Глава 10

«В шахматах есть такое понятие — цугцванг. Поначалу заплетаешься, и не можешь выговорить. Потом садишься за шахматную доску, выбирая сначала между белыми или черными. Позже выбираешь между потерей фигуры или ухудшением позиции. После оказывается, что ни у одного из игроков нет полезных ходов. Любое действие – ведет к поражению. А дальше, вдруг обнаруживаешь еще один подвид «принуждения к ходу» - мнимый. Там, где за эмоциональным напряжением и ограниченностью восприятия, на самом деле, существует выход. Стоит только открыть сердце».

©️один из авторов "Тени Стамбула"

____________

11.40 по местному времениКофейня «Adalet Aroması», район Фатих

- Погоди, ты уверена?

Мустафа настойчиво тронул помощницу прокурора за бархатный малиновый локоть, немного посторонившись в сторону, пропуская официанта в белом фартуке. Тот покорно, словно верблюд, навьюченный двумя круглыми подносами, шел по длинному широкому проходу между кованными столиками, будто совершая шествие на верблюжьем фестивале в Сельчуке под звуки зурны. Они пронзительно, напоминая праздничные фанфарные отголоски, раздавались в колонках, что были установлены над резной барной стойкой.

Украшенная в духе строгих османских канонов парой арабесок, она встречала посетителей первой, а сверху на металлических полозьях сияли своей чистотой округлые бока фужеров и белых кружек. Их несмелое звяканье, стоило ветру проникнуть внутрь помещения, так удачно присоединялось к переливам турецкой композиции, что два прокурора, сидящие возле огромного квадратного окна с видом на приют Фемиды, мгновенно поднимали головы, отрываясь от документов и многозначительно выпускали дым из папирос кольцами к темным деревянным балкам на потолке.

Латунный колокольчик приветливо забренчал, когда дверь, украшенная каскадом квадратных стекол, захлопнулась за новыми посетителями, оставляя Ниляй и Мустафу вдыхать плотный запах свежей выпечки и сигар. А девушка поймала себя на мысли, что название кофейни «Adalet Aroması» и впрямь напоминало гостям своими благовониями горечь и удушение от ежедневного тяжелого выбора.

Сегодня в кофейне, напротив Дворца Правосудия было не слишком многолюдно, а потому ярчайший солнечный свет свободно гулял по дубовым темным доскам, выбирая те места, которые хотел сам, не натыкаясь на вездесущие преграды в виде большого количества правозащитников. Для них «Adalet Aroması» - уже давно приобрела статус места для официальных, и не только, переговоров в перерывах между слушаниями, являя собой редчайший экспонат удачного совмещения свободной современности и требовательных традиций.

Ароматы справедливости, и правда, витали в наполненном мелкими пылинками воздухе. Они поднимались вверх, стоило только медному колокольчику на двери забренчать своим звонким голоском, и в затемненное пространство тотчас же проникал вихрь свежего ноябрьского воздуха, впуская внутрь запах борьбы и оппозиций вместе с гоготом мужских низких голосов. А наружу выпуская амбре правдивого союзничества вкупе с послевкусие терпкого турецкого кофе и сизого дыма сигарет.

- Судья согласен, но на 30%..., - раздался грубый голос одного из прокурора, сию же секунду растворившись среди взлетевшей под потолок волны современной музыкальной композиции.

Мужчина, напротив, утвердительно кивнул важному собеседнику и аккуратно протянул в его сторону пластиковую серебристую карточку, украшенную лейблом Стамбульского банка, искоса поглядывая на официанта. Но тот, демонстративно, отставив поднос на свободный столик расставлял перед двумя заговорщиками армуды с темно-коричневым напитком, ничуть не обращая внимания на происходящее перед ним.

Пар, исходящий от чашек, смешался со столбом густого сигаретного дыма, и мужчины одновременно схватились за них, перебрасываясь хитрыми искрами в смуглых глазах, заключая негласный договор.

От Ниляй, давно уже обладающей привычкой зорко наблюдать за мельчайшими деталями, не ускользнули и тугие набитые бумагами зеленые папки прокурора, сложенные чуть поодаль от раскрытой перед прокурором, и она глубоко вздохнула. Не все и не всегда в системе правосудия были похожи на ее совершенно случайную начальницу, коей недавно стала Кывылджим Арслан, или дядю. А господин Шифаджегиль и вовсе играл в открытую, не скрывая своих истинных намерений. Что, впрочем, было не слишком для нее плохо – учиться у лучших: будь то поборники субъективной правды или апологеты взяточнической игры, отовсюду она брала по кусочкам, собирая пазл своей рабочей головоломки.

Судмедэксперт снова легко потянул ее малиновый локоть, который оказался ничем иным, как продолжением такого же цвета пиджака, на себя, призывая к вниманию в его сторону, и Ниляй слабовато, будто бы и вовсе нехотя, дернулась в довольно объемной руке судмедэксперта.

- Может, нам стоило все же донести информацию на брифинге? – спросил Мустафа, не без нежности наблюдая как переливаются радужки истинных оттоманских глаз при виде его озадаченного лица, отражающегося в них. – Госпожа Кывылджим с потрохами съест нас обоих, и даже не придет прочитать молитву на наших могилах, Ниляй. А у меня на сегодня еще три экспертизы, и клиенты ждут, хотя и не торопятся.

Новый печальный вздох из фигуристого тела Ниляй был неизбежен. А вместе с ним ее вновь приобретенная привычка: она закатила глаза в потолок, рассматривая расщелины на балке, и претенциозно цокнула. Иногда Мустафа становился никем иным, как своим кичливым отцом-выскочкой с непрошибаемой стеной под названием «сочувствие».

- Тогда тем более, Мустафа. Ляжешь возле своих клиентов, убитый наказанием Кывылджим ханым, - передразнила его она, - и будешь не спеша ждать своей очереди. В конце концов, это мой дядя! Сначала, я хочу рассказать ему.

- Это выглядит как...как утаивание информации от следствия. Я должен был еще два дня назад отослать результаты осмотра кольца госпоже Кывылджим, а теперь выгляжу не хуже, чем тот, кого мы ищем...До знакомства с тобой у меня была идеальная репутация.

Резвый поворот корпуса фигуристого тела девушки одновременно позволил ее локтю оказаться свободным, а потоку воздуха обдать витающего сегодня Мустафу в другом измерении шлейфом сладковатых духов, смешанных с пахучей сигаретной дымкой. Огненные радужки девушки, которыми минуту назад он был готов посвятить хедже, ни много ни мало, только что сожгли его чучело на воображаемом костре, вынуждая Мустафу сделать несколько шагов назад от девушки в сторону выхода.

Плотно сомкнув пальцы вокруг прохладной кожаной ручки, Ниляй подавила в себе отчетливое желание прямо сейчас водрузить свою сумочку от Шанель слоновьего цвета Мустафе на голову. Чтобы тот самый слон, кожу которого так напоминала стоимость вызывающего изделия, хорошенько потоптался своими массивными ногами-трубами по его черепной коробке, выжимая из нее функцию так необходимую патологоанатому – отсутствие эмпатии. Чего, впрочем, недоставало и ее отцу.

- Работа с Омер беем не идет тебе на пользу, Ниляй, - растерянно пробормотал Мустафа, задирая руки перед грудью в примирительном жесте. – Того и гляди, ты начнешь рыдать над моими клиентами, и по вечерам просиживать в лаборатории сверхурочно.

- МУСТАФА!

- Ооо, - протянул судмедэксперт, вытягивая вперед указательный палец. – А вот и Кывылджим ханым вселилась в тебя, госпожа Унал. Пойдем за столик, богиня правосудия. Перед тем, как приняться за разделку своих клиентов, мне необходимо выпить живительного напитка.

Мустафа со всей осторожностью, даже больше, чем привык обходиться со своими подопытными, коснулся бархатной широкой спины – до того посадка мужского кроя сидела на Ниляй странно, превращая ее сзади в мужчину нетрадиционной ориентации, - и легонько подтолкнул свою дорогую напарницу в сторону одного из столиков, рассчитанного на четверых.

Официант кивнул молодому мужчине, когда Мустафа сделал знак принести им меню, хотя, вероятно, в этом месте оно было не обязательным – все когда-либо бывавшие в этой кофейне посетители наизусть знали ассортимент предлагаемых блюд и напитков, благо не слишком многообразных. Но это, отнюдь, никого не отталкивало. Напротив, ускоряло выбор, а значит, позволяло приступить непосредственно к делу.

Судя по всему, владелец заведения был не так уж далек от правовой системы, изобретая легкий способ обеспечить себя клиентами ежедневно. И это ему вполне удавалось.

Правозащитники тянулись сюда стайками, а официанты, словно на подбор – молчаливые и с пытливыми, выискивающими взглядами, проворно сновали вокруг них, делая вид, что соблюдают принципы *самбики-сару и великого Конфуция(*«ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу»).

Молодой парень, свободный от подносов, но с коричневыми папками меню в руках, подоспел к столику ровно тогда, когда Мустафа, исправно исполняя роль сегодняшнего джентльмена, отодвинул стул перед Ниляй, позволяя ей вспыхнуть одними глазами.

- Два черных кофе, - приветливо сделал заказ Мустафа. И немного помолчав, изучая девушку напротив теплыми ореховыми глазами, добавил: - И баклаву. Одну. С фисташками.

- Будет сделано, бей эфенди, - отозвался официант, тут же растворившись посреди прохода, словно его здесь и не было.

- Как ты узнал, что я люблю именно фисташковый?!

Изумленный, ничуть не меньше поднятых бровей, достающих в эту минуту почти до каемки черных как вороновое крыло границы волос, голос Ниляй выразил все возможное удивление своей хозяйки. Либо это мужчина был, и правда, как его за глаза называли во всей прокуратуре «Потрошитель мыслей», либо же она и вовсе перестала понимать, что-либо в мужчинах, которые прежде не особо заботились о том, чтобы угадывать ее желания, используя лишь ее статус и фамилию.

- Ну, Ниляй, - заржал Мустафа так, как умел лишь этот человек: подсипывая на верхних нотах, отрывисто и горласто как гуляющий по водосточной трубе гул. – Ты, опять опускаешь меня перед всеми живыми представителями рода Homosapience, - он обвел глазами немногочисленных посетителей, сам присаживаясь напротив. – Ты съела не меньше четырёх таких баклав на ужине у моего отца. Не заметить твою любовь к фисташковой начинке – было трудно.

- МУСТАФА!

Прямо сейчас ей впервые в жизни захотелось провалиться под землю, вспоминая все сразу: и свое нетрезвое состояние, и застрявшую голову в заборе, и нелепое поведение, провоцирующее и дядю и в тот момент ненавистную ей женщину. Она в спешке схватила салфетку из стоящего на столе стакана, и быстро начала проворачивать ее между влажными ладонями, одновременно желая уединиться в туалетной комнате, чтобы окатить себя парочкой капель холодной воды.

- Ууу...Ниляй, - сверкнул глазами Мустафа. – Когда Кывылджим ханым настолько проникла в твою голову? Это возмущение моим именем доведет меня до состояния моих подопечных...Как хорошо, что на твоих щеках появился румянец...Это вселяет в меня надежду, что я все-таки существую не только в морге...и вообще, я, кажется, несу полную ахинею.

Взрыв нового лающего смеха атаковал судмедэксперта, пораженного собственной глупостью при виде этой девушки. Он, наконец, уселся на кожаном стуле напротив и плотно сжимая губы, продолжал сотрясаться от истерического немотивированного смеха всем худым животом, часто моргая глазами, рассматривая сегодняшний облик Ниляй.

Ему определенно нравилось отсутствие помады на ее губах, естественные краски полных губ вгоняли его в состояние, близкое к эйфории, а боевой раскрас век, сегодня превратившийся в скромный блеск, то и дело притягивал его взоры еще с момента такси, в котором они ехали вдвоем. Он как будто даже не привык видеть слишком таких вот живых девушек, которые могли похвастаться естественным налившимися смущением яблочками щек.

По его задумке, совместное утро должно было пройти у них где-нибудь в парке Ходжатепе, где он собирался прочитать ей пару четверостиший, которые он имел свойство записывать на диктофон посреди своего любимого дела прямо под режущим светом двенадцати прозекторских светильников над металлическим столом. Но все пошло не по плану, и Ниляй встретила его возле дома с самым интригующим видом, сжимая фотографии кольца, которое они обнаружили на пальце второй жертвы Цветочника, подбивая его на должностное преступление.Но он не сетовал. Наоборот. Возможность очутиться среди обилия запахов и вкусов близких к рабочим будням взрывной и дерзкой на язык красотки, таких привычных ему по рассказам отца, но далеких от полицейского городка на улице Аднан Мендерес Ватан, приятно щекотало взволнованное состояние патологоанатома.

Он еще раз, исподлобья, опуская ресницы как можно ниже, удостоверился, что живые спелые щечки загорают сквозь обожжённое солнцем стекло, и спрятал истерзанные до кровавых заусенцев пальцы в карманы плотных черных джинс, пока Ниляй любовалась собой в маленькое круглое зеркальце, поправляя неброский макияж.

- Я давно хотела тебя спросить, Мустафа, - прервала его содержательное изучение своей груди, которая кричала о своем присутствии из-за цвета спелой ягоды пиджака, как обычно в отсутствии топа. – Почему судмедэксперт?

- С детства любил разделывать мясо, Ниляй, - абсолютно серьезный тон, с которым он сейчас ей ответил, произвел ошеломительный эффект на и без того обескураженную девушку. Та с пылкостью стрельнула в него сотнями горячих углей из глаз, и тут же их сузила. – А если серьезно, судмедбюро – единственное место, где господин Ахметоглу не досаждает мне своими пустозвонными разговорами.

- У тебя не слишком хорошие отношения с отцом?

- Скажи у кого из нас они хорошие, Ниляй, - рассмеялся молодой мужчина. – Видишь ли, мой отец – весьма специфический человек, ратующий за пускание эстетической пыли в глаза, а после оборачивающий эту пыль на свое благо. Знаешь, этакий дикообраз – видишь его, и диву даешься, ну какой красивый. А стоит подойти ближе, и иголки тут как тут – вонзились, и дай Аллах, не пропитанные бы ядом. Я не очень люблю колоться, знаете ли. Мне хватает пары кактусов в судмедбюро. Чертяги, довольно больно вонзаются в пальцы, когда я пытаюсь вглядеться в солнечный свет в окошке.

- И это вся причина? Сбежать от имперского отца в этот.., - Ниляй передернула плечами, вспоминая иссиня белые стены и замерзший взгляд Зейнеп, немного оскалив зубы - в этот морг?

- Ну...если я скажу, что очень люблю вид бледной кожи и концов разорванной ткани, тебя это впечатлит больше?

- Мустафа!

- Ну вот опять! Кывылджим ханым что, распространяет споры возмущения по воздуху? Или ты заразилась ими у меня в морге? Нужно будет напомнить Бураку, чтобы он провел дезинфекцию уф-лампой.

- Напомни мне когда-нибудь закрыть тебя в одной из тех ячеек, откуда ты выкатил тело Зейнеп в крайний раз, Мустафа, - сжимая зубы, процедила Ниляй.

- А что ты хотела? Драматическую историю, как у меня был незаконнорожденный брат, который умер на моих руках, а я пообещал себе, что осквернением тела родного человека буду заниматься только я сам? – волоски под носом Мустафы заколыхались от струй воздуха, пока хохочущее карканье сопровождало его трясущееся тело. – Мы с тобой в Турции, но она не состоит сплошь из сериалов. Иногда то, что ты видишь – и есть то, что ты видишь.

Губы Ниляй предательски дрогнули. Потом изогнулись в кривую линию. И задрожали из последних сил. Девушка тут же взорвалась ответным смехом, отдавая ладошкой звонкий хлопок о руку Мустафы. Эти двое прекрасно понимали друг друга, не иначе. И молодой женщине даже не пришлось гневаться из-за весьма несносного комментария коллеги по поиску правды в отношении любимого домашнего времяпрепровождения. До того, абсолютно тепло звучала ирония в его устах.

Все же, Мустафа вызывал у нее постоянные приступы смеха. И пожалуй, такие нормальные, не глумливые или пропитанные язвительностью улыбки, что она даже несколько раз перед сном перечитывала его сообщения, а потом засыпала с открытым от смеха ртом. А утром спускалась к завтраку с такой веселой миной, что Абдулла Унал порывался уже несколько раз вызвать скорую или частного врача, а лучше частного психотерапевта.

Она еще раз, прищурив один левый глаз, с хитринкой задрала брови, выражая желание все же докопаться до истины. В кофейне, до этого редко ей посещаемой, чаще ненавистной, потому как она почти всегда оставалась будто бы традиционно мужским местом, где вершились судьбы, ей, на удивление, было спокойно.

Несмотря на то, что она, как и Кывылджим ханым ежедневно сталкивалась с неверием в женскую линию обороны законов государства. Даже насквозь пропахший куревом пиджак, дорогостоящий и впервые сегодня надетый, не беспокоил ее так же, как почему-то торчащие из бородки судмедэскперта, как иголки у ежа, волоски.

Подавив в себе желание пригладить хаотичные, кое где явно выцветшие щетинки, она все же решила снова поднять волнующую ее тему.

- Но почему именно судмедбюро? Можно же было выбрать менее...жуткую профессию?

- Знаешь, Ниляй, - немного помедлили Мустафа, переводя взгляд в окно. – Так интересно. Люди больше всего боятся смерти. И чаще всего, не важно, каким образом она произойдет – насильственно или по вполне объективным причинам - старости или болезни... Это ведь смерть. Но страшно-то, в итоге, только живым. Однажды, у друзей моих родителей умер сын. Я был тогда еще совсем ребенком. И, конечно, мы все пришли на его похороны. Все плакали, выражали соболезнования, а мне было интересно. Как это так – буквально вчера мы играли с ним у нас во дворе, а сегодня – вот он, лежит там, под черной крышкой и имам произносит последние слова. Ему ни холодно, ни жарко, он ведь ничего не чувствует. А мама, в это момент, обмолвилась отцу, что мальчик умер не своей смертью. И мне стало...любопытно. Что, если смерть – это только начало? Может, смерть – не так уж страшна, если она может дать ответы, которые живой человек дать не в состоянии? Я подумал, а может ли тело мальчика рассказать: кто и почему убил его, что скрывал внутри его организм? Что если тело человека таит в себе отгадки на множество вопросов? Как лабиринт, в конце которого ты приходишь к нужному выходу. Может, исследуя больное тело, мы можем найти причину, по которой гибнут многие люди, выявить вредоносные бактерии или заставить говорить внутренности? И эти разговоры приведут в итоге в чему-то благому? Люди не должны умирать просто так. Вот представь – человек умер от инфаркта...

