающееся внутри клокотание, походка, с которой она преодолела расстояние от дверного проема до окна, всколыхнула подол струящегося бирюзового домашнего палантина. Ткань обвивалась вокруг ее тела, приятно лаская прохладой возбужденную острым новым знанием натуру. Профессор соврал. И это был первый раз, когда она имела тому совершенно неопровержимое доказательство.

Кулак сжался сам собой, сминая эластичную бумагу с легким, только ей заметным шелестом.

Подойдя почти вплотную к панораме, которую так любила рассматривать в совершенно разных красках - от нежно-розовых в периоды цветения яблонь весной до серебристых оттенков заледенелых в зимнее время рек, от ясных ласковых на рассвете до дерзко горящих в ночное время, - молодая женщина опустила руки на подоконник, соизмеряя внутри себя имеющиеся варианты.

- Почему не взял меня с собой? - поинтересовалась она легким безразличным тоном.

- К чему тебе это, милая? Я обернулся за два дня.

- Я люблю слушать твои выступления.

- Я же сказал, Геркем, что просто помог профессору Крамеру. Надеюсь, это не является проблемой?

Она развернула посадочный талон на поверхности подоконника, всматриваясь в черноту символов на белом глянцевом фоне.

"Turkish Airlines, Boeing 737-800, TK1987, BER-IST (Стамбул-Берлин), дата вылета: 14.09.2024, UNAL/Omer".

И это не являлось бы проблемой, если бы не его попытка скрыть внезапный, совершенно не умещающийся в кант их налаженной берлинской жизни, факт его визита на родину. Насколько она сейчас знала, впервые за последние пять лет. Хотя и в этом теперь не могла быть на сто процентов уверена.

Аккуратным движением Геркем Эрдем сложила посадочный талон пополам, не сводя глаз со спины профессора, которая отражалась в начищенном до идеальной прозрачности витражном стекле своего изысканного балкона. Кажется, мужчина был расслаблен. А вынужденное сокрытие от нее своей поездки будто бы и вовсе нисколько его не заботило, и это было новым. Опасным. Тем, в чем она должна будет разобраться.

- Никаких проблем, милый, - мелодично отозвалась она с благостной улыбкой, за которой таилась тревога. - Ты же меня знаешь - я всегда нахожу, чем себя занять.

А едва заметный оскал, скрывающий истинные намерения, теперь проявился в полной мере, скрадывая легкое подрагивание губ, будто она сдерживала смех. Только вот Омеру Уналу не было суждено уличить ее в притворной безмятежности в точности также, как ей - узнать его настоящие причины.

***

Подхваченная собственной пылкостью, молодая женщина неслась вперед вдоль Истикляль, пылая негодованием и теперь уже понимая: срыв ее плана на ночь сейчас - был наименьшей из зол. Гораздо важнее проявления профессора в ее адрес, которые множились все большими загадками. Но она будет не она, если не разгадает их.

Подспудное чувство тревоги от его отвратительного поведения из-за какого-то сущего пустяка с ключами, нарастало по мере сопоставления внутри себя мозаики из его множащихся непозволительных поступков. Воспоминание о найденном посадочном талоне подействовало на нее наподобие хлыста - непреклонно и безжалостно.

Омер Унал продолжал придерживать Геркем за локоть по мере продвижения сквозь толпу, которая по неведомым причинам вовсе не планировала рассасываться, несмотря на ночные часы. Узкий переулок, на который они в молчании свернули, был лишен лучей неоновых вывесок и бросал черные тени на скульптурное лицо профессора. Прямо сейчас оно казалось ей высеченным из камня - прямым и неприступным. В полумраке напряжение, исходящее от него, сгустилось до осязаемой плотности. А когда профессор открыл дверцу своего вольво со стороны пассажирского сиденья с такой силой, что та ударилась о крыло, она смерила его затравленным взглядом.

Эта его неожиданная решимость и злость пугали ее.

Только вот не проявлением физической агрессии, а природой ее возникновения. Он был не в себе - с тех пор, как она поселилась в его доме спустя месяц вынужденного расставания. Она считала это сразу, несмотря на намеренную демонстрацию иного.

Опустившись на сиденье, Геркем почувствовала, как мир вокруг кружится в такт ее пульсации, и в легком раздражении прикрыла глаза. Стамбульская машина профессора не была тем местом, где она могла быть в своей тарелке - в большей степени из-за призрака мертвеца, что не давал им покоя все последние три года. Однако, сейчас... она не только знала, но и чувствовала перемену - опасную, угрожающую, и с Леман никак не связанную.

- Извини, что повысил голос, - проговорил профессор, и на мгновение он стал прежним - тем, кем она любила управлять.

Застенчивым. Сочувствующим. Сомневающимся. Раскрывающим палитру ее полярных эмоций. Ее мужчиной.

- О чем ты хотел поговорить? - тихо спросила она, спотыкаясь о собственные мысли.

Омер не ответил. Лишь молча вывернул руль влево, выезжая на полосу одностороннего движения - прочь от огней Истикляль в ночную завесу из тумана невысказанных обоими слов.

- Судя по твоему поведению, ты не в состоянии говорить, - после долгого молчания, наконец, заключил Омер.

Обе его руки сосредоточенно лежали на руле, в то время как педаль газа то вжималась в пол, то отпускалась им на поворотах.

- Завтра у меня вечером рабочее мероприятие. Как только я закончу, вернусь домой, и мы поговорим.

- Что за мероприятие?

- Открытие НИИ по кардиологии при университетской больнице Бируни в Башакшехир.