- Честно говоря, в моем утре такие представления – большая редкость, - поморщилась Ниляй, но все же привела локти на столе в позу ученика, выражая свою покорную заинтересованность.

- Он умер, и вокруг продолжают умирать от болезней сердца люди. Но, мы можем сделать экспертизу, посмотреть, что было с его сосудами, насколько правильно работали митральные или трикуспидальные клапаны, были ли рыхлые стенки хорд. Что-то, что может дать нам ответы, подсказать, в каком направлении для лечения или профилактики следует идти дальше. Или вот, человека отравили. Никто не видел, и жертва уже ничего не расскажет. А тот, кто сделал это продолжает беспрепятственно ходить на свободе, выжидая следующего в своей коллекции. И тут экспертиза обнаруживает ударную дозу рицина, который возможно получить из семян клещевины. А дальше – дело техники: найти того, кто выращивает или занимается сбытом. И...на одного подонка на этой земле станет меньше, а его дни пройдут в тихой гавани исправительных мест.

- Весьма благородное описание твоей профессии, - протянула Ниляй. – Ты говоришь так, как будто видишь в этом романтику.

- Это и есть своего рода романтика, Ниляй, - Мустафа обнажил зубы, отчего суматошные волоски на подбородке пришли в движение и это снова приковало взор молодой женщины. – В любой профессии стоило бы поискать романтику, иначе можно свихнуться. Ну да ладно, я, кажется, тебя напугал.

Мужчина с явным влажным блеском в искрящихся увлечением глазах простодушно посмотрел на Ниляй, до сих пор сидевшую с полуоткрытым ртом, похрустывая бархатными ворсинками ткани на своих локтях. Двое мужчин, которых Мустафа заметил не так давно, почти спрятавшихся словно преступники, в самом дальнем углу помещения вполголоса обсуждали последний матч «Галатасарай» и «Бешикташ» и их выводы доносились до него приятным шелестом, будто бы он ногами расталкивал жухлые листья, напоминая вчерашний вечер в компании отца за этим матчем. И как раз над их головами он обнаружил небольшой экран, транслирующий самые удачные моменты прошлой игры, с убавленным звуком.

Сколько времени прошло прежде, чем отец, наконец, принял его позицию стать судмедэкспертом? Наверное, не мало. Но, несмотря на всю его эпатажность, Эмре Ахметоглу все же был отцом. И где-то, как и Мустафа и предполагал, скрытым романтиком. Иначе бы сделки с дьяволом, которые он осуществлял, не приносили столько удовлетворения тем, кто вместе с ним выигрывал судебные разбирательства. И не вызывали на лице у отца искренней, но так глубоко спрятанной улыбки, когда он водружал новую закрытую папку с делом на открытые палисандровые полки в своем кабинете, не выставляя счет своему клиенту.

- Давай поговорим о другом, Ниляй. Мне не нравится то, что мы делаем, - внезапно серьезно начал Мустафа. - Я не привык нарушать протоколы. А именно этим мы сейчас и занимаемся. Нет, я, конечно, очень уважаю господина Унала, но у меня совершенно нет желания становиться прицелом для мести Кывылджим ханым. Мне следовало отправить ей информацию по кольцу по официальной почте, а тебе – поделиться своими умозаключениями на брифинге.

Смена тона его общения произошла столь внезапно для девушки, что та быстро замотала головой из стороны в сторону словно китайский болванчик. Она, вероятно, понимала, что не пояснила Мустафе своего поведения, предлагая уклониться от процессуальных процедур, но была весьма благодарна, что тот в последний момент внял ее просьбам не отсылать фотографии с гравировкой кольца Кывылджим Арслан, уверовав ее обещаниям, рассказать все на брифинге.

- Ты боишься, что ли, Мустафа? – уголок губы Ниляй дернулся в сторону сарказма. – Считай, что Я - гарант твоей непричастности.

- Ну если ТЫ.., - он поводил ртом из стороны в сторону, цокая в воздух. Еще немного и он рисковал обидеть своим смехом эту прямолинейную представительницу мира живых. – Тогда я точно не боюсь госпожи прокурора. Ведь ты же идеальный адвокат моей скромной персоны. Признавайся, что за истинная причина, обойти протоколы?

- Не хочу, чтобы дядя испытал шок от новости, толстокожий ты судмедэксперт!

- У тебя весьма замечательные отношения с дядей, как я заметил.

- Он....,- помедлила Ниляй. – Дядя всегда был моим спасителем. И я хочу отплатить ему той же монетой. Как-то раз, на одном из школьных выпускных в честь окончания девятого класса, моя пьяная мать вывалила перед всеми моими одноклассниками свои отношения с любовником, после чего – скрылась в неизвестном направлении, вернее, в очень известном – в Италию, на Сицилию, где и проживает до сих пор.

- Представляю, какого это было...

- Отвратительно. Дядя тогда спас всю ситуацию, вместе с тетей Леман. Они просто взяли микрофон у ведущего и объявили, что это был специальный перформанс о «важности семейных ценностей». Тетя Леман влезла на сцену в платье с пайетками, как цирковая укротительница, и начала рассказывать какие-то байки. А дядя... – Ниляй на секунду закусила губу, будто вспоминая что-то одновременно стыдное и трогательное, – дядя поднял меня на руки, как пятилетку, и прокричал: «Кто еще хочет посмеяться? Сейчас моя племянница станцует!» И включил турецкий хит на полную громкость. Все зааплодировали. Даже те, кто пялился на меня с жалостью.

- Гениально, - Мустафа присвистнул, представив толпу, захлебывающуюся от смеха под «Şımarık» Таркана. – Они превратили позор в шоу. Но ты-то... что чувствовала в тот момент?

- Я? - Ниляй резко провела ладонью по клетчатой салфетке, лежащей на столе, сминая узор в гармошку. – Сначала хотела провалиться под землю. Потом... поняла, что дядя дает мне выбор: плакать или танцевать. И я станцевала. Так яростно, что туфли разлетелись по углам зала. Наутро вся школа обсуждала не мамины кривляния, а мой «танец мести».

- Мести? - Мустафа приподнял бровь, ловя её взгляд.

- Да. Я решила, что, если жизнь бьет тебя бутылкой дешёвого вина, ты должен разбить её об стену и пуститься в пляс на осколках. Дядя научил меня этому. Вот почему я хочу, чтобы сначала он узнал о том, что может перевернуть его мир, – голос её дрогнул.

Мужчина слабо усмехнулся, поворачиваясь в сторону белых печатных букв, обвивающих верхнюю часть стекла под темным деревянным сандриком. С обратной стороны буквы давно уже посерели и почти стерлись, под беспрестанным выхлопным дымом, но надпись с названием в округе знали наизусть, а расположение кофейни в районе Фатих не располагало к случайным клиентам. Поэтому хозяин не торопился менять их на новые, что придавало этому месту особый налет аутентичности и стареющего шарма.

Официант, на благо коего, посетителей было в кофейне раз два и обчелся, уже спешил к ним с тарелкой, полной аппетитной выпечки, компанию которой на подносе составляли две финики, расписные каллиграфией, и Мустафа помедлил с ответом.

Молодой парень, почти неслышно, едва ли не сливаясь с темными дубовыми панелями на стенах, так его темно-коричневый костюм с белым пятном фартука на брюках, установил заказ на столике, и скрылся так же незаметно, как сделал бы это человек-невидимка.Со стороны двух смолисто дымящих мужчин, сидящих через два столика от них, раздался бравурный хохот и дым из колец превратился в подобие комков ваты, отпускаемых в воздух. И это напомнило Мустафе разговоры собственного отца в его грандиозно обставленном кабинете, чей внешний лоск всегда обескураживал принимаемый гостей, а Ахметоглу давал фору для своих замыслов. Пока почтительный адвокат обихаживал своих клиентов, окутывая их дымом самых дорогих сигар, голова правозащитника уже подсчитывала возможные гонорары, глядя, как растворяются в его любезности сидящие напротив люди.Мустафа и Ниляй почти одинаково схватили ручки бледно-голубых чашек и в качестве согласования нарушения легонько прислонили их друг другу, отмечая подписание нелегитимного акта.

Колокольчик на входе снова дрогнул, будто кто-то близко ко входу в этот кофейный храм государственных служак ударил в медный, но явно небольшой тазик. Литой язычок посторонился отъезжающей металлической петле, пропуская внутрь поток свежего, на удивление сегодня, теплого воздуха, вместе с блеснувшими на свету квадратами входных стекол. Они образовали на досках пола шахматный узор, где клетки все были сплошь белые, и на пару секунд, Ниляй, сидевшая лицом ко входу, смотрела только на них. До того момента, пока коричневые замшевые лоферы не нарушили эту идиллию световой партии, впуская внутрь дорого, а может и главного, в ее жизни человека.

Сегодня дядя Омер выглядел на редкость уставшим. Как будто Стамбул вместе с его солевыми испарениями, что постепенно разрушали даже самые устойчивые к минералу строения, с момента его возвращения на родину с каждым днем все больше поддавался ее влиянию. Что-то в его облике значительно изменилось с тех пор, как она запомнила его в последнем дне, когда видела его – убегающим в ответ на сообщение господина Османа, добавившего в семью Унал еще больше раскола. Он стоял, слегка сгорбивши плечи, в непривычном для себя сегодня обличии. Белая, самая простая футболка, выглядела наспех поглаженной, будто бы человек опаздывал на их встречу, а проснулся буквально пару минут назад. Обычно уложенные на косой пробор волосы с удлиненной челкой – сегодня спадали на, уже ставшие постоянными спутниками на лбу, глубокие морщины словно безвольные нити. Джинсы и те, были немного растянуты на коленках, как будто он много часов провел в позе на корточках, рассматривая что-либо на уровне земли. И только глаза, пожалуй, играли каким-то глубинным блеском, чем-то, что вселяло надежду.

Он оглянулся по сторонам, задирая руку и откидывая мешавшие ему пряди назад, и, заметив племянницу и Мустафу просиял широкой улыбкой, отчего черты его лица смягчились от озабоченности до почти отеческого чувства.

То, что всегда подкупало в дяде, и что она никак не могла рассмотреть в отце – вот это лицо, глядевшее на людей без каких-либо условностей и оценок, и воплощавшее то, что располагало любого: Омер притягивал своей открытостью и честностью к людям. Может, он не был не так уж неправ, выбирая окончательную профессию.

Ниляй подняла руку вверх, делая приветливый взмах, и Мустафа тут же обернулся в сторону выхода, точно так же высоко вверх поднимая уголки губ. Безусловно, господин Унал ему импонировал. Помимо чисто профессионального интереса, который, кажется, у них вполне совпадал, как может совпадать любопытство патологоанатома, интересующегося природой убийства, в точности, как и психолога криминалиста, Мустафа не мог не отметить достоинства, с которым держался этот мужчина на ужине у отца. Он сам не редко оказывался объектом насмешек своего господина родителя, поэтому в точности ощутил то нелепое чувство раздражения словами Эмре, которыми тот, как ядовитыми стрелами, раскидывал направо и налево, совершенно неуместно и абсолютно провокационно.

Он мог бы даже удивиться, почему Омер до этого момента был дружен с его семьей, но зная немного этого приятного мужчину, вывод был очевиден. Единственный человек, который, по его мнению, умел прощать и принимать – стоял сейчас перед ними, стягивая с себя простую демисезонную темно-синюю куртку, немного расправляя плечи, словно не успев отдохнуть за ночь.

- Мустафа, Ниляй, - поздоровался с ними Омер, подходя к столику и протягивая молодому мужчине руку для пожатия. – Как у вас дела?

Поросль на его лице сегодня была чуть гуще обычного, а потому ямочки в местах, уже навеки отмеченных притягательным элементом, словно знаком качества, немного потерялись от намеченной радости от встречи. Он остановился возле столика, придерживая куртку на предплечье и тяжело вздохнул, будто сквозь скалы на морском берегу прошелся сквозной ветер, принося с собой протяжный стон. По привычке оценив беглым, но кажется, сегодня, слишком вялым взглядом, посетителей и все убранство, в общем-то, знакомой кофейни, Омер вновь легко кивнул племяннице и судмедэксперту, как будто уже забыл, что только что озвучил свой жест словами.

- У нас, - и здесь Ниляй сделала абсолютно неподвластное ей ударение, что вызвало небольшой смешок мужчины напротив, - все нормально, дядя. А вот как у тебя? Ощущение, что ты сегодня не спал совсем. Я боюсь даже предположить, чем вызвано такое состояние, - хихикнула она дальше. – Не твоя ли начальница подвергла твои глаза синюшним опухолям? Или же твоя берлинская пассия соревнуется с Кывылджим ханым в изощренности методов?

- Ниляй..., - Мустафа процедил это одними только кончиками губ, будто пребывая у полицейских на допросе и весь ощутимо толкнул ее ногой под столом.

- А что, Ниляй? – перевела она на него взгляд полный недоумения. – Метехан на днях жаловался мне на эту...как ее...Геркем, вот! Что за мерзкую женщину, дядя, ты привез себе в качестве берлинского трофея? Метехан рассказал мне, что она устроила целый скандал из-за сумочки Биркин.

Мужчина оба как по команде перевели многозначительные взгляды друг на друга и, одновременно, бросивши взор в сторону свободного стула, куда Ниляй небрежно бросила дорогостоящую сумочку, едва сдержали рвущийся наружу смех.

Обижаться на слова, порой слетавшие с уст Ниляй, не имело никакого смысла. Омер слишком хорошо знал эту девушку, способную, очевидно, задеть кого-либо из своего окружения, но совершенно незлобивую, и более того, открытую в своих помыслов. Часто, его даже влекла эта способность Ниляй - нести то, что приходило ей в голову, пока с каждым годом в его извлекаемых словах все больше проявлялась сдержанность, а после вчерашнего инцидента, ему лучше было бы замолчать вовсе.

По меньшей мере, Кывылджим так ясно дала ему это понять, когда, сжимая руль вишневой темницы на колесах, которая вдруг стала слишком мала для них обоих, возвращавшихся в абсолютной тишине, вертко крутила им в разные стороны. А потом вдруг без лишних объяснений остановила машину возле тех самых ступенек, где пару часов назад разоткровенничалась, укрываясь от опускающейся прохлады в кожаное мужское укрытие. Все, что ему нужно было сделать – она выразила горящими от жажды возмездия глазами, и Омер, реально увидевший в боковом зеркале свое отражение – глупого сорокалетнего мужчины, с ощущением красного поролонового носа на резинке, натянутого поверх собственного, поспешил покинуть пылающий холодом отчуждения салон.

Вернувшись в квартиру, после нескольких выпитых в баре неподалеку стаканов с виски, он еще долго сидел застывшим на собственном деревянном подоконнике, наблюдая, как по мосту Мучеников плыли разноцветные желто-красные огни, растворяясь в синеве стороны Азии. Мост, в отличие от него, стоял абсолютно ровно, без права колебаний, ежедневно беря на себя огромные обязательства по безопасной транспортировке людей. Пока он, метался из стороны в сторону, как хлипкий деревянный, не в силах починить прогнившие доски, а лучше полностью заменить каркас на железный. Непрошибаемый и способный противостоять любому ветру.

Проигнорировав последние слова Ниляй о Геркем, Омер обогнул Мустафу и присел на глубокий кожаный стул, располагая куртку на деревянном широком откосе. За окном показались две разодетые до отказа женщины, чьи оголенные ноги не привлекли никакого внимания профессора, поскольку он рассматривал противоположные кофейни окна Дворца Правосудия, пытаясь слегка подводящим его зрением рассмотреть абсолютно конкретное, ожидающее его очередного распятия, окно.

Нескончаемый поток автомобилей по Абиде-и Хюрриет шел вразрез пустующим тротуарам, выглядевшими как будто кто-то снова объявил карантинные меры. Омер поднял телефон, удостоверяясь, во времени, и с не меньшим удивлением, как сегодня утром, обнаружив тяжелую свинцовую голову, по которой, судя по всему, хорошенько прокатились колесами уничижительного отношения, нашел его неподобающим для обычного раннего утра. Часы показывали почти полдень, а это означало, что звонок Ниляй стал ему будильником, а еще, что вдобавок к своей вчерашней выходке, Кывылджим получила дополнительный козырь к его уничтожению.

Он улыбнулся, представляя как ее раскрасневшееся лицо, с остолбенелым гневным взглядом, вопрошало господина Кемаля о способности профессоров криминалистики ловко уворачивать с места преступления, а после позволять себе пропускать начало брифинга, который был назначен через час, судя по тому, что Ниляй до сих пор сидела в кофейне.

За квадратным стеклом прогрохотали колеса грузовика, с оранжевыми проблесковыми маячками, и Омер не без усмешки отметили лейбл компании Unal Holding, на его белоснежном борту. А внутри вместе с грохотом раздался другой – звук бьющегося стекла где-то в стороне кухни и тут же – поток бранных ругательств, которые раздались вслед с мощным восточным колоритом.

Ниляй заговорщицки несколько раз двинула головой в сторону, бросая однозначные огни в сторону своего напарника, и Мустафа, сделав выдох, пока Омер бороздил глазами окна прокуратуры, выпрямил плечи, подготавливая себя к разговору.

- Господин Унал, Вам что-нибудь заказать? – поворачиваясь в его сторону, спросил судмедэксперт.

- А? Да, Мустафа. Я сам сделаю заказ, - он вытянул два пальца вверх, подзывая официанта.

- Зеленый чай, дядя? Судя по запаху, который от тебя исходит, одно твое лекарство должно победить в тебе другое.- Ниляй!

Девушка подпрыгнула на стуле так, что это заметил даже Омер, а Мустафа нацепил на себя самую благодушную улыбку, немного потряхивая ногой под столом, восстанавливая кроссовок на место.

- Девочка, - обратился к ней профессор. – Если бы я был сегодня в состоянии оценивать твои подколы, я бы сейчас посмеялся вместе с тобой. Но, увы, я не в том положении, - слабо усмехнулся он, и обратился к официанту. – Крепкий черный чай, пожалуйста. О чем ты хотела поговорить со мной и что не терпит до брифинга?

- С чего ты взял, что это касается дела Цветочника?

- Ты сидишь здесь с Мустафой. А еще пару дней назад, Кывылджим...ханым отправила тебя к нему в морг. Твой голос по телефону был явно полон переживаний и ужаса, а Мустафа все еще пытается сдержать льющийся из тебя сарказм. А он у тебя появляется только в минуты волнения, Ниляй. И потом, из твоей сумочки торчат какие-то снимки. Не думаю, что ты втолкнула в Шанель что-либо не важное, которое не увлекло бы тебя настолько, что ты решила сначала рассказать об этом мне, а не госпоже прокурору.

- Ну вы, конечно, монстр, господин Омер, - охнул Мустафа, глаза которого были округлены, но поблескивали какой-то чертовщинкой. – Жду того момента, когда опыт от вскрытия моих подопечных позволит мне с легкостью разделывать мясо на столе для барбекю. Это ведь так работает – когда профессия переходит в профдеформацию?

- Именно, Мустафа, - рассмеялся профессор. – Так о чем, Ниляй? У нас обоих не так много времени, чтобы позволить его провести в этом, безусловно, приятном месте. Боюсь, госпожа Кывылджим не даст нам право на презумпцию невиновности, даже, если ты сейчас мне скажешь о какой-то сенсации.

- Что ты натворил, дядя, а? – насмешливо вдруг увела тему Ниляй, впечатляя своей прозорливостью. – Может в прокурорском деле я еще не имею такой хватки, которая держит тебя на короткой привязи в руках твоей начальницы, но уж в отношениях я кое-что понимаю.

- Судя по всему, мне сегодня целый день придется говорить только одно: НИЛЯЙ! – буркнул Мустафа, усиленно потирая пальцем под зудевшим носом, так как чихнуть после своих слов он побоялся. – Вот почему ты так отлично сошлась с Берил ханым. У нее нюх на провокационных людей.

Омер исподлобья поднял глаза на Ниляй, сверля ее сажевым взглядом. В чем-то это маленькая язвочка напоминала ему непростую госпожу прокурора. Возможно, в желании доказать свою исключительность и веру во что-либо любой ценой, подключая на полную свойственное ей с детства искусство противостояния. Чем больше на Ниляй давили, тем сильнее она начинала хорохориться в ответ. И лишь возраст пока проигрывал ей в отношении Кывылджим.

Неопытность – была вином, которая с годами приобретало терпкость, выявляя лучшие ароматы в букете напитка. И вино с надписью «Кывылджим Арслан», пожалуй, было лучшим экземпляром в погребе прокуратуры. Или же он просто безвозвратно охмелел от этого пряного цитрусового запаха, что вместе с кожаной курткой он спрятал на сиденье своего Вольво, не желая заносить домой.

Однажды неопытность Ниляй трансформируется в деловую хватку, и горе будет тому мужчине, кто посмеет встать у нее на пути.

- Ближе к делу, Ниляй, - ответил Омер, разглядывая ее лицо и то, как она сжимала в кулаках подвернутые большие пальцы. Она явно пыталась нивелировать какую-то тему, все время сползая на отвлеченные.

- Дядя.., - выдохнула, наконец, девушка.

Она потянулась к своей сумочке, понимая бесполезность ее подготовительных сарказных работ, и с определенным усилием, будто фотографии и сами не хотели обнажаться перед людьми, вытащила файл с повернутой к Омеру оборотной стороной. Файл был прозрачный, и девушка, будто бы нарочно, растягивая удовольствие или же, что было весьма более вероятным, судя по натянутым в комок нервам Омера, удлиняя его профессиональное фиаско.

Молодой человек приземистого цвета лица, что уже несколько минут до этого расставлял приборы на их столе, показался и сейчас, не привлекая внимания. Появившись возле их столика так внезапно, что у всех троих вызвало обоюдные насмешливые взгляды, он расстелил напротив профессора клетчатую салфетку, и, не говоря больше ни слова, будто бы был абсолютно немым, поставил армуду перед Омером.

От чашки дымилось, в точности, как и от кофе Ниляй и Мустафы, и профессор, кажется, обжег пальцы, оборачивая их вокруг стеклянного изделия, и снова устремил плотный взгляд в сторону племянницы. Но говорить та не спешила.

Дождавшись, когда незаметный, как тень бродячих котов, наполняющих улицы Стамбула, официант проскользнет мимо, Ниляй кинула молящий взгляд на Мустафу, отрывая ставшие липкими пальцы от прозрачного файла с фотографиями.

-Дело в том, господин Унал, - начал Мустафа, подхватывая у нее инициативу. – Что на вскрытии, мы обнаружили одну странную деталь на Зейнеп.

- Странную?

- Да, на кольце была гравировка, - аккуратно и почти шепотом добавила Ниляй.

То, с какой бережностью она эта сделала прокатилось по Омеру волной ледяного предчувствия. Таким, что сковало трахею где-то посередине, заставляя глаза застыть в яростном жутком взгляде налившихся краснотой белков.

Шум в кофейне, создающийся мерным, покряхтываем телевизора почти на потолке, спускающегося на кронштейне с деревянной балки и тусклым бормотанием басов остальных шестерых мужчин, внезапно исчез. Как показалось, и квадратное стекло стало грязным и затемненным, будто бы хозяин одел на него тонировку, отчего заведение и так существовавшее в полумраке, погрузилось для Омера в темную глубину.

Он с трудом протолкнул комок ставшему мешать зобу, и немного откашлялся, устанавливая руки на красно-белой клетчатой салфетке на столе.

- Показывай, - односложно ответил он, не глядя ни на Ниляй, ни на Мустафу, а лишь буравя острыми зрачками несколько листков в руках девушки.

Резко выдохнув, Ниляй легко потянула фотографии из файла, и в несколько движений расположила их на столе, друг за другом.Их было всего три. Все заснятые на макросъемку. Золотое изделие на своем гладком боку впечатало в себя свет нескольких медицинских прожекторов, и выглядело совсем как новое. Хотя, несомненно, новым оно быть не могло.

Ведь именно на самой первой фотографии, той, которая лежала ближе всего к Омеру, немного уходя своим концом под край шахматной салфетки, кольцо обнародовало скрываемую истину с надписью «Леман Унал». Еще две фотографии были сделаны сверху, запечатлев размер, и ровно сбоку, где ясно проявились несколько узких коротких полос, похожих на маленькие когтистые отпечатки, буквально выщербленные на драгоценном металле.Ноги стали ватными, тяжелыми, как будто к ним привязали гири и вряд ли бы подчинились любым его командам. Мышцы и кости сковало как парализующим ядом, превращая их в аморфную массу, пока воспоминания и боль поднимались близко к горлу, грозясь рассыпаться в сдавленный смех вместе с уверенностью детектива.

В глазах профессора пошла резь. Такая, что вряд ли долетающие клубы дыма, выпускаемого двумя прокурорами, пафосно гогочущими над своими же шутками, могла ее вызвать. Омер не слышал даже этого раздражительного смеха хамелеонов прокуроров, которые сбросили свои разноцветные шкуры изумрудного и рубинового цвета на полосатые спинки стульев. Он просто завороженно, словно под действием опиатов, рассматривал маленькие курсивные буквы, выглядевшими так, как будто не прошло этих десятков лет, как будто цепочка на шее с ювелирным изделием все еще жила своей переливчатостью на ее шее. Как будто Леман просто забыла кольцо, как в последнее время случалось все чаще...

Однако запах корицы от барной стойки до него долетел. Так, что ноздри пришли в движение, волоски внутри затрепетали, вызывая потребность вдохнуть его сполна и досыта.

И Омер вспомнил. ***Стамбул, июль 2000 года

Позолоченная рама зеркала, украшенная в самом верху старинным вензелем, радужно играла в лучах восходящего солнца. Ее проявившийся чуть синеватый отблеск, в местах, где впадина рельефа переходила к самой каемке, отражалась в стеклянном полотне радужной линией, словно в удвоенном размере подчеркивая теплоту нежнейшего молочного муслина, покоившегося на плечах хрупкой девушки.

Сегодня ему совершенно не спалось. Не хотелось есть, пить, да, в общем-то, сердце еще с ночи выбивало не меньше, чем две сотни ударов в минуту, оставаясь единственным звуком в его спальне. А за окном угрюмые темно-синие густые краски постепенно размывались, уступая место розовому мареву, разгорающемуся за легкой льняной занавеской.

Окно было распахнуто настежь, и парочка чаек, надеясь покуситься на что-то большее, чем остатки хлебных мякишей от туристов с набережной уже поглядывали своими черными пуговками глаз с соседней крыши домика для гостей. Черепица уже окунулась в рассветные краски, проявив белесые от наполненного морской солью воздуха разводы на цементных стыках, а Омер продолжал не сводить глаз с маленького окна, чуть ниже от края кровли, наблюдая, как будущая жена сонно потягивалась, дотрагиваясь ладошками до мягкого изголовья.

Ночь перед свадьбой они решили провести отдельно. Таково было условие его родителей, возможно, в первый раз отнесшихся к его намерениям чуть более благосклонно, чем это было у них в привычке. А вот родители Леман так и не приехали на церемонию, если вообще ее можно было так назвать из-за упорного желания невесты провести день только наедине друг с другом, вопреки принятым традициям. Вероятно, скромная турецкая семья, уже давно проживающая в Берлине, после последнего разговора с будущим родственником Реджипом Уналом предупредительно решила не обострять и без того накаленные будто адовым пеклом, отношения и молчаливо перевели на счет будущей супруги небольшие накопления, давно ими откладываемые на свадьбу единственной дочери.

Чем больше поднималось над горизонтом солнце, тем нетерпеливее становился Омер, украдкой поглядывая на небольшую бархатную коробочку цвета бургунди, которую вчера вечером заботливо поставил на прикроватную тумбу. А после, больше половины ночи, то открывал, то закрывал ее обратно, до конца сам не веря, но с таким придыханием, что легкие иногда сжимались до предела, представляя будущую непременно счастливую жизнь.

Терпение, кажется, совершенно закончилось.

Наблюдая, как Леман выпорхнула из постели абсолютно обнаженная, молодой мужчина, сверкнув ликующим взглядом, хлопнул себя по коленям, и давно готовый к утренней вылазке, спрыгнул с подоконника, уже пару часов выполнявшего роль наблюдательного пункта.Сжав в ладони бархат, он почувствовал, как ворсинки легко уперлись ему в кожу, и так широко улыбнулся, что еще немного – и хрустнули бы челюстные суставы, оставляя его навеки в таком, самом, что ни на есть радостном, положении.

Наверное, сегодня он был максимально счастлив.

И даже все вопросы к компании UNAL's Holding и собственным отцу и брату, еще вчера копошившиеся в его голове подобно кроту, исследующему пути под землей, вдруг в один момент исчезли, как если бы кто-то из фильма «Матрица» нажал на кнопку на пульте, перемещая его в параллельную реальность. Там, где существовала лишь любимая женщина, которая сегодня станет его законной женой.

Необычное чувство, такое дурашливое, несуразное, моложавое, от предвкушения совместной беззаботной жизни накрывало их обоих с головой, оставляя за бортом непринятие семьей его невесты, неправомерные решения отца и отсутствие понимания любого совершаемого им выбора: от карьеры начинающего полицейского до желания пойти против свято чтимой традиции – младшему в семье предназначалось жить с матерью.

Они с Леман были преступниками традиций. Наслаждаясь их скромным, но таким безмятежным миром, на его яхте – единственное, что он позволил себе сохранить от отца как подарок на его 18-летие, ежедневно сражаясь с теплыми пенистыми волнами на море и холодными потоками жизненного ветра на суше.

Бросив беглый взгляд на фотографию двух улыбающихся от уха до уха людей на фоне заката, стоящих на покрытой воском палубе, Омер на цыпочках приблизился к двери, и, соблюдая полнейшую тишину, чтобы не потревожить ни мать, ни тем более, отца, выскользнул в приятную прохладу затемненного коридора родительского особняка.

Бодрящий холод обжег его голые ступни, но возвращаться за тапками в комнату он не стал – было не до этого. Лишь крепче сжал бардовую коробочку в руке, натянул футболку на легкие развевающиеся, от небольшого сквозного ветра, гуляющего по холлу, брюки, и ступая на одних только носочках направился в сторону каменной лестницы.

Кажется, Хаят уже не спала, потому как запах мяты и орегано доносился из приоткрытой двери вместе со треском от сковородок. Он настиг его у последней ступени, и Омер невольно рассмеялся, представляя, как услужливая помощница старается над любимым папиным блюдом – менеменом, бойко нарезая помидоры острым, как и подобает в правильном доме, ножом.Он даже представил ее добродушное, поистине переживающее за него лицо, если бы сейчас он предстал перед ней с этой глупой влюбленной улыбкой и сияющими от необъятности предвкушения глазами. Она наверняка спрятала бы скромную радость в тени опущенного лица, сдержанно поздравив его с обретенным счастьем, а потом произнесла над его головой молитву о процветании.

Сегодня большего ему было не нужно.

Отворив стеклянную дверь в цветущий разнообразными красками палисадник Гюлер Унал, Омер на секунду зажмурился от настойчивого луча, вонзившегося ему в глаза пока еще низким солнцем. И тут же утонул в обилии ароматов лаванды, роз, гортензий и бугенвиллий, полыхающих буйством своих природных красок на фоне колеблющейся дымки предстоящего жаркого дня.

Ярко-оранжевые крыши Бебека ровнялись в единую линию, сливая все роскошные особняки в приветливую полосу его новой жизни, заканчиваясь абсолютной гладью моря – тихого и умиротворенного сегодняшним утром. Фамильное гнездо Уналов находилось на возвышенности, а потому Омер смог различить даже нос своей небольшой яхты, покачивающейся на волнах в ожидании молодоженов.

Дверь в гостевой домик пару раз качнулась и захлопнулась. Очевидно, Леман отворила окно с противоположной стороны, выходящей в тень маминого сада, и Омер снова расплылся в улыбке. Его любимая женщина знала его от макушки до пяток, что в данную минуту чувствовали легкое покалывание еще влажной от росы травы, пока он босыми ногами преодолевал расстояние до замка принцессы. Только она могла догадаться оставить входную дверь приоткрытой, зная, что молодой господин Унал будет в нетерпении целую ночь дежурить у окна спальни, представляя, как подушечки его пальцев скользят по нежной коже с милыми веснушками на носу, опускаясь все ниже и ниже. А после - рисуя горячую дорожку на ее животе.

Дорожка из светлого камня закончилась, а из двери раздалось такое привычное его уху напевание, что молодому мужчине пришлось собрать в кулак последние остатки воли, чтобы прямо сейчас не пропустить время своего бракосочетания, до вечера провалявшись с Леман в погруженной в полумрак тенистых деревьев комнате.

Рама зеркала встретила его стремительным ударом вспышки золота в глубину глаз, и Омер на секунду остановился, так, что даже чуть не выронил заветную коробочку из рук, рассматривая изгибы тела своей будущей жены из-за приоткрытой двери в мастер-спальню. Как часто, он будет делать так в течение всей совместной жизни, позволяя себе перед началом рабочего дня напитаться энергией своей солнечной женщины, пока она забавно морщила нос перед зеркалом, позволяя несмелым коричневым точкам собираться в рисунок полумесяца на ее переносице.

- Привет..., - задерживаясь взглядом на ее ключицах, на которых удерживалось легкое муслиновое платье, мечтательно произнес Омер.

Он распахнул дубовую дверь в спальню и сейчас жгучим взглядом желания рассматривал невесту, которая упорно пыталась застегнуть золотую цепочку на шее, нахмурившись перед застежкой. Цепочка извивалась на впадинке по центру, и ему до одури захотелось оказаться на месте этого изделия, чувствуя под собой горячую кожу своей женщины.Девушка вздрогнула от всполоха своих мыслей, возникших внезапно, как удар током.

«Как он тихо подкрался, этот человек-ураган!», - вспыхнула она.

Мгновенно улыбнувшись отражению будущего мужа рядом с собой в зеркале, отчего веснушки на ее носу вновь пришли в движение, образуя символ исламского государства, она мельком бросила взгляд на бардовое пятно, мелькающее в руке Омера, и невольно зарделась розовым румянцем.

- Кто бы сомневался, господин Унал, - задорно ответила она. – Ты не продержался и восьми часов в одиночестве.

Оставив цепочку болтаться на шее не застегнутой, Леман развернулась в сторону будущего мужа и с нежностью обвила его шею руками, оставив сладкий поцелуй на гладко выбритой щеке – прямо в любимой ямочке. Все же, этот мужчина был самым необыкновенным человеком во всей ее непростой жизни, своим огромным сердцем и пылким телом доставляя ей невероятное наслаждение – быть любимой.

Омер сплел замок из рук на пояснице девушки, стараясь плотнее прижать ее к своему телу, и вдохнул до боли внизу, сразу пульсирующей, причудливый запах корицы, что неизменно сопровождал Леман, где бы она ни появлялась. Маленькая коробочка до их пор была зажата в его руке, а потому его правая кисть сейчас немного подрагивала, сжимая сокровенный, по его мнению, подарок.

- Ты права, любимая. Это зависимость. Кажется, я сегодня даже не спал.

- Настолько переживаешь? А может, и вовсе не хочешь, чтобы я стала твоей женой, а, господин Омер Унал?

- Как можно, Леман?! – возмутился мужчина. – И прекрати шутить такими вещами. Неужели не знаешь, мое к тебе отношение? Просто не удержался и решил навестить невесту перед церемонией.

- Видеть невесту перед торжеством – не слишком хорошая идея. Мог бы испытать свою выдержку, Омер.

Она занесла руку над его носом и небрежно щелкнула по нему пальцами, чувствуя на своем животе его налившееся начало, и моментально краснея от одной только мысли. Он был у нее не первым, но то, каким искусным любовником становился Омер день ото дня вгоняло ее в краску, стоило только будущему мужу провести ладонью по ее телу, пусть даже это было всего лишь предплечье.

Омер перехватил ее ладошку, на редкость ловко, как и подобает будущей полицейской ищейке, и прислонил четкие, глубокие линии на ее руке к своим губам, вкладывая в поцелуй больше, чем желание своего тела – сердцебиение, что до сих пор стучало в ушах, создавая почти молитвенный звон. А Леман задержалась в этом прикосновении, наслаждаясь окружающим ее ореолом спокойствия и полной защищенности, чувствуя, как живот предательски сжимался от его прикосновения. Пока рядом с ней был Омер...она могла ни о чем не волноваться.

- Прекрати, Леман. Мы нарушили все возможные традиции. Мой отец рвет и мечет, что никяха не будет, а мама охает от того, что не может пригласить много сотенную родню и как следует похвалиться своим сыном. Так что оставь эти глупые приметы, и давай лучше займемся чем-то более приятным, - смакуя вкус ее тонких губ, Омер еще крепче вдавил ее в свое тело, уже продвигаясь поцелуями вдоль по длинной шее. - Ночь без тебя прошла слишком скучно.

- Твои родители никогда не простят нам нашей выходки, - усмехнулась Леман, зажмуривая глаза от неги.