Зрачки Геркем на одну лишь секунду сверкнули, и она, слегка дрогнув губами, в потом напрягшись, развернулась вполоборота в сторону своего мужчины. Несильно веря в то, что он произнес это на полном серьезе. Подспудно надеясь, что он все же сложит в своей голове дважды два, или хотя бы вспомнит их последний разговор, когда она делилась с ним о своих планах по развитию партнерской сети Farmrose.

- У тебя новая сфера интересов? - иронично заметила она, рассчитывая на желтую лампочку, которая по всем законам физики, химии, да и нормальных человеческих взаимоотношений сейчас должна была зажечься в котелке профессора.

Но она не зажглась. Лицо Омера смягчилось, и он лишь отрицательно покачал головой, продолжая внимательно следить за дорогой.

- Мой брат строил этот объект. Поэтому и мне завтра нужно быть там.

- Быть там, где твой брат? - присвистнула она в воздух. - Неужели спустя пять лет отсутствия общения тебе так важно поддержать его проект?

Геркем развернулась вполоборота и вольготно устроилась на пассажирском сиденье, теперь уже с откровенным издевательством наблюдая за профессором, который будто бы и вовсе не соотносил произнесенные слова с масштабом их абсурдности.

- Есть еще одна причина, Геркем.

- И какая же?

- Она касается расследования, - сдержанно проговорил он, определяя своим тоном то, что не намерен делиться более никакими подробностями.

- Прокурор Арслан тоже будет там?

Омер кинул беглый взгляд на свою спутницу и тяжело вздохнул, выстраивая брови домиком. На какой-то момент его выражение лица стало настолько жалким, что Геркем на секунду даже позабыла о том, что прямо сейчас ее первая бурлящая эмоция - это свернуть Омеру Уналу шею, и никак не меньше. Но только на секунду. Потому как в следующее мгновение довольно яркая визуализация затмила все, проявляя ее истинные для самой себя эмоции: ее ладони, замыкающиеся на его шее, и ее острые ногти, раздирающие его плоть под повинным хриплым вздохом от осознания своего неподобающего к ней отношения.

- Причем здесь она? - глухо поинтересовался он.

- Ну раз это связано с расследованием... значит, должна быть и она, не так ли?

- Так.

Не в полной мере в этот момент Геркем могла осознать, что ее раздирает сильнее.

То, что Омер даже не удосужился позвать ее ради приличия с собой на мероприятие. Или же то, что не сопоставил очевидные факты, касающиеся непосредственно ее, как управляющего партнера стамбульского филиала Farmrose. Ибо именно она завтра будет одним из почетных гостей на открытии кардиологического центра, с которым ее компания, как и с множеством других инновационных клиник, в данный момент налаживает сотрудничество. Или же то, что Кывылджим Арслан снова окажется возле ее мужчины.

- Так, значит, - ухмыльнулась Геркем, движимая ощущением, что эта прокурорша заполнила собой все возможное пространство рядом с ее профессором. Ее Омером Уналом. Ее человеком, в которого она вложила столько сил и терпения. И, в который раз сдерживая себя, она нажала на автоматическую кнопку подлокотника, давая пассажирскому стеклу опуститься на несколько сантиметров, впуская в салон живительный остужающий воздух, после чего уже совершенно спокойно произнесла: - Что ж, удачного вечера на открытии, милый.

Едкое чувство предательства беспощадно расползалось по клеткам молодой женщины, отодвигая на второй план все доселе терзающие сомнения.

Если бы только она могла спросить у него напрямую, что это была за поездка в Стамбул за несколько дней перед тем, как принять решение о возвращении на родину, о которой не знал даже его собственный сын. Если бы только она могла бросить ему в лицо те самые фотографии с матча, присланные ей Хансом, на которых он и эта несносная прокурорша в тесном контакте обозначили совершенно четко характер своей нерабочей связи. Если бы только она чувствовала внутри себя право предъявить ему: за долгие ночи в разных комнатах, за его сухое и безразличное к ней отношение, за ее безответные попытки соединиться в таких нужных ей диалогах, где он всегда уравновешивал ее буйную натуру, своей мудростью показывая иной, кроме как «нестись вперед напролом» путь в управлении людьми, а еще - за его изводящую новым постоянством фразу «я устал, Геркем», которая определяла их по разным полюсам истончившегося взаимопонимания. И вот прямо сейчас - если бы могла встряхнуть его, сидящего перед ней с невозмутимостью и, как оказалось, неспособностью проявить к ней хоть малую долю внимания, поинтересовавшись ЕЕ планами, ЕЕ загруженностью, ЕЕ ответственностью. Всем тем, что она вывозила на своих хрупких плечах, пока он развлекался с госпожой прокурором, параллельно играя в игры с каким-то сумасшедшим маньяком, невесть по какой причине настолько его будоражащим...

Если бы она и вправду могла вылить на него свое негодование - она бы сделала это.

Но Геркем Эрдем слишком уважала себя, чтобы пуститься в столь глупые унижения собственного достоинства. А еще она была умна. Да. Ей все и так было предельно ясно. И именно поэтому сейчас, пользуясь единственным оставшимся у нее козырем, который ощущала в совестливости профессора, решила не действовать открыто. Ровно как и честно - не могла.

Видит Аллах, она хотела по-хорошему. Но разве она может что-то поделать, если профессор сам провоцирует ее начать наступление? В любом случае, она - единственная, кто будет сражаться за себя. Никто не будет, а она - да.

До самого победного конца.