А еще никогда не простят Омеру того, что муслин, накинутый на ее тело был самой дешевой тканью, но мужчине так нравилось, как она просвечивает на солнце, что Леман с особой нежной издевкой облачалась в это домашнее короткое платье, позволяя своему мужчине ласкать ее взглядом, и после – переходить к наступающим действиям. И порой настолько решительным, что недовольные соседи в их маленькой квартирке в Ускюдаре встречая их на лестничной клетке вперяли с особым пристрастием гневный взгляд в молодых квартирантов, излишне демонстративно отпуская цокающий звук в воздух.

- Честно говоря, Леман, мне плевать, - отозвался Омер.

Он только что ухватил концы цепочки, повисшей на ее шее обрубленной змеей, предварительно опустив коробочку в задний карман джинс, и в эту минуту сосредоточился на застежке, отгоняя свое возбуждение и давая решению, с которым он шел к ней, овладеть им заново.

– Я не собираюсь становиться приемником своего отца, ручной обезьянкой, которой гордиться можно только, если дивиденды с его акций поднялись на несколько позиций вверх. Есть вещи куда более прозаичные, но не менее важные в этой жизни – справедливость, закон и порядок.

- Ты рубишь с плеча, Омер, - умилилась Леман. – Мне нравится в тебе эта горячность, но иногда тебе стоит повременить с принимаемыми решениями. Но...в любом случае, любимый, я тебя поддержу, что бы ты ни решил.

Ее ладони легли на пальцы Омера, плавно исследующие ее ключицы, и тепло двух тел пробежало разрядом молнии, настолько объемным, что воздух из открытого маленького окна показался им пятидесятиградусной жарой. Они так и застыли, с капельками пота на шее и спертым дыханием, держась руками друг за друга, привыкая к своему новому статусу и будто бы вживляя в себя эту привычку – чтобы ни случилось, их руки обязаны были быть вместе.

Знал ли Омер тогда, насколько привычка держать за руку любимого человека, что бы ни случилось, въестся ему под кожу? Но именно так, на уровне подсознания, порой знающего о нас больше, чем осознанные выводы, тело давало ему подсказки относительно выбора.

Внезапно, Омер достаточно резко разъединил их образовавшийся вакуум, и, переминаясь с ноги на ногу, непроизвольно играя губами, сделал шаг назад от Леман. Продолжая любоваться тем, как ползущее верх солнце играет с ее каштановыми кудряшками, отчего весь ее образ был слишком влекущий, он сощурил глаза с искорками во взгляде, и завел руки за спину, спешно вытаскивая из кармана долгожданный подарок.

- Что ты там прячешь, господин Омер? – засмеялась Леман, и щеки ее образовали холмики вместе с дугами морщинок смеха у глаз. – Ты слишком загадочный сегодняшним утром.

- Мы с тобой, - начал Омер, постукивая босой ногой об пол, - нарушили все традиции, но Саат все же я оставлю за собой. Здесь – твой законный выбор.

Глядя, как улыбка сошла с любимых губ, оставаясь лишь проблеском тепла в уголках, от недопонимания его загадочных слов, он протянул на раскрытой ладони коробочку почти винного цвета. Брови Леман, всего лишь на мимолетное мгновение, нахмурились, и вряд ли это заметил Омер – настолько мешало ему тревожащееся в барабанном ритме сердце.

Девушка неспеша протянула руку к коробочке, немного застыв перед тем, как взять ее в руки, и перевела взгляд на Омера – заинтересованный и предвидящий.

- Решил надеть мне кольцо прямо здесь, Омер? – с непониманием спросила она, все еще колеблясь прежде, чем открыть заветный подарок.

- Решил, что прежде – ты должна выбрать, кем ты, действительно, хочешь стать – госпожой Унал или госпожой Айвуз. Открой, Леман.

- Айвуз?

Внутри почему-то похолодело еще больше. Как будто сердечная мышца качнула не горячую молодую кровь, а ледяной сгусток. Через легкую тюлевую занавеску в комнату ворвался звук свиста – громкого, чистого и как будто, совершенно рядом. Видимо, кто-то на улице подзывал знакомого, не заботясь о старых мусульманских поверьях. Иногда загадки или сюрпризы Омера доводили ее до белого каления, всегда заканчиваясь в итоге слишком хорошо. Но переход между наслаждением и страхом порой бывал слишком контрастен.

Медленно, пытаясь в уме все же прочитать, что хотел сказать Омер, назвав ее девичью фамилию и не собирался ли он прямо сейчас разорвать их союз, она откинула крышку коробочки вверх. Глаза расширились, а губы, очевидно, выпустили что-то похожее на стон удивления.

Внутри лежало два простых обручальных кольца – золотых, не серебряных. Но на каждом из них мелкими буквами, словно подписывая ей окончательный приговор принадлежности, красовались надписи: Леман Айвуз и Леман Унал.Этот мужчина давал ей право выбора, осознавая, к каким последствия в его семье это могло привести.Ресницы Леман задрожали от тяжести капель, а руки стали невесомыми, словно она сейчас держала в руке не что-то, что имело вес, а нечто, наполнившее ее воздухом до самых кончиков.

- Ты...хочешь сказать, что я могу..?

- Можешь, - улыбнулся Омер. – Можешь быть собой, если наследие фамилии Унал для тебя кажется таким уж невыносимым. Я не хочу, чтобы ты ссорилась со своими родителями. Я надену тебе любое кольцо на палец, какое скажешь. И это будет нашим решением.

- Нашим?

Поднять глаза на любимого человека было трудно, поскольку перед ними уже давно стояла размытая пелена влаги. Два золотых круга злились в размазанные пятна, ложащиеся на ее внутренние сомнения. Может, кому-то и показалось бы это все слишком сентиментальным, но только Леман могла представить себе, что происходило внутри ее нежного бунтаря, мужчины, который выбирал сердцем, а не головой, и, тем не менее, отвечая за них обоих.

А она была, кажется, дурой. Потому что сейчас он ждал продолжения, ответа, а на самом деле...На самом деле что?

На самом деле в ее сумочке лежал чек – ровно на 15 000 евро, полученных вчера от отца. Сумма, за которую в Берлине можно было снять лофт на год или купить...разве, что место на кладбище. Отец перевел их с пометкой «Für die Freiheit» («за свободу»). Но она знала и другое: свобода в их семье измерялась расстоянием от мечети до хостела на Oranienburger Straßе.

Своим решением, она могла положить начало примирения, а могла, как и всегда будет продолжаться дальше, уверовать Омера в том, что мудрая девушка не имела никаких личных мотивов, но будто бы поддерживая мужа, направлять его в нужную ей сторону. Любовь была незрячей. А в ней жило две личности. Одна – с непререкаемой верой и любовью, признательностью и глубоким уважением к своему супругу. А другая...

Комната внутри постепенно заполнялась солнечным светом, но большой вяз, который по рассказам Омера, отец посадил в честь его рождения, все еще отбрасывал тень на гостевой домик, создавая затейливый полумрак из тени своих раскидистых веток – как будто деля комнату на неровные квадраты решетки.

С призывом всматриваясь в глаза любимой женщины, Омер все же первым протянул руку к кольцу с надписью Леман Айвуз, немного согревая его между подушечками пальцев. Аккуратно подхватывая тонкую белоснежную руку Леман, он дрожащими пальцами надел кольцо на безымянный палец, севшее словно влитое. Один из квадратов решетки – игры луча и тени вяза – лег на лицо Леман, пока она кусала губы, чувствуя внутри характерный металлический привкус. А Омер прислонился теплыми губами к золотой полоске, продолжая всматриваться в туманные от влаги ореховые радужки глаз своей...жены.

И неважно, что она была Айвуз. Она была его, с ним, каждую минуту – и ему было этого достаточно. Все остальное – он решит, утрясет, добудет. Сделает все, что в его силах.

Пальцы Леман дрогнули, под тем жаром, что только что прокатился по ее горлу, остановившись и пылая в районе груди.

Они называл это бунтом...Разве бунт пах накрахмаленными простынями, солёными брызгами на яхте или гарью от выстрела из табельного оружия, хранящегося у них дома? Настоящий бунт — это когда ты молча ешь свинину в берлинском хостеле, зная, что отец вычеркнет тебя из завещания. А это... это просто красивая детская игра в пиратов. Но она притворялась восторженной, когда яхта жизни кренилась на волне — Омеру нужна была соратница, не скептик.

- Нашим, - наконец подтвердил Омер.

Леман вздохнула, принимая. Поддерживая.

- Я счастлива, Омер, - тепло отозвалась она, прикасаясь губами к его склоненной макушке. – Но...

- Но? Леман Айвуз, есть какое-то «но»?

Игривая улыбка пробежала по его лицу, покуда он в иронии выгнул дугой брови, добродушно и так предсказуемо посматривая в ожидании ответа, который и так знал.

- Я буду не я, если...

Для мужчины не нужно было продолжение. Вынув второе кольцо из коробочки, которая тут же полетела в сторону еще принимавшей форму тела Леман постели, Омер с легкостью расцепил цепочку у нее на шее. Продернув ее через второе кольцо, на котором гордо красовалось «Леман Унал», он сцепил застежку обратно, и расправил ее звенья, засматриваясь как кольцо, словно медальон, повисло в ложбинке между грудей Леман, поблескивая своей задумкой.

Пальцы Леман скользнули по теплому от рук Омера драгоценному металлу, как будто прожигая спиральный узор на подушечках пальцев, как клеймом на теле. Ей вдруг вспомнилось: холодные пальцы в берлинском метро, липкие от дождя перила на станции Warschauer Straße. Здесь, в стамбульской духоте, даже металл был горячим, но чужим – не тем, что впивается в ладони у турникетов подземки. Несмотря ни на что, она скучала по Берлину, но выбирала Омера.

- Ты знаешь... в Берлине солнечный день пахнет иначе, - она провела тыльной стороной ладони по его гладкой щеке. – Там нет такого аромата цветущих растений, а испарения бетона кажутся привычным, как здесь – запах моря... ***

- Дядя?

Голос Ниляй ворвался как гудок паровоза. Или же так ему показалось в той беззвучной и беспросветной тишине, в которую его погрузили лихие, пылающие воспоминания. Тело до сих пор горело, этот жар, в районе солнечного сплетения вместе с заплывшим взором сосредоточился на гравированных буквах.

Чай, поданный официантом, щекотал его шею паром, и две ползущие по стеклу армуды капли рывками скатились на голубое узорчатое блюдце, образуя водяную дугу вокруг дна. Бесчувственные пальцы подхватили ближайшую к нему фотографию, а белесые, но со стороны все еще карие глаза, уставились в неизвестность.

Омер попытался сделать вид. Сначала он с упором выдавил из своего лица примесь сосредоточения, потом отложил в сторону первую фотографию и принялся с тем же упорством разглядывать вторую, ловя на себе недоуменные, хотя пока и молчаливые взгляды молодых людей и, где-то в глубине зала, угольки взгляда официанта. Тот показно делал вид, что сосредоточен на протирке уже и так до блеска начищенного бокала, пока все его слуховые локаторы были развернуты в сторону трио, сидящего за столом.

Запах корицы исчез. Уступил место дымчатой взвеси и кофейным зернам. Из кухни донеслась чья-то брань, а с улицы раздался длинный гудок какого-то автомобиля.

Кажется, по телевизору шел выпуск какой-то новостной программы, и Омер припомнил их обоюдное решение с Кывылджим дать интервью после брифинга с целью раззадорить противника...Но противник, судя по всему, пошел другим путем. Который он вот уже минут десять в орущей внутри него тишине из стальных кинжалов, как в танце Зайбека, с особым наслаждением разрезал на куски его личные этюды памяти.

- Дядя? – еще раз уточнила Ниляй. – Тут на кольце...Унал.

Омер предпочел не ответить. Он с небольшим усилием вытащил из-под руки Мустафы третью фотографию, сделанную сбоку, и всмотрелся в небольшие полоски на его внешней стороне. На его памяти таких полосок на этом кольце не было. Это кольцо Леман носила с собой, на той самой цепочке, что он в день ее свадьбы закрепил на ее шее, будто оберегом, который...не выполнил свою функцию. И носить его никто не мог. Ибо на гравировке второго кольца, что пропало в день смерти его жены, были явно заметны темные временные жировые накопления внутри врезанных букв. Здесь же буквы сияли своей чистотой и невинностью.

Он как будто только что услышал звонкие переливы смеха своей бывшей жены. Так, что даже обернулся в сторону звука. Но это всего лишь входной медный колокольчик потянул свой язык в сторону, впуская двух молодых служак правосудия, веселящихся под свои разговоры. Один из них вскинул руку, чтобы поприветствовать Ниляй, а та зарделась странным румянцем, поглядывая на Мустафу так, словно извинялась за что-то.

Омер снова обратился к последнему фото. Полоски на кольце были весьма явными. Может быть, он так редко его рассматривал, а потому пропустил момент, когда были сделаны отметины? В любом случае, никто, кроме него не знал, что оба кольца всегда были с Леман и оба пропали, когда полиция обследовала вместе с ним тот чертов палисадник.

Никто. Или же?..

Профессор оторвал голову от изучения фотографий и почти вымученно посмотрел на ребят. Они исследовали его такими взглядами, что впору было сразу вызывать наряд полиции и заковывать его в наручники, потому как следующий вопрос Ниляй он уже предвидел.

- Дядя...но ведь тетя Леман носила фамилию Айвуз..., - еще раз вкрадчиво пояснила Ниляй.

Очередь ползущих бровей в потолок с балками теперь составил весьма ошарашенный Мустафа. Очевидность намерений Ниляй раскрылась в полной красе, и мужчина смачно и вкусно причмокнул, прикрывая глаза как будто от горечи лимонной корки.

Теперь он не только стал нарушителем процессуальной процедуры, но и, кажется, пособником каких-то глубинных тайн семьи Унал, и это не могло не отождествить на его лице досадную ухмылку.

- Погодите, погодите, - начал он. – Ниляй, что ты хочешь этим сказать сейчас, а? И моя личная просьба, в следующий раз предупреждай о таких поворотах внутри судмедбюро: по крайне мере, мне будет куда притулиться после инфаркта.

- Ничего не хочу, Мустафа, - огрызнулась девушка. – Я хочу, чтобы дядя пояснил мне, откуда это ублюдок Цветочник взял кольцо с нашей фамилией. Я не припомню, чтобы тетя Леман говорила мне о таком. Он что, изготовил его специально, чтобы тебя позлить, дядя? И почему тебя? Что за грязные выпады в твою сторону, да еще и в сторону тети?

Омеру оставалось только выдохнуть. Он отодвинул фотографии в сторону и в последний раз кинул через стекло кофейни взгляд в сторону Дворца правосудия, отмечая, как на девятом этаже альпинист, что был приглашен для мойки окон, вышагивал по узкому карнизу таким шагом как будто внизу него не было пропасти, длинной в несколько сот метров, а его работа заключалась не в сбрасывании резиновым сбросом влаги вниз по скользкой поверхности, а по меньшей мере, размеренной походке турецкого Султана без свиты по своим владениям, изредка махая руками по неугодной чистоте окон.

«Вот он, счастливчик», - подумал Омер, разглядывая настолько малую фигурку человека в окне, что любой молодой позавидовал бы его зрению. – «Идет и совершенно не боится споткнуться».

Испытывать судьбу на прочность тот человек точно умел, ему лишь оставалось принимать удар за ударом, понимая мотивы.

Он сцепил пальцы рук, укладывая их перед собой, и в задумчивости посмотрел на свою племянницу. Никто не должен был знать то, в чем он сам сейчас собирался разобраться. Ни Ниляй, ни Мустафа, ни, тем более, Кывылджим.

Этот панический страх, который тут же отозвался в теле ощущением полных жара сосудов, от возможных выводов госпожи прокурора был сильнее сомнений, возникших в его голове, когда он увидел эти странные отметины.

- Этот человек, судя по всему, пытается обратить мое внимание к прошлой серии убийств, - выдавил он. – Я бы не стал делать поспешных выводов относительно...твоей тети. На месте преступления мы нашли цветок ферулы. А это связывает его с другой жертвой, Мелек. Думаю, он просто хочет обозначить свою принадлежность. Раскрыть во всей красе свою уникальность и любовь играть со следствием. Он знает, что я расследую дело и рассказал мне, что прошлые жертвы и новые – его рук дело.

- Хочешь сказать, что он специально заказал гравировку, чтобы ввести нас всех тут в ступор? Но как тогда быть с тем, что отметины на кольце говорят о том, что его использовали? Вот, смотри же, дядя.

Ниляй разбередила веер их трех больших фотографий и широким жестом прокатила последнюю из них, ту, что Омер уже заприметил в его сторону, самодовольно ткнув пальцем на царапины, сделанные на поверхности. Палец девушки несколько раз стукнул в гладкую лоснящуюся бумагу, но Омеру, кажется, они показались молотком судьи, отбивающим свое решение. Объяснения дяди вряд ли могли похвастаться выигрышем в конкурсе на правдоподобность.

- Думаю, - Мустафа, сидевший бок о бок с Омером, громко хлопнул ладонями о свои колени. - нужно будет отдать кольцо на экспертизу. Определить, насколько давно сделана гравировка и не остались ли следы кожи еще кого-либо на нем, помимо Зейнеп. Я пошел на должностное преступление, между прочим. Поэтому давайте-ка, вы одни отправитесь на прием к Кывылджим ханым, а я отправлю кольцо по назначению, а потом прочитаю молитву Аллаху за Ваше спасение. В конце концов, шрифт довольно узнаваемый, вполне возможно какая-либо мастерская могла недавно наносить такую гравировку. Я сегодня же днем отправлю его в лабораторию и попрошу Нурсему лично проследить за экспертизой.

- Было бы неплохо, Мустафа, - слабо улыбнулся Омер.

- Ты серьезно думаешь, что он настолько заморочился, дядя, что заказал гравировку только, чтобы все поняли, что Цветочник вернулся?! Он не похож на идиота. Шизофреник, но точно не идиот.

- У меня пока нет предположений, - сухо ответил Омер в ее сторону. – Мы сейчас пойдем с тобой на брифинг, Ниляй, и там покажем эти фотографии, а пока мне нужно немного подумать, если вы не против.

Девушка кивнула. Она знала эту особенность своего родственника – иной раз просить паузу для размышлений. Не раз наблюдала его в работе, отчего завораживалась все больше и больше, глядя как мелькают его пальцы по клавиатуре в составлении своих психологических портретах, пока тетя Леман готовила те самые печенья с корицей. Любила она и вспыхивающей почти одержимостью глаза дяди, когда он хватался за самую маленькую нить, распутывая паутину. И часто, сбегала в конце обучения в школе именно в дом к Омеру Уналу, расспрашивая о его работе, наслаждаясь царящей внутри семьи атмосферой.

Тем временем, Омер зажал между пальцами первое фото, где явственно виднелись знакомые ему буквы, пока Ниляй и Мустафа с пониманием углубились в незамысловатый разговор друг между другом на малых оборотах речи.

Эта игра начинала его утомлять. Самое ужасное, что она заставляла его сомневаться. В своем окружении, в нем самом, и ...в бывшей жене.

Кольцо с надписью Леман Айвуз в тот роковой день было у жены на пальце. Она никогда его не снимала. Но знать, что в сумочке с ней всегда было еще и второе, с другой фамилией?.. Кому могла Леман проболтаться об этой их сугубо личной дурашливой выходке?

Озноб не проходил. Плотная черная туча, которая уже несколько минут собиралась на горизонте, прямо напротив здания прокуратуры, шла как раз с района, где располагалась его квартира. Могло ли быть такое, что кто-то следил или прослушивал их разговоры дома?

Профессор снова отложил фотографии, прислоняя к вискам пальцы и немного растирая их. Эту привычку он каким-то неведомым ему образом перенял от Кывылджим, и она, кстати, на редкость помогала. Словно пальцы аккумулировали дополнительные зоны мозга, позволяя наступить сосредоточению. Он опустил глаза, наблюдая как в армуде плавали две редкие чаинки в каком-то странном спиралевидном танце, и глубоко и протяжно вздохнул. Сегодня растирания висков не помогали. Или же пары градусов до сих пор делали свое дело с дрожащим от предстоящей встречи наваждением.

Мустафа и Ниляй, сосредоточившись на деланном изучении последней фотографии, дабы не нарушать его размышлений, склонились над столом, забавно соприкасаясь щеками, отчего на лице молодого мужчины, даже сквозь густую поросль, алел цвет спелого помидора на щеках. И это было еще веселее наблюдать – живость судмедэксперта, ежедневно расчленяющего трупы, и Ниляй, вместо привычной яркой помады, сегодня предпочётшей выйти из дома с нейтральными губами, а из сумочки, что распахнулась невзначай, Омер явно рассмотрел торчащую голубую медицинскую маску.

Молодость расцветала в своей правильности, незапятнанности и, пока еще, свободе выбора. А в его случае, все было иначе.

Леман хотела вернуться в Берлин, скучала по родному для нее городу, и он это видел. Видел, как она рассматривает часами фотографии на экране компьютера, скучая от ограниченности в их квартире, когда подрос Метехан. Как часто она звонит родителям и паре подруг, уединясь в ванной или в комнате для гостей, часами беззаботно хохоча, а смех наедине с ним становился с каждым годом все глуше.

Может, поэтому он порой стал задерживаться в лаборатории или участке, или прокуратуре. Убеждая, что все это увлеченность делом, что это его долг, это его репутация, в конце концов, карьера, которую он строил годами, негласно согласовав с женой их семейный путь.

И теперь она, наконец, оказалась дома.

Упокоившись навсегда.

А он... Мог ли он предположить, что бунт против отца, желание слушать сердце, а не разум, выбор Леман быть с ним, создавая семью и любовь, обернется дьявольской ошибкой, которая теперь обозначала несколько букв на могильной плите некогда любимого человека?

Он ведь нашел тогда чек на 15 000 евро, в день свадьбы, который так неказисто выпал из сумочки жены. Леман могла использоваться эти деньги для побега в Берлин, а предпочла остаться из-за него...Их ребяческое решение быть «преступниками традиций» обернулось каменным серым полуовалом, за которым теперь ухаживал Мехмед бей, ежедневно смахивая увядающие листья и натирая до блеска буквы. А сын – получил отметку в личном деле с надписью «попытка суицида». Не иначе как по иронии судьбы.

Вера в то, что, нарушив традиции, он обретет свободу вдруг обернулась провальными попытками вычислить зло в других, чтобы не видеть его в себе. Если ублюдок убил Леман физически, то Омер считал себя моральным убийцей.

И некоторые вещи было лучше держать от других поодаль, пока не были сделаны окончательные выводы.

Чаинки продолжали свои завихрения, а Омер размышлял.

Убийство было оборотной стороной медали. Решкой. А орлом было – спасение.

Когда ему ночами выпадало дежурство возле кровати умирающей матери, он слышал, как она молила Аллаха о спасении, дарующем ей смерть и облегчение. Иной раз, он слышал, как она просила отца не жалеть дозу обезболивающего срывающимся голосом, принуждая его к тому, что было на обороте монеты.

Как часто в своей профессиональной деятельности, он слышал от серийных убийц в разных уголках света о спасении заблудшей души, совершившей убийство во благо, освободившего семью от изверга.

Казнь и помилование – шли рядом.

То, что многие называли спасением, и было медленным убийством. Стоило только посмотреть на множество семей вокруг, которые изо дня в день монотонно убивали свои мечты, спасая семейные бюджеты; убивали способность любить, спасая разрушившиеся браки; убивали себя, спасая своей любовью другого.

Часто именно любовь ослепляла. И она же становилась источником нескончаемой боли, рождая чувство вечной вины перед человеком, к которому ты уже давно остыл, но по привычке продолжал ехать в том же направлении, в том же автобусе, и все еще верить, что наладится.

Одиночество, в таких случаях, становилось спасением, но, если оно было благородным.

Насчет своего благородства Омер сомневался. А теперь стал сомневаться и в благородстве Леман.

______________

12.45 по местному времениСтамбульский Дворец правосудия

«Мы оба несвободны».

Не сво-бод-ны.

Несколько букв и на последнем слоге язык заплетается, будто связанный хурмой.

Госпожа прокурор неслась по широкому коридору в поиске нужной ей двери, позади с семенящей и едва поспевающей за ней Лейлой, прокручивая в голове как заезженную пластинку эти три слова, почти междометия, словно садомазохическую триаду.Брифинг перенесли из зала заседаний на неведомый ей шестой этаж, на котором прежде, она особо не задерживалась. И, в глубине души, она подозревала, что факт того, что ее оперативная команда теперь будет работать в кулуарах одного из немногочисленных залов за закрытыми жалюзи, означало специальный контроль, на который было теперь принято дело.

Сказать по правде, ее это не устраивало. Но на время ей стоило затаиться, чтобы не навлечь еще больший гнев Главного прокурора на себя, втихую проводящую дополнительное расследование.

Длинный изумрудного цвета ковер, по бокам которого красовались национальные орнаменты, никак не заканчивался. А она уже прошла большую часть пути до самого последнего кабинета. Сегодня каблуки не вопили, предвещая ее поведение, потому как черные набойки на красных, издевательски красных туфлях, которые она с таким удовлетворением вынула из шкафа в прихожей, вонзались прямо в малахитовый ворс. Ворс был не сказать, что длинным, но достаточным для того, чтобы ее ноги в лодыжках с каждым шагом виляли то вправо, то влево, создавая угрозу либо растяжению, либо репутации.

Интересно было и то, что только единственный, кроме этажа, на котором располагался кабинет Главного прокурора, этот неведомый шестой уровень имел столь вычурную ковровую линию, с пролета ступени или железных дверей лифта предвещающий всю помпезность и серьезность настроя ведомых здесь дел. По большей части, он был отдан в веление Аяза Шахина, имея в себя лишь несколько больших залов, да нескольких подсобок, одну из которых Кывылджим, к своему стыду, помнила не по наслышке.

Стоило ли говорить, что только с соблаговоления господина Главы прокуратуры на этот этаж, расположенный почти посередине между бюрократическими уровнями, допускались избранные для проведения совещаний, брифингов и заседаний.

Пока она шла по этому нескончаемому коридору, к ее сдержанному выражению на лице постепенно добавлялось недоумение, и доля сарказма в скрепленных наглухо губах. Лестничный пролет находился в самом начале длинного, напоминающего туннель прохода, но на ее пути до сих пор не попался ни один служащий этого муниципального учреждения. Не иначе, как Аяз по громкой связи предупредил всех о запрете появления на этой территории.

Кывылджим злорадно усмехнулась, расправляя плечи, и оглянулась в сторону тяжело дышащей Лейлы. Каблуки девушки так же вязли в этой царственной ворсистой дорожке, но меньший опыт позволял ей с худшим успехом преодолевать расстояние. Кывылджим было хотела бросить какую-то колкую фразу в ее сторону, но временно сдержалась, рассудив, что на сегодня девушке было уже достаточно. За последние пять часов, что госпожа прокурор провела на рабочем месте, заявившись ни свет ни заря, она уже успела откровенно нахамить Кенану, отпускающему нелестный комментарий в адрес своего противника, загрузить на повышенных тонах работой свою помощницу, и почти уничтожить администратора на стойке регистрации, когда та отказалась выдавать ей ключ от зала заседаний.

В этот день внезапная доброта ко всему живому и порхающие насекомые под ребрами ей не помогали. И она более, чем настойчиво, скорее даже у тщательным, извращенным усилием отгоняла лезущую ей в голову фразу, сказанную чертовым профессором в минуту ее наибольшей уязвимости.Лишь бы не признаваться себе, что она по те самые уши, в которых сегодня крупные рубиновые серьги отливали своими гранями шестиугольника, увязла в чувстве к этому мужчине.На языке образовался все тот же вяжущий, терпкий привкус, и Кывылджим вгляделась вперед, в надежде согнать этот вкус, который чертовски отдавал мерзостью двойных невыясненных отношений, глотком воды. Но у аппарата уже выстроились три молодых помощника Джемаля, ожидающих начала брифинга.

Судьба к ней сегодня не благоволила, позволяя насквозь пропитаться этим достаточно убогим привкусом «несвободы», который взрывался не хуже пехотных бомб под каждым шагом ее красных каблуков, вмещая все и сразу – загадку отношений человека, в которого она была влюблена по самую макушку, незаконченный роман с Аязом Шахином и все эти стены, которые каждый день напоминали ей о невозможности чувственных ощущений.

Миновав кулер, возле которого она заприметила Чинара и двух молодых оперативников: Орхана и Озана, Кывылджим кивнула им настолько быстро, насколько пронеслась дальше. Так, что вихрь поднимаемого ею воздуха налетел на бумажные салфетки, притулившиеся на аппарате, и немедленно, как и госпожа прокурор, не желая ждать и секунды, свалил их на мягкое покрытие.

- Как думаете, нам сегодня тоже перепадет?

Орхан, тот, что был более раскрепощен или менее знаком с госпожой, только что пролетевшей мимо, скорчив гримасу язвительного удивления уставился вниз на разлетевшиеся салфетки. Он уже несколько раз пожалел, что стал полицейским, и больше всего сокрушался, что его включили в опергруппу по этому Цветочнику, не оставляя никакого шанса на спокойные вечера.

Озан наклонился к салфеткам, собирая бумажные квадраты в стопку, и незадачливо пожал плечами, предпочитая не озвучивать собственные мысли в стенах этого здания. Что-то здесь вселяло в него неуверенность. Хотя и его семилетняя служба сержантом, а теперь и лейтенантом полиции бравировала своей раскрепощенностью, стоило ему попасть в стены прокуратуры, где все ходили с высокомерным видом – его решительность сдувало как зимним ветром на побережье Турции: мгновенно и рывком.

- Если Кывылджим ханым сделала замечание, - отозвался Чинар, - считай тебе повезло. Хуже тому, кого она не замечает. Поэтому, погоди переживать. Мы еще неплохо устроились в этой команде. Поймаем этого гада и нас определенно ждет повышение.

- Какой ценой? – продолжил Орхан. – Моя жена уже который вечер орет на весь квартал, когда я возвращаюсь под утро. И как ей объяснить, что я весь день опрашиваю свидетелей и работников этого комплекса, а потом с десятком чашек кофе пишу эти идиотские отчеты в программе, которая постоянно зависает?!

- Она, что, у тебя, новости не смотрит? – удивился Чинар, достаточно громко делая глоток воды и одним точным движением отправляя пластиковый стакан в урну. – Про Цветочника пестрят все заголовки. Ты бы объяснил ей, что происходит. В конце концов, у вас когда-нибудь тоже будут дети.

- В ее голове такое не поддается объяснению. Она не понимает, почему целый полицейский участок не может разделить часть моей работы.

- Ну она загнула, - присвистнул Орхан. Он удерживал руки в карманах темно-синей формы и покачивался на каблуках полицейских черных туфель с пятки на носок, ожидая своих коллег. – Помимо этого Цветочника, есть еще Мясники, Сантехники и придурки, которые грабят пенсионеров. Работы, хоть отбавляй. Так что, передай ей, что она может к нам присоединиться и помочь хотя бы печатать отчеты.

Все трое молодых мужчин покатились со смеху, тем не менее провожая заинтересованным взглядом ставшую далеким контуром женщину, ускользающую на своих красных лодочках по длинному коридору с подпрыгивающей позади миловидной, но столь же строгой помощницей. Они почти бежали по раскинутой, едва ли не красной, но уж точно бархатной, и созданной специально для таких неимоверно притягательных женщин, дорожке прямо к центральной двойной распашной двери, оставляя проходящих возле них мужчин в весьма возбужденном состоянии.

Все же, одни из немногих женщин в этом Дворце защиты интересов Турецкой республики могли похватстаться столь всеобъемлющим влиянием на взоры и умы всех его обитателей. И госпожа прокурор, что сейчас немного споткнулась о складку ковра с национальным колоритом, спиной чувствовала, по меньшей мере, около пяти, а то и чуть больше, пар глаз, устремленных ей вслед.

Двери с вырезанными квадратами на полотне почти, что саркастически заметила про себя Кывылджим, не привлекали внимание. Золотые петли и фурнитура идеально подчеркивали важность цвета венге, издалека обозначая намерения всех тех, кто оказывался внутри.

«Стоило еще обозначить вход позолоченными столбиками и оградительной парчовой лентой», - добавила она про себя, когда ее алые туфли замедлили ход и остановились возле предоставленного им сегодня помещения. Насколько ей нравились обычные залы для заседаний, настолько пугала вся эта патетика, в которой Главный прокурор заседал вместе Высшим Советом судей и прокуроров, когда дела того требовали. Двери, на первый взгляд, были закрыты, лишь слабо колыхаясь вперед назад под воздействием сквозняка, царившего в щелях между ними. Рука ухватилась за круглую ручку, и Кывылджим рывком, достойным силача на арене цирка, рванула дверь на себя. И тут же встретила сопротивление, достаточно мощное – такое, что откинуло ее в потерянном равновесии назад, подкидывая ее сосудам новую работенку – выдержать мгновенный прилив крови к своим щекам.

Сзади раздались приглушенные смешки от группки оперативников, и женщина возвела глаза куда-то ввысь, к тем самым потолкам, что являлись гордостью прокуратуры – ибо имели в своей высоте не менее четырех, а может и больше метров.

Почему сегодня ей не хватало выдержки терпеть эти обращенные к нее, впивающиеся взгляды, вместо должного уважения выказывающие столь открытые насмешки?

Она еще раз дернула дверь в свою сторону, но та, однако, продолжала с завидным упорством стоять на своем месте, не желая распахиваться. Кывылджим обернулась к запыхавшейся Лейле, продолжавшей удерживать в руке несколько папок и ноутбук, вопрошая своим горящим карающим взглядом в ее сторону.

- Дверь закрыта, Лейла! У тебя есть ключ?!

- Не-е-ет, госпожа Кывылджим. Я думала...

- Думала! Она думала! – вспыхнула Кывылджим, посматривая в сторону оперативников, сгрудившихся у кулера как звери у водопоя в засушливый день. – Кто ответственный за этот кабинет? Он уже должен быть открыть к этому времени!

- Скорее всего, Мехди. Я сейчас спущусь на первый этаж к администратору и попрошу ключ, госпожа прокурор.

- Да уж, будь добра, Лейла.

Указательный тон Кывылджим был настолько твердым, что трое мужчин услышали его и стоя поодаль и тут же сочувственно, в спонтанном, но таком слаженном жесте, отправили кивок в сторону помощницы, подкрепляя его умильными взглядами. И немного напряглись, подпирая друг друга локтями, когда госпожа прокурор наградила их не менее казнящим их взором со взметнувшей одиноко бровью.

Хорошего начала брифинга сей взгляд точно не предвещал, а потому мужчины, подхватив эмоцию друг друга, повернулись спинами в сторону дрожащей воды в бутылке, плотно сжимая губы, чтобы не навлечь беды еще больше. Орхан даже сложил руки в молитвенном жесте, стоило ему лишь отвернуться в противоположную сторону, однако боясь высказать хоть слово.Молодая девушка процокала черными каблуками мимо них по коридору, в сторону лифта и едва ли приметно отвесила им ответный кивок в незримой поддержке. Надеясь, что госпожа начальница, занятая тем, что прохаживалась взад и вперед по узорам ковра, не заметит столь глупого проявления дружеского сочувствия.

Металлические двери лифта плавно открылись, и только в эту минуту, словно удар музыкального колокольчика, звук оторвал Кывылджим, измеряющую длину дверей своими продольными шагами, от внутренних мыслей.

Воротник ее белой рубашки поднимался и опускался от ветра, создаваемого ее суетливыми движения, пока она сосредотачивала внимание на кусках пыли, которые скоплениями лежали в углах наличников. Они подсвечивались давящими на глаз точеными светильниками, врезанными в гипсокартонный потолок, и Кывылджим в который раз скосила злорадно сжала уголки губ, всплескивая руками.

Настроение было взвинченным. Взбудораженным, несмотря на солнце за окном, которое встретило ее сегодняшний день настойчивым лучом в глаза через прозрачный тюль в спальне. Вчера ночью, вернувшись, с красными и опухшими глазами, домой, как самый настоящий домушник, крадучись по коридору в собственную спальню, она совершенно позабыла затворить блэк аут на окнах, и природный будильник поднял ее в пять утра, ничуть не щадя точечным светом.

«Мы оба несвободны» ...

Желание вырвать вчерашний вечер из памяти, которая с завидным постоянством – примерно раз в минуту – веретеном крутила эти три слова, наматывая нить раздражения в толстый кокон, было настолько сильным, насколько велика была потребность узнать, с кем таким был несвободен этот ужасный мужчина. Человек, которого она даже не могла как следует выругать, ибо стоило ей подумать об Омере Унале – тело охватывал каскад налившейся по венам магмы, и вздорная, сумасбродная ревность к возможной женщине в жизни профессора затмевала так нужный ей сегодня разум.

Она снова это почувствовала – как ее накрывает с головы до пят при одном только воспоминании чертовых ступенек, которые она прошла сегодня в семь утра с такой тяжестью в ногах, что на последних ей пришлось даже остановиться и...снять алые символы ее настроения, благо в этот час на улице возле Дворца правосудия никого не было, даже того торговца, что стал для нее символом удачного начала дня. Ведь каждое утро, и это никак не красило, ее фигуру, но давало ей нечто большее, Омер появлялся в ее дне с неизменным крафтовым пакетом.

Кывылджим со стоном приложила ребра ладоней в глубокую бороздочку между бровей и провела ладонями по лицу. Уставший вид, как будто она вчера не целовалась с мужчиной, сгорая от своих желаний, а проплыла не меньше двух километров по ледяному Босфору встретил ее в небольшом зеркале, на внутренней стороне дверцы гардероба в кабинете. И в эту минуту, кажется, стал еще заметнее для всех остальных, по крайней мере, ее задранная кверху голова и глубокий вздох вызвали резкий поворот трех голов оперативников в сторону женщины.

Кывылджим приостановилась ровно возле щели двухстворчатых дверей, изнутри которой шел протяжный, весьма ощутимый поток прохладного воздуха, и она, с удовольствием, подставила пылающее лицо этой охлаждающей струе.

«Дура, дура, дура!» - кричала какая-то нормальная, прежняя часть ее личности – трезвая и здравомыслящая. Пока вторая сражалась с желанием снова открыть досье на профессора, проходясь вдоль и поперек в его жизненных обстоятельствах, вглядываясь в каждое слово на предмет существования возможной ЕЁ.

Надежда умирала последней. И еще вчера вечером, всхлипывая и утирая тыльной стороной ладони покрасневший нос, Кывылджим, сквозь плывущие перед глазами световые пятна Стамбула за лобовым стеклом, думала, что Омер мог иметь в виду совсем другое – расследование, служебные отношения, которые она не могла, как и он, себе позволить, да в конце концов, Аяза, который оставался за бортом, и это было для нее бесчеловечно.

Но утренний кофе привел ее иррациональную, ставшую слишком чувствительной, сторону в спящее состояние, на сцену выводя раздраженную бестию, готовую возложить любую голову на плаху ее заведенному настроению.

- Туфли подбирала специально, Королева?

Кывылджим почти подпрыгнула – до того неожиданно раздался позади нее голос комиссара. Она и не заметила его появления, хотя наверняка он здоровался и с ребятами из команды и даже звенел лифт на этом этаже – настолько Джемаль не любил совершать лишние движения, и так вполне обеспеченный ими в своей профессии.

Этот насмешливый голос оказал живительное воздействие, и госпожа прокурор, резво расцепив ладони и лицо, обернулась к появившемуся, как и обычно – внезапно, Джемалю, подошедшему сзади.

Комиссар полиции, по обыкновению, был немного в расхлябанном виде. Волосы, недавно стриженные, а потому особо заметны в них были седые волосы, торчали неприглаженным ежиком. Под глазами, уже въевшись и вряд ли глубокий сон спас бы кожу, как и обычно были синяки. Темная форма с фирменной надписью должности и инициалов сидела мешковато, возможно, друг и коллега похудел, либо же давно не отправлял ее в стирку, отчего она так сильно вытянулась на его теле. При этом несменный запах дорого парфюма и свежего дыхания с лимонной жвачкой, который ударил ей в нос – был все тот же. Как и прозорливые голубые, необъятные, почти без дна глаза, смотрящие на нее сейчас со все той же издевательской подначкой.

Кывылджим несколько раз поморгала глазами, сосредотачивая свое внимание на комиссаре – до того он стоял к ней близко, а Джемаль, кажется, ждал от нее какого-то ответа. Судя по тому, как он изогнул брови и оглядывал ее с ног до головы, оценивая утреннее состояние.

- Выглядишь так, будто эти каблуки уже пару раз воткнулись к кому-то в голову. Надеюсь, это не мои ребята? Они так обнимают кулер, что я было подумал, что брифинг начали без меня, и туфли покраснели от их крови.

- ДЖЕМАЛЬ!

- Я-то Джемаль, а ты в себе, Королева? Может лучше отложить брифинг? Выйдем в эту вашу забегаловку, выпьем кофе, - тут он снова прошелся глазами от ее волос до туфель. – Тебе закажу парочку. Ты немного успокоишься и расскажешь мне, что опять натворил этот профессор. А ребята прогуляются в парке, денек чудесный, им только в радость.

- ЧТО ТЫ НЕСЕШЬ?!

- Я несу в мир закон и порядок, ну, немного юмора. А вот, что сегодня несешь ты, госпожа прокурор, лучше моим ребятам не знать. Они и так запуганы тобою насмерть – посмотри, вон глотают воду стаканами, а брифинг еще не начался.

Рука комиссара указала на отвернутые спины трех высоких мужчин, до сих пор пытающихся сохранять видимость спокойствия своими едва слышимыми обрывками фраз, доносившимися до Кывылджим. Среди слов она даже уловила: «вот это вчера был матч» и «моя жена -полная дура», и невольно сморщила нос, издавая любимое прицокивание: все же, мужчины были мужланами, и этого в любой стране мира было не отнять.

- Хватит твоих шуточек на сегодня, Джемаль, - скупо ответила Кывылджим. – Я надеюсь, твои ребята сделали все, о чем я тебя просила: опросили возможных свидетелей, работников и посетителей. Отчеты Умута и Нурсемы уже у меня, сейчас Лейла принесет этот чертов ключ, и мы начнем брифинг.

- Бедная девочка.., - пробормотал Джемаль одним краешком губы, глядя как девчонка на высоких шпильках бежит по коридору от лифтов с разваливающимися папками в одной руке и ключом в другой. – Мы сделали все, что была в наших силах, Королева. Отчет Умута я изучил вдоль и поперек, и у меня есть несколько вопросов. Кстати, Умут уже внизу, паркуется. А вот где профессор?

Джемаль поводил головой вправо и влево, рассматривая окрестности, но так и не увидел того, о ком только что спрашивал. И судя по тому, как женщина перед ним метала молнии одним только взглядом, не говоря уже о загнанной секретарше, именно господин Унал и был причиной ее лихорадочного состояния. В особенности тех красных туфель, что красовались на ее ступнях нелепым пятном, учитывая, что обтягивающие черные брюки и белая офисная рубашка никак не предвещали такого аляпистого окончания делового образа.

- Возьми и набери ему, - огрызнулась Кывылджим, причем настолько явно, что Джемаль не смог удержаться и тявкнул от смеха. – Моя задача найти этого подонка и отдать его под суд, а не гоняться в поисках твоего друга! Если он опоздает на брифинг, я отстраню его от этого дела, - грозно добавила она, сжимая кулаки в карманах от текущего по венам хотя бы словесного удовлетворения.

- Судя по всему, Унал сильно провинился..., - хохотнул Джемаль. – Не хотел бы оказаться на его месте. Лейла...

Мужчина со всей радушностью кивнул подбежавшей к ним девушке, чья грудная клетка колыхалась как бешенная, то ли из-за многочисленной утренней пробежки по этажам, то ли из страха перед начальницей. И не без укоризны отметил, как его бойцы, как по боевой команде, вымуштрованной уже на уровне подсознания, повернули головы и, в этот момент, провожали завистливыми взглядами каждый поворот корпуса не догадывающейся об этом девушки, вперив взгляды в излишне обтягивающую фигуру юбку.

Казалось, Лейле было не только не до таких взглядов, но и до приветствия самого господина комиссара, потому как уже несколько секунд она подрагивающими пальцами пыталась попасть в замочную скважину под гневным взглядом Кывылджим в свою спину. Ключ или скважина – непонятно, кто сопротивлялся больше, никак не поддавались, как до этого не поддавалась закрытая дверь госпоже прокурору. И Лейла краснела, потом бледнела, причем делая все это одновременно, со скоростью миллисекунд, судорожно пихая ключ с номером этажа в замок и хаотично его проворачивая. Ее карьера, очевидно, висела сейчас на волоске, поскольку Кывылджим едко фыркнула в воздух и сложила руки на груди, уже не ожидая сегодня от этого дня ничего хорошего.

Мужчине оставалось только с иронией качнуть головой, припрятав рвущийся смешок. Смирившись со своей сегодняшней ролью – медиатора процесса, Джемаль, выпустил из рта несколько веселых междометий и легонько тронул помощницу за черный рукав пиджака, предлагая свою помощь. Улыбка девушки, вероятно, выразила все ее сомнения и страхи, и она с большой благодарностью уступила свою роль комиссару, делая шаг назад.Высунув и снова вернув ключ в замочную скважину, Джемаль, на свое удивление, отметил, что состояние Лейлы, и впрямь, было совершенно не при чем, так как замок заклинило, и он никак не хотел подчиняться даже его движениям.

- Вы еще долго собираетесь там копаться?! Эти двери что, заколдованные?!

Взрывная волна новых претензий обожгла обоих – Джемаля и Лейлу – своей целенаправленностью, и комиссар, вероятно, впервые в жизни отчаянно захотел, чтобы психолог-криминалист прямо сейчас появился перед их взором, взяв на себя эту несносную барышню. Ключ в замке наконец-то поддался, и темные двери разъехались в сторону, чуть поскрипывая, обдав всех троих потоком свежести, вырвавшейся из открытых окон как преступник на свободу – рьяно, безбашенно и с ликованием.На секунду, Кывылджим и Лейла даже замерли с перехватившим от хладности дыханием, наблюдая как створка пластикового окна играет своим стеклом с уличным светом солнца, растворяя в световой радуге весь классический интерьер открывшегося перед ними зала.

- Готово, Королева, прошу, - как можно более приветливо улыбнулся он, поводя рукой в сторону распахнутых дверей. – Вы проходите, а я сделаю пару звонков, и тотчас буду в вашем распоряжении. И, заодно, потороплю Умута настроить аппаратуру. Негодник, - передразнил он своего начальника, - любитель опаздывать.

Пропустив вперед дам и призывным звуком поторапливая оперативников, с несерьезными ухмылками наблюдавшими из своего водяного укрытия, мужчина позволил себе отойти в правое крыло коридора, где располагался еще один неприметный кабинет, зажимая телефонную трубку между плечом и ухом. Иной позиции у него давным-давно не получалось, но сейчас развязавшийся шнурок его туфель требовал от него именно этой позы, а кричащий вибрацией телефон в его кармане весь разговор с Кывылджим призывал его к немедленному ответу.

Мимо его, согнувшегося на корточках тела, пока руки завязывали хлипкие черные верёвочки, прошествовали с привычным ему разноголосыми басами его помощники, собирая зелень ковра в складки. А немного погодя, он проводил взглядом и черные фирменные кроссовки Умута, чья скорость была заметно выше, чем у оперативников, да и поступь, несмотря на возраст, едва ли не легче. Будто бы в своей работе, Умут находил чуть больше любопытства и любви к своей деятельности, нежели уставшие и замученные от дежурств ребята.

Все четыре пары ботинок скрылись от глаз Джемаля внутри сочившегося светом кабинета, и мужчина коротко и с большим нежеланием отрапортовал своему начальнику положение дел, которые требовали безотлагательного вмешательства. И на задворках своего сознания, воспринимающего параллельные звуки, Джемаль услышал озадаченные восклики только что пропавших в недрах кабинета ребят.

- Кывыджим ханым, добрый день!

Голос Умута потонул в череде наставлений Шефа, и Джемаль ощутил, что несколько заиндевел в этой несуразной позе – с согнутым одним коленом и преклоненным другим. А внушения все не заканчивались и не заканчивались, и комиссару не оставалось ничего иного, как отпустив трубку в сторону, принять нормальное вертикальное положение. Коридор был пуст, однако прямо от лифта к нему направлялся, кажется не совсем готовый сегодня к оперативным мероприятиям, профессор в компании своей племянницы. Огромный мужской пиджак сидел на ней столь глупо и двигался совсем отдельно от девушки, что Джемаль заржал во весь голос, снова прикладывая трубку к уху, дабы продемонстрировать укоризненному взгляду поравнявшегося с ним Омера, что его заливистый смех был ничем иным, как реакцией на разговор с Эртугрул беем.

- И не забудь доложить мне о результатах брифинга, Джемаль!

Джемаль услышал в обрывке разговора низкий голос, после чего начальник отключился, оставляя его один на один с подошедшими к нему людьми. Почти прозрачно-голубые глаза как отливающий алмаз, проехались сверху до низу взъерошенного вида профессора, и комиссар коронно вскинул бровь, стараясь сдержаться от нового приступа смеха.

- Королева серчает, Омер, - прыснул он. – Но, уверен на все двести, твой виноватый вид ей понравится. Я прикроюсь тобой как щитом, и считай, брифинг пройдет спокойно. Добрый день, госпожа Унал. Решили подкормить нас?

- Господин Исламоглу, - кивнула ему Ниляй, косясь в сторону дяди, и переводя взгляд на пакет, в котором лежало большое количество мучных изделий, купленных дядей у господина Атамана. – Не совсем так, Джемаль бей.

- Кывылджим уже на месте, Джемаль? – перебил ее профессор единственным интересовавшим его вопросом.

То ли коридор был слишком тесным и душным, то ли Омер стоял к мужчине в полицейской форме слишком близко, но дыхание профессора произвело на Джемаля истинное наслаждение, и он, теперь уже совершенно не скрываясь, расхохотался во весь голос, отчего Ниляй скорчила на лице мученическую гримасу, во всем разделяя добрый смех комиссара.

- Кажется, наша Королева окончательно тебя доконала, профессор! – прохохотал он. – А я ведь предупреждал, чтобы ты держался от нее подальше. А теперь что – правильно, Шеф сведет меня с ума своими разговорами, что я опять не уследил за тобой, чертов ты гений! Почему, когда ты пьешь, профессор, меня никогда не оказывается рядом, а?! Я бы с удовольствием пропустил с тобой пару стаканчиков, и послушал твою исповедь о твоей начальнице.

- Джемаль, - хмыкнул Омер. – Можешь передать Эртугрулу, что все под контролем. Вчера просто был тяжелый...вечер.

- Ты знаешь, брат мой Омер, - Джемаль совсем плотную приблизился к профессору, укладывая руку ему на плечо, и тот тут же приосанился, расправляя плечи. – Не у тебя одного вечера...тяжелые. Но ты, почему-то, никогда не приглашаешь меня сбросить напряжение, - усмехнулся мужчина. – Это непростительная ошибка, Омер. В следующий раз – пою тебя я. Госпожа Ниляй, как Ваши дела? Никак не успеваю нанести визит вашему начальнику. Но, у Вас я вижу теперь новая миссия.

- Спасибо, господин Джемаль, все отлично, - улыбнулась ему девушка. – Дядя, если все на месте, может быть, мы зайдем?

- Вот это рвение, Омер! Что ты сделал со своей племянницей?

- Это не я, - усмехнулся профессор. – Это Кывылджим. Госпожа прокурор посчитала нужным включить Ниляй в оперативную группу, а мы все подчинились ее приказу.

- Ну что за женщина, - проворковал понимающе комиссар. – Я и говорю – Королева!

Однако, Омер его уже не слышал. Высвободившись из-под хватки своего бывшего напарника и оставляя его отпускать шуточки для Ниляй, профессор опасающимся шагом уже устремился в сторону распахнутых массивных дверей, останавливаясь в проеме чуть сбоку и оценивая картину, представшую ему в кабинете.

Кывылджим была внутри. Напряженная спина белым пятном на фоне дубового подоконника с устремленным, очевидно, вдаль взглядом, была непоколебима и ровна как стальной стержень. Женщина облокотилась обеими руками на откосы и подставляла свое лицо последнему жару ноябрьского солнца, пока ее пряди незаметно для нее взмывали и парили в воздухе как воздушные змеи и падали ей обратно на плечи. В отличие от него, она выглядела куда свежее, в своей отглаженной рубашке, строгих брюках со стрелками – настолько они были идеальны и остры как заточка, и...Взгляд Омера плавно опустился ниже, и остановился как вкопанный, едва ли сдерживаясь в удивленном возгласе от столь яростной алой детали на ее ногах. Губы выгнулись от догадки, и небольшая усмешка, такая добрая и такая интимная, ибо только он понимал сегодняшнее появление красных туфель на ее ногах, все же сорвалась с его уст.

Он был виновен, впрочем, это и так стало причиной его перманентного состояния, которое он ощущал, стоило ему лишь открыть глаза утром. И сегодня – особенно, ощущая себя не иначе как собакой на сене – что скорее всего возомнила о нем Кывылджим. И столь вызывающая деталь ее гардероба за свою хозяйку кричала о том, с чем ему предстоит столкнуться: едва ли она неосознанно выбрала цвет крови, которую собиралась пролить.

Кывылджим развернулась, вызванная из своего созерцания какой-то непристойной тирадой Озана, но ее устремленный только лишь на сержанта взгляд, не поймал Омера, наблюдающего за ней и в эту минуту застывшего с надеждой. Женщина снова развернулась в окно, что-то пристально рассматривая внизу, и Омеру не осталось ничего больше делать, как продолжить свое наблюдение с глупой улыбкой, которая играла на его лице, как только он снова сегодня ее увидел.

- Чинар, ты не знаешь, куда подевался Хакан? Я пол-утра потратил на его поиски, чтобы передать ему данные, о которых он просил, но он вне зоны доступа.

Умут влетел в кабинет, указанный в сообщении на всех порах, сливаясь в своем порыве с рвущегося из окна приличного по низкой температуре ветра, и тут же остановился как вкопанный, изумленно издав слабый выкрик «ого» с раскрытым ртом.Перенос брифинга в новый зал был явно серьезным делом, поскольку антураж, который встретил его внутри столь явственно кричал о начальственном отношении, что даже его, эксперта, за много лет своей работы, изучившего почти все кабинеты Дворца правосудия, поверг в невольное восхищение.

Широкий экран, который ему еще предстояло подключить к своему ноутбуку, был закреплен по центру на шарнирном кронштейне. Вокруг него, образовав кольцо, расположились столы представительского класса, судя по внешнему облику – из высококачественным материалов, с широкими мягкими синими креслами. На них уже расположились Орхан и Озан, раскинув руки на мягких подлокотниках со всей вальяжностью, воображая, судя по их виду, себя особенно значимыми людьми.

Позади двух кресел, что пока оставались пустыми, но перед одним из них уже красовались несколько папок, очевидно, с документами, развевались под ударной сквозной волной и поднимались в горизонталь красные полотна флагов Турции, а на стене, в позолоченной раме, портрет президента наблюдал с живым почти взором за присутствующими.

Весь вид этого кабинета так разительно отличался от обычной черной толстовки, которую он впопыхах утром напялил на себя вместе с мешковатыми штанами, решив, что поло приносят ему лишь неудачи. И Умут как-то нелепо оглядываясь по сторонам, выбрал кресло, спиной к выходу. Он расположил на столе ноутбук и теперь сновал глазами в поисках необходимых ему пультов или хотя бы проводов, чтобы подключиться к главному экрану.

- У нас что, заседание Верховного суда? - удивился Умут. – Честно говоря, я как-то привык к другим помещениям. К чему такое великолепие?

- Всего лишь, дело Цветочника, - прикололся Чинар. Он уже протянул ему руку для приветствия и вместе с ним оглядывался глазами по залу, отмечая даже дорогостоящие микрофоны, установленные перед главными креслами. – Нет, если серьезно, дело взято под особый контроль руководства. Так что, Умут, держись, но оплошать мы не имеем право. А Хакан на задании – вылеживает незаконное казино в районе Бебека, поэтому телефон выключен.

- Стоило сказать мне это до начала расследования. Я бы подумал, как улизнуть из этого дела, - пробормотал эксперт по цифровой экспертизе.

Он не спеша проследовал к двум тумбам возле окна, аккуратно открывая их дверцы, и облегченно вздохнул, увидев множество коробок с различным техническим содержимым внутри. Среди довольно безобразно накиданных в кучу проводов он выбрал необходимые и, проследовав к своему месту, принялся за настройку, искоса поглядывая на женщину, которая сегодня не ответила ему ни одним словом – лишь кивнула в ответ.

Кывылджим остановилась возле окна, медленно обводя глазами помещение, и всех, кто уже находился внутри. Роскошества кабинета ее раздражали, и дело было вовсе не в сегодняшнем запале, с шашкой которого она с самого утра махала в неистовстве. Она никогда не понимала, зачем нужны все эти дубовые регалии, когда основное действо куда лучше было бы направить на утоление потребностей сотрудников, выполняющих свою работу – прибавка жалования за часы, проведенные в ночную смену полицейским, премиальные системы kpi с более четкими критериями оценок, и любое удобство, от которого зависела работоспособность членов ее, к примеру, команды.

С неодобрением она посмотрела на Озана, до сих пор отпускающего слишком неуместные, по ее мнению, шуточки, о своей супруге. И подумала, что вместо этих мягких кресел, которые, очевидно, что стоили немалого состояния, они могли бы выделить социальную помощь молодой семье на развлекательные мероприятия. Продуктивность молодого мужчины, которому жена перестала бы основательно выносить мозги на серебряной ложечке, увеличилась, а супруга смогла бы удовлетворенно встречать его по вечерам, не задавая лишних вопросов.

Она вообще, в последнее время слишком много задумывалась не о делах, даже находясь в их непосредственной близости. Окружающее пространство вокруг нее менялось с какой-то странной скоростью, ровно как и ее личное восприятие проблем берущего в кольцо мира. В иной раз, она бы лишь желчно фыркнула в сторону незадачливого офицера, а может, даже и сделала ему прилюдный выговор. А теперь несуразность помпезной обстановки и потертостей, что она заметила на его форме, раззадорила ее материнские чувства ничуть не меньше, чем чувство справедливости начальника. Это становилось новой привычкой – видеть мир не черным и белым, а разным - красочной палитрой от нюдовых тонов до аляпистости неоновых красок.

Зябкость вернула ее в реальность кабинета. В шею женщине, которая сейчас посматривала, как настраивают свои лэптопы Умут и Лейла, ударил бурный порыв ноябрьского ветра, и Кывылджим, поежившись, оглянулась в сторону открытого настежь окна. Она снова перевела взгляд на присутствующих, но никого, похоже, не волновала температура внутри помещения, наоборот, звуки, доносившиеся с улицы: колокольчик тележки Атаман бея звенел уже пару минут не переставая, создавали невидимый, но такой приятный фон живости, а не бюрократизма или трагизма, с которым сегодня им предстояло столкнуться.

Колокольчик призывно звякнул еще раз, прорываясь даже сквозь металлический грохот трамвая, с некоторой леностью открывшего двери пассажиром, и Кывылджим слегка собрала морщинки возле глаз, улыбаясь этому звуку. Видимо, торговля Атаман бея шла на ура, а может побледневшее лицо Кывылджим и оледенелые пальцы захотели, чтобы утро началось по-прежнему, и звон золотого колокольчика, подвешенного под разноцветным тентом с оборванным краем, вызвал определенный мужчина. Она даже поближе подошла к подоконнику, устремив глаза вниз, в надежде разглядеть кто же совершает заказ у усатого старика, чьи редеющие волосы были показателем возраста лишь на голове, усы же оставались в полном черноволосом здравии.

К ее сожалению, возле Атамана стоял какой-то незнакомый ей мужчина, и веселый колокольчик приветствовал его заказ, а пожилой мужчина яростно что-то накладывал в бумажный пакет, ногой отпихивая своего кошачьего друга. Рев мотоциклов, которые гурьбой – их было не меньше шести штук, прокатился по Абиде-и Хюрриет, и исчез настолько же быстро, насколько пролетели их пары колес по широкому проспекту, унося с собой вспыхнувшее замирание сердца женщины.

Окажись Омер сейчас здесь с пакетом пропитанным маслом, она, может быть, позволила себе даже немного сбавить утренние обороты. И пока ее метания из стороны в сторону: от оправдывания профессора в лучших традициях влюбленной души до пламенной злости в незыблемых канонах мстительной фурии спорили внутри нее друг с другом, новый звук шелеста шин уже образовался внизу здания прокуратуры.

Два белых фургона, а затем и два черных подкатили прямо к тротуару, обдав Атаман бея клубами выхлопных газов. Дверь одного из них отъехала в сторону и два человека - один из них с микрофоном, а другой с камерой на плече, выпрыгнули из нутра затонированного автомобиля, занимая выжидательную позицию напротив монументальных и всем известных мраморных колонн.Кывылджим надула губы и выпустила воздух. Журналисты, как стая птиц на раскрошенный хлеб, уже прибывали к ступеням Дворца, а ее ожидало очередное испытание с этой неуемной толпой вопрошающих людей. И худшее во всем этом было то, что она не могла себе позволить попросить помощи у профессора, теперь и вовсе, оказавшись в этом помещении и с особой злорадной робостью предвкушая встречу, растерявшись от того, как ей нужно было себя вести.

Новый поток воздуха окатил ее распущенные пряди будто феном в восхвалительной рекламе прибора, и пробрался глубоко под рубашку, вызывая множество поднятых кверху волосков. Она, еще раз, посмотрев вниз и не обнаружив так ожидаемого ею человека ни среди каменных плит тротуара, ни возле старика-торговца, схватилась рукой за пластиковую ручку, в намерении закрыть створку окна. И снова, как и в случае противницы двери, ручка оказалась тверда как скала, сопротивляясь ее приказу.

- Может, попробую я?

Бархатный размеренный голос, так напоминающий бегущую в глубь синевы мелкую гальку, захваченная пенистой волной моря, пробежался в акустическом пространстве Кывылджим. Рука остановилась на белой ручке, до того сжав материал, что он мгновенно нагрелся, и ладонь грозилась съехать вниз – потная и липкая от влаги.

Профессор.

Кывылджим напрягла мышцы шеи, предоставляя подошедшему Омеру увидеть, как тонкой линией на ней обозначились нити, и гордо вскинула подбородок, не оборачиваясь. А значит – не давая себе слабину, потому как в эту минуту, ее тело покинула уверенность, оставляя жечь в сонной артерии клокотавшую кровь.

Спина на секунду ощутила теплое прикосновение его груди, когда Омер придвинулся ближе, кажется, не заботясь о том, что позади них уже посмеивались Чинар и Умут, а Озан и Орхан перешли на громкоголосое обсуждения вечерних промахов любимой футбольной команды. Тело мгновенно отозвалось на присутствие мужчины, и Кывылджим вздрогнула одновременно с профессором, когда его подбородок уперся в ее макушку, а парочка волос, поднятых сквозняком, по привычке зацепилась за мужскую растительность.

Большие сильные пальцы, чуть смуглые, хотя и без загара, легли на ее руку, и с нажимом направили пластиковую раму в сторону улицы, отгораживая их от грохочущего шума Стамбульского дня, где Атаман бей заливисто смеялся, где тягучий и громкий гудок автобуса смешался с пронесшейся машиной, в которой тяжелые биты отразились на дребезжащих окнах, где в сирене патрульной машины утонула детская мольба о том самом коте, который никак не хотел быть поглаженным.

Рама легла в пазы, металлический крепеж вернулся в прежнее место, а стена тишины образовалась не только между улицей и ними, но и безмолвно отгородила их, замерзших и покрытых цыпками, от остальных присутствующих в зале.

- Позволишь?

Теплое дыхание прощекотало напрягшуюся шею, и рука Кывылджим, все еще не оборачивающейся к мужчине, соскользнула с ручки, предоставляя ему возможность совершить последний хлопок и, теперь уже полностью, обеспечить звуковую завесу в помещении.

- Добрый день, Кывылджим.

Скорее всего, это прозвучало издевательски. Или ему так послышалось в собственных словах, и следом в его зрительном пространстве перед ним возникло полыхающее огнем ярости лицо Кывылджим с ее несносными глазами, в которых отразился весь приговор его клоуновскому джентльменству. Она развернулась к профессору настолько быстро, что он вряд ли бы успел убрать пальцы от крючка ручки, а потому так и остался – с вытянутой рукой, на которую легли ее легкомысленные пряди сегодня излишне скрупулёзно завитых локонов. Кожа стала гусиной, и Омер слабо сдержался от следующего жеста – он опустил глаза на губы госпожи прокурора и провел языком по собственным, вспоминая вчерашний вкус.

- Добрый день, Омер, - с вызовом, достойным уважения, произнесла Кывылджим, явно подготовленная к борьбе.

Ее насмешливый ошарашенный взгляд, стоящий ей, по меньшей мере, буянившего внутри с бешеной скоростью сердца, проходящийся по его несвежему виду, вкупе с озорными искринками в чарующих глазах, осознавая свое сегодня хотя бы внешнее превосходство, проехался по нему катком, впечатывая его нетрезвость в дубовые панели, которыми было отделано помещение.

Женщина отодвинулась от него не несколько сантиметров, исподволь наблюдая, как в кабинет вплывает Ниляй и Джемаль, рассыпающийся как драгоценными камнями своими шутками перед племянницей профессора. И тут же почувствовала ничем не перебиваемый запах его вчерашнего времяпрепровождения. Он проник в ее нос так небрежно, но так победно и так триумфально, что Кывылджим вместе того, чтобы и дальше продолжать сжигать несносного мужчину вулканическими глазами, вдруг, почивая на лаврах своего выигрыша, так искренне рассмеялась, что тут же, в смущении, прислонила ладонь к своему рту, не давая смеху и дальше разряжать накаленное между ними расстояние.

- Вечер прошел плодотворно? – только и смогла выговорить она, опуская глаза вниз и тут же поднимая их обратно, пока ее губы с тщетностью пытались справиться с улыбкой.

Руку Омер опустил вдоль тела, чувствуя, как покалывание затекших тканей побежали иголочками по коже. И тут же залюбовался ее ликующим видом, даже если он весь говорил о том, как она торжествует над его состоянием, оценивая результаты ее личной над ним победы. Амбре алкоголя без его вмешательства только что поведало ей о том, как плохо Омер спал вчерашнюю ночь, переваривая все, что произошло между ними: от душевных откровений, до признаний их тел, которым он до последнего пытался управлять.

Профессор приподнял уголок губ. На его взгляд, не было ничего прекрасней, чем любоваться, как эта женщина сладостно смакует торжество своего выигрыша, понимая, что напился он вчера именно из-за нее.

- Вечер прошел. И этого достаточно, Кывылджим, - ответил он, слабо усмехаясь. Он исследовал ее лицо, пытаясь прочесть внутреннее состояние, но вчерашний вечер сделал все, чтобы отобрать у него эту возможность. – Как ты?

- В отличие от тебя, готова работать, - язвительно бросила она ему, отчетливо выговаривая следующее слово: – НЕСВОБОДНА, потому что Цветочник еще не за решеткой, а на стол главного прокурора не лег отчет о проделанной работе вместе с вынесенным приговором.

- Кывылджим...

Омер выдавил из себя косую улыбку прежде, чем это сделала женщина, услышав прямое обвинительное заключение в своей адрес, и покосился на всех, кто сзади пристально буравил их глазами – не меньше шести пар глаза, ожидающих начала встречи, либо скандального продолжения. Сегодняшний брифинг начинался просто великолепно, если что учесть, что голова профессора гудела так, будто кто-то надел на него алюминиевую кастрюлю, и стучал половником сверху. Да еще и щедро сыпал перец жестких воспоминаний, только что пронесшихся в кофейне с Ниляй.

Потребность хоть как-то исправить злополучную ситуацию и снизить колкость накала между ними, была важной. Но еще более ключевой задачей сейчас становилась необходимость собрать все известные факты воедино. Он уже плавился от сверлящего его взгляда друга, который давно продублировал свои результаты на экране, и осознавал, что их вынужденное уединение возле окна скоро станет объектом острых шуток, особенно из уст старшего комиссара.

Он вытянул руку, слегка подхватывая Кывылджим под локоть, отчего та вздернулась так стремительно, что вырванная из его рук конечность с ускорением влепилась в стену под окном, заставив ее скорчиться от мгновенной боли.

Не нужны ей сегодня были его утешительные спокойственные методы! Черта с два. Она не собиралась принимать их в его исполнении. Впереди стояла задача, и она с его помощью, или же сама по себе, обязана была с ней справиться, делая все, чтобы человек, возомнивший себя миссией понес справедливое наказание. И плевать ей было на эти дурацкие булочки, запах которых она почувствовала в последний момент, и в эту минуту завороженно смотрела, как Ниляй раскладывает на столе перед всеми несколько аппетитных буреков, хлопая по рукам Орхана, который уже вовсю потянулся к принесенному ими угощению.

Кажется, в ее глазах появилась какая-то пелена. Потому что свет, который только что зажег над ними Джемаль, нажимающий на все подряд выключатели возле двери, расплылся в обидчивой и так непохожей на нее, влажности, превращаясь в размытые световые блики. Она сделала еще шаг от профессора назад, нацепляя на себя вынужденную, как маска, улыбку.

- Кывылджим, - в пол шёпота начал он, обращаясь только к ней, осознавая, что выглядит слишком нелепо в глазах их обоих, - давай попробуем сосредоточиться на работе.

Пелена немного помешала, а потому брошенный в его сторону неоднозначный взгляд – то ли инквизиторский, то ли жалостливый, смешался с ее ходящими от разнообразности чувств губами. Эти флюиды напряжения, доходящие до писклявого крика, что на самом деле, исходил от экрана в центре, делали свое пакостное дело – они вызывали в ней сопротивление человеку, вызвавшему ее деформацию. Такой, какой она стала – беспомощной в своих чувствах, как только что родившийся котенок.

Заряд взорвался внутри от одного только обозначенного им слова и его неровного движения.

Ей сейчас не показалось, или профессор решил будто бы заново обозначить свою позицию так, словно она вчера показалась ему достаточно глупой, и он продолжил разжевывать ей информацию как малому ребенку?!

- Разве есть еще какие-то другие темы между нами, Омер? - мстительно бросила ему она, ничуть не понижая градус своего голоса - Именно это я и собираюсь сделать!

В ее словах сквозило, что еще хуже – клокотало, истинное отношение и она ничего не могла с этим поделать. И ужас состоял в том, что мужчина напротив, который застыл в вынужденном жесте протянутых к ней рук, все прекрасно понимал. Больше всего в этот момент она ненавидела психологию и Зигмунда Фрейда, однажды ставшего его прародителем. Психологов, которые так ловко умели подбирать ключи, нужно было ликвидировать еще в зачатке.

Кывылджим вдруг с напором выкинула ладонь в сторону профессора, проходясь по его подвешенным рукам в ее сторону, и улыбнулась присутствующим так, словно она была самым радушным человеком на этой планете. Если это не касалось мужчины, брови которого в эту секунду взлетели вверх и тут же опустились назад, оставляя его в замешательстве. И Кывылджим различила даже тяжелый выдох Омера, отозвавшийся в ее спине вытянутой горделивой осанкой.

- Итак, всем доброе утро!

Боевой походкой Кывылджим достигла занятого прежде места – во главе стола и впереди флагов, кивнув Лейле. Та уже открыла свой ноутбук и приготовилась фиксировать весь протокол совещания, из-под темных густых ресниц рассматривая незадачливый всклокоченный вид профессора. Он продолжал стоять возле окна, которое только что закрыл в таком разобранном состоянии, что девушка негромко, почти незаметно рассмеялась, моментально покрываясь румянцем, и усиленно принялась стучать по клавиатуре что-нибудь, не привлекая к своим выводам большого внимания. Начальница упорно делала вид, что не замечает этого человека. И до того с натугой облокачивалась на край представительского стола, что тонкие длинные пальцы ее приобретали неестественный белесый оттенок, а взгляд был так целенаправленно направлен в сторону остальных участников оперативной группы, что еще немного, и Кывылджим рисковала свернуть себе шею.

Может быть, Лейле прямо сейчас стоило поставить перед всеми армуды с зеленым крепким чаем, потому как профессор и госпожа прокурор сегодня явно боролись друг с другом, Ниляй снова оценивала ее строгий, но весьма созидательный деловой образ, Умут, кажется, был погружен в свои меланхоличные мысли, а комиссар полиции, отчего-то выглядел чуть более рассержен, чем обычно. Чинар, который откровенно, уже в который раз, строил ей глазки, и сегодня продолжал заниматься вовсе не делом, а проходился вдоль и поперек выреза на ее блузке, в которой она осталась после того, как разместила пиджак на спинке стула. Что и говорить о двух остальных молодых людях – их обсуждение матча прервались приветствием начальницы так внезапно, что заметно было каждому – не слишком-то их впечатляет будущие несколько часов провести составляя улики воедино против того, кто до сих пор оставался неуловим.

Лейла даже на секунду почувствовала себя чуть более возвышенной среди всех этих людей, занятых внутренними проблемами, тогда, как она была готова вступить в бой с этим подонком еще с половины восьмого утра, после выговора от Кывылджим ханым, и опасаясь снижения своих качественных показателей рабочей деятельности. В конечном итоге, у нее не было богатых родителей, какой-либо протекции, и жизнь учила ее тому, что многим здесь было недоступно – покорность значила ничуть не меньше, чем проницательность ума.

- Лейла, - голос Кывылджим оторвал девушку от созерцания присутствующих. – Я попрошу тебя раздать распечатанные результаты отчетов судмедэксперта, криминалистов по цифровой и криминологической экспертизе.

Девушка согласно кивнула, и тут же подскочила с места, хватаясь за стопку листов, которые до этого разместила перед собой в точном количестве экземпляров, необходимом каждому. Цокая как хорошая ездовая лошадь на своих черных шпильках, она по очереди принялась раздавать листы с печатным текстом каждому, кто уже занял свое место и остановилась только возле профессора. Он до сих пор подпирал спиною подоконник, гипнотизируя взглядом Кывылджим, и стоял с таким отрешенным видом, что сперва не заметил протянутых ему листов.

- Омер бей.., - начала Лейла. – это отчеты специалистов.

- Ммм?

- Отчеты, Омер бей, - еще раз напомнила ему девушка, протягивая бумаги.

- Омер, дружище, - вмешался заливистый голос Джемаля. Он сидел с закинутой ногой на ногу, отодвинувшись от стола на приличное расстояния и со смехотцой во взгляде поглядывал на своего коллегу. – Вечер был бурный, но мы здесь все как будто бы торопимся обезвредить этого типа, поэтому, будь так добр, забери эти бумажки из рук малышки и сосредоточься на деле.

Голос комиссара вернул профессора в реальность. Он, все еще продолжая изучать Кывылджим глазами, принял документы, не удосуживая их взглядом, и уселся на ближайший к нему стул, запуская руки в волосы. Где-то вдалеке его внутренних размышлений кашлянул Умут. Тем призывным позывным знаком, который давно был знаком Омеру, и мужчина оторвал взгляд от прочерченной на столе царапины каким-то острым предметом, обращая свой взор на друга. Эксперт уже подавал ему знаки вытаращенными глазами, слегка скашивая их в сторону сначала госпожи прокурора, а после вниз – на предоставленные Лейлой бумаги. Взгляд был определенно требовательным и Омер слабо улыбнулся и кивнул Умуту, в надежде, что этого будет достаточно.

Мимолетный виноватый взор снова скользнул по Кывылджим, старательно отводящей от него глаза, но, законы тела, которые он знал вдоль и поперек, вынудили его усмехнуться ее поведению. Прямая словно металлический шест спина, сведенные брови, прищуренный взгляд, и алые пятна под рубашкой. Она была обижена, она метала в него огненные шары, она пыталась сосредоточиться на расследовании, и она...была влюблена. Как и он сам. И эти старательные взгляды от его взъерошенного вида в противоположную сторону, как нельзя более подчеркивали их общую «несвободу» среди всех, кто сейчас находился среди них.

А может, ему недоставало той самой уверенности, что читалась в глазах главного прокурора, и тогда слова Кывылджим о неважном для нее статусе их отношений не остались бы таковыми?

Вероятность того, что тоже был обижен, он как-то упустил, удрученный собственными словами не меньше женщины. Но где-то внутри жила в нем червоточинка задетого мужского достоинства, что поправ так легко и непринужденно, Кывылджим окатила его ушатом ледяной взвеси.

Омер попытался обратится к бумагам, возлагая на них сегодня чуть больше чаяния, чем на благоволительное отношение к нему женщины.

Завершив просьбу Кывылджим ханым, Лейла вернулась на место и ее руки снова легли на клавиатуру, готовые по первому зову начать стремительную скорость печати необходимых рассуждений. Остальные уткнулись в предоставленные ей буквы, проходясь по сделанным экспертами выводам, и в тишине, внезапно возникшей в помещении, кажется были слышны даже утробные звуки некоторых присутствующих, доносящиеся из желудка.

Окно в кабинете, закрытое Омером, отодвинуло от них всевозможные запахи и шумы улицы, а потому внутри стало ощутимо душно. И буреки, заботливо размещенные Ниляй прямо по центру стола, так и распространяли свой стойкий запах, который оседал и въедался в волосы каждого присутствующего сейчас в кабинете.

- Джемаль, - начала Кыввылджим, сосредотачиваясь только на циничных голубых глазах, раздраженно поведя плечами под сверлящим взглядом профессора с левого от себя края. – Что удалось выяснить у девушки, которая обнаружила тело?

- Ничего особенного, Королева. Мы опросили ее день в день, и еще вчера вызывали в участок, чтобы первые эмоции улеглись. Она была прилично напугана. Как я уже говорил на месте, она заметила открытый витраж с улицы и поднялась, чтобы проверить. Это было в два часа дня. Народу в комплексе уже было полным-полно. Но, никому и в голову не могло прийти, что в башне такой сюрпризец. Ее отпечатки мы, естественно, сняли. Они повторяются на ключе, перилах и кое-где на стенах. В целом, по камерам – все в точности, как она рассказывает.

- А что с посетителями, с работниками? Чинар? Кто дежурил, удалось узнать что-то новое?

- Судя по заключению судмедэксперта, смерть наступила около полуночи, - отрапортовал молодой мужчина, с плотным масляным взглядом в сторону секретаря брифинга. – Мы с ребятами опросили всех, кто был на дежурстве, а это: четыре охранника – один на входной группе, двое в самом дворце, и один – на обходе территории. Они заступили на дежурство с восьми вечера. Никаких посторонних шорохов не слышали, но, конечно, заглянуть в башню никто не догадался. Уборщики ушли в десять вечера – это пять человек, среди которых три женщины и два афроамериканца. В башне уборка производится два раза в неделю, по графику, так как она не открыта для посещений. В день убийства по графику уборки не было. Были еще мусорщики. По камерам видно, как приехал мусоровоз, выгрузил основные баки, а после двое нами опрошенных отправились по комплексу – там два контейнера чуть дальше башни...

- Один их них попал на камеру, - перебил Чинара Умут. – Смотрите.

Мужчина схватился за беспроводную мышку, и в пару нажатий на клавиатуре вызвал контекстное меню, отчего экран в центре стола, образующий почти правильной формы овал, взорвался ядовитым голубым светом все с той же умильной заставкой кота, которая каждый раз, впрочем, как и сегодня вызывала смешки команды Джемаля. Озан и Орхан снова ткнули друг друга локтями, и сдержанно усмехнулись, отчего поймали нелицеприятный взгляд шефа, который и сам мало как сдерживался, сжимая губы от прорывающегося смешка. Юмор был частью Джемаля, и, он учил этому своих сотрудников – естественной защитой от ежедневной рутины, часов дежурства и вероятными нелицеприятными вещами, являющиеся частью их важной, но столь незаметной работы.

Не заметить их насмешек было невозможно, но Умут не стал обращать на это никакого внимания. Гораздо больше его сейчас волновало то, с какой информацией он пришел сюда сегодня, а еще больше его подспудное желание вообще уйти из лаборатории на частную практику и не видеть ни Нурсему, ни ее пафосного, напыщенного каким-то невероятно изысканными речами, жениха. В целом, он был доволен, что сегодня криминалистки здесь не было, и он мог зафиксироваться на расследовании, пусть и погруженный в свои размышления.

Внимание всех за столом – даже Ниляй тщательно, с раскрытым немного ртом, - устремилось к большому экрану, на котором Умут вывел не слишком четкий кадр с уличной камеры наблюдения. В нижнем правом углу стояло время: 23.30, и на рыхлом движении еле ползущих двух тел возле башни Долмабахче , все находящиеся специалисты заметили двух людей – оба склонились вниз, будто бы рассматривая что-либо на асфальте. Один из них был в форме мусорщика, другой – в какой-то необъятной толстовке с натянутым капюшоном, делающими его похожим на шарик на ножках. Камера была статичной, а потому движение кадра, которое Умут поставил воспроизводиться на замедленной скорости, еле передвигалось, вместе с людьми как если бы они все здесь хотели задержать это мгновение, в котором девушка была еще жива. Мусорщик шел прямо, к контейнерам, край которых виднелся возле башни, но полностью не попадал в объектив устройства. Другой мужчина, а в том, что это был мужчина, сомневаться не приходилось, ибо его долговязая высокая фигура и широкие плечи явно говорили об этом, двигался куда более осторожно, в обтягивающих джинсах, но направлялся он в противоположную сторону от башни. Оба встретились где-то на уровне входа, и размянувшись, не обращая никакого внимания друг на друга, разошлись в стороны.

Умут прокрутил изображение чуть дальше. Мусорщик вплотную приблизился к бакам, а второй и вовсе скрылся из поля камеры, судя до траектории его движения, направляясь к самому зданию комплекса, что на первый взгляд вызывало вопросы – в такой час музейный комплекс уже был закрыт. Оставшийся в поле сьемки камеры муниципальный работник, схватившись за бак, еще спустя несколько минут и сам пропал с основной картинки, и на этом Умут остановил изображение, откидываясь на мягкую спинку и скрещивая руки в районе груди.

- Я сверил двух рабочих, которые выходили из мусоровоза. Это все тот же парень, тогда как второй сначала пошел с ним, а потом вернулся обратно в машину.

Он снова привел в движении экран и теперь, подвинув основное изображение, образовал дополнительный прямоугольник. На нем была виден въезд на парковку, который был знаком и Кывылджим, и Омеру и они, больше на наитию, чем по внутреннему разрешению, мгновенно переглянулись, и тут же вернули глаза к экрану, опасаясь вспыхнувших у обоих щек. Ведь одновременно вспомнили и то, как профессор приметил знаки в вишневом ситроене госпожи прокурора, раскрывшие ее скрытые увлечения. И то, как женщина вполне для себя обоснованно, а может в силу того, кем стал для нее профессор на интуитивном уровне, выбрала сесть в его вольво, под сжигающим как черный столб огня и дыма, взглядом Аяза на парковке из-за лобового стекла.

Кывылджим инстинктивно отдернула ворот белой рубашки, раздвигая и расстегивая вторую пуговицу, чувствовала, как горячий змей вовсю разливается по ее ключицам и шее. В помещении становилось душно, несмотря на его размеры. Но закрытые жалюзи, кроме окна, которое она безуспешно пыталась затворить до этого, поглощали весь солнечный свет такого нежного ноябрьского погожего дня за окном, а наличие стольких мужчин, каждый из которых думал и потел одновременно, не позволит ей скоро сделать полноценный вздох в этом пространстве.

Ворот поддался, а совет профессора из той самой башни, что они наблюдали на огромном мониторе, вспыхнул искрой, как будто въевшись глубоко в подсознание. Только вот Кывылджим была обращена не к окну и рассмотреть горизонт любимого города, день которого набирал обороты под настойчивым, но уже не таким теплым солнцем, она не могла.

Впереди нее маячила лишь неприкрытая Умутум дверца комода, да раздражающий прогорклым светом экран. Точку для концентрации выбрать было сложным, и она немного кашлянула в пространство, скрадывая свой позыв в кулак руки, и вновь попыталась сосредоточиться на экране, по которому уже ползло следующее изображение как пленка старого черно-белого кино.

Мусоровоз подъехал к бакам, расположенным в правом углу парковки, напротив стеклянного здания информационного бюро и остановился, выпуская наружу двух работников в форме. Лица их с точностью посмотрели в камеру наблюдения так, будто они знали, что им будет необходимо запомниться – прямым и четким, почти отработанным годами на службе взглядом. Они привычным движением подбежали к бакам, расположенными у задней части машины, и принялись за свою работу с большим проворством.

Движение снова приостановилось Умутом, и он вновь взял слово:

- Все четко, Кывылджим ханым, - сказа он, обращаясь в ее сторону с недоуменным видом. Женщина выглядела чуть более напряженной, чем была обычно, а на ее виске выступила небольшая капля. – Эти ребята погрузили контейнеры в бак, затем направились в сторону башни. Один ушел выкатывать остальные два контейнера. Но, поскольку камеры на башне не установлена на задней части, то, второй мусорщик появляется снова уже на этой камере с контейнерами, и завершает свою работу, после чего мусоровоз уезжает. Что касается того человека в капюшоне, он очень хорошо закрывал свое лицо, мой Эйнштейн не смог обнаружить никаких совпадений.

- Мы показали работникам фотографию, которую сделал Умут, - встрял в его доклад Чинар. – Никто не распознал в нем никого из персонала.

- Одно мне не очень ясно, - снова начал Умут, - каким образом костюмная ткань, фрагменты которой обнаружила Шах...Нурсема...госпожа Нурсема, может сочетаться с этим человеком в толстовке. Судя по тому, что госпожа Шахин предоставила в своем отчете, - Умут перевел взгляд на бумаги с печатью лаборатории. – Там явная репсовая ткань, а здесь – скорее не чистый материал. Но, возможно, камера искажает. И черно-белое изображение, которое я попытался перевести в цветное, могло так же неправильно отобразить цвета. Цвет волокон не совпадает с цветом толстовки на этом мужчине.

- Мистика какая-то, - протянула Ниляй.

Молодая женщина настолько серьезно и пристально вглядывалась сейчас в экран перед собой, задумчиво пожевывая бурек, который, в отличие от всех остальных, она расположила на тарелке перед собой, что глаза у нее приобрели какой-то одержимый оттенок, отражающийся в ее карих глазах почти кошачьими зрачками. Неотрывно следя за картинкой, она даже не замечала, как насмешливая Лейла проходилась по ее малиновому бархатному пиджаку, не без коварства оценивая сегодняшний гораздо более приземленный макияж и разнеженный и менее воинственный вид. Девушка снова отломила кусочек аппетитной булочки, протягивая попутно руку за бутылкой воды, которую перед всеми перед началом брифа поставил Орхан, и еще больше сузила глаза, чувствуя, как взгляд дяди на нее стал более внимательным.

Что-то внутри нее слабо кольнуло, когда Умут расположил два изображения рядом, и люди на них неспеша снова начали свое движение, и девушка остановила жевательные движения, чтобы дать своим глазам увидеть мелькнувшую в ней мысль. Люди двигались, по-прежнему, по своим траекториям, но разница между двумя картинками была колоссальной.

– Погодите...Умут, - вдруг вскрикнула она, срывая, кажется, джек пот, не иначе. Она даже подскочила на месте, оставляя кусочек не отправленной булочки на столе, и вся наклонилась к экрану. - Ну-ка, давай-ка еще раз прокрути изображение с той камеры, где их двое. Ну вот, глядите-ка! Эти оба человека, и мусорщик, и тот, что в капюшоне не поднимают головы от асфальта. Вам не кажется это странным? Этот парень, который на мусоровозе, только что так открыто смотрел в сторону камеры, а тут как будто скрывается от нее. Неужели настолько сосредоточен на своей работе, а, дядя?

Ниляй сказала последнее обращение в таком запале, переходя границы субординации, что все присутствующих махом повернулись в ее сторону, и она, не чувствуя никакого смятения, а наоборот, подбоченившись, судя по всему, от гордости родственной связи, повела малиновыми плечами словно маятником.

- Ты права, Ниляй, - с улыбкой отозвался Омер. – Умут, сделай-ка вот что: сравни кадры с остановки, где мы последний раз видели Гюнай, нет ли какого-либо там муниципального работника? Возможно, это наша зацепка.

- Браво, госпожа Унал, - Джемаль несколько раз похлопал в ладоши, все с тем же вальяжным видом облокачиваясь на спинку. – Зоркость в крови у вашей фамилии, не так ли, Омер?

- Все верно, Джемаль. Вам не кажется, что в здесь душно? Никто не против, если я приоткрою окно?

Кывылджим оцепенела. Омер же, будто бы в подтверждение своих слов, и так умело выгораживая госпожу прокурора, но даже не поведя ни единым взглядом в ее сторону, в точности таким же жестом, как до этого сделала молчащая до этой минуты Кывылджим, немного отодвинул ворот своей и без того, как будто бы слишком застиранной футболки. Белое изделие, как бледное пятно, растянутое на горловине, оголило начало его грудной клетки и все присутствующим женщинам внутри помещения стало заметны темные волоски на его теле. А Омер, лишь одним обеспокоенным взглядом в сторону Кывылджим, дождавшись, пока кивнут его словам остальные, встал в сторону окна и вернул ему распахнутое положение.

Порыв прохлады ворвался внутрь вместе со обычными звуками города. Тут же завизжали шины, какие-то несколько голосов разразились нецензурной лексикой, открылись двери автобуса, а вместе с ними звякнул и колокольчик тележки Атаман бея, одновременно с призывом к обеденному азану. Гул голосов и ароматов – прелой листвы, немного уличных абразивов, которыми пользовались в поливомоечных машинах, печных изделий и, как водится, выхлопных газов, вместе с вздохами каждого проник внутрь.

Дышать стало легче, и Кывылджим глубоко вздохнула, вбирая в себя принесенный запах. Стул под ней никак не хотел стоять ровно, и она устраивалась на нем все то время, пока они сидели за столом, особенно подгорая как на лопате, которую отправили в печь, на его синем мягком основании сиденья. Свежесть принесла ей немного ясности, а вместе с ней пришло и другое чувство: опять забота этого чертового мужчина делали с ней невероятные вещи: она хотела злиться, бушевать, а все, что ей оставалось делать – лишь признательно кивнуть ему в ответ, опуская глаза в темное дерево стола перед ней, да исписанные листочки.

Глупости ради она отложила и тут же вернула несколько листов заученной ею еще ночью экспертизы, стараясь не смотреть в сторону профессора, и схватилась за ручку, то сжимая, то разжимая непослушные ей пальцы, а потом обратилась к Умуту.

- Как правильно заметили Ниляй и Омер, - она мельком приподняла уголок губы в сторону профессора и край глаз тоже пополз вверх, - Умут тебе нужно отследить возможных работников на записи камер возле Гюнай. Но в отчете, ты указал на другой автомобиль, без опознавательных номеров. Что ты имел в виду?

- А, то самое вольво, профессор, о котором я тебе говорил, - рассмеялся Джемаль. – Умут кинул мне фото по почте, и я сразу сказал, что ты не так прост, Омер Унал, как кажешься. Помните Ганнибала Лектора? Может у нас тот же случай, а, Королева? – Джемаль вдруг стал объектом семи пар глаз, в одну минуту окунувших его в петлю внимания. - Ладно, ладно, я шучу.

Он поднял руки вверх, как будто сам сдаваясь полиции и в веселом настроении, перевел недремлющие проницательные глаза на Омера. Но тот не повел ни одной частью своего тела, с теплой скромной улыбкой наблюдая, как Кывылджим, вся обратившаяся во внимание к экрану, на котором Умут снова руководил процессом, постепенно приходила к нормальному цвету лица. Яблочки щек женщины порозовели природным нежным светом, а глаза, до этой минуты отчаянно искавшие выход из душного помещения, вновь обрели прежнюю концентрацию, даже несмотря на то, что с прежним упорством не желали замечать Омера.

Ему было достаточно того, что ей стало лучше. Даже этот ублюдок мог подождать, когда Кывылджим становилось не по себе. И любые сигналы ее тела, которые он готов был исполнять, были лишь малой платой за то, что он вчера, борясь с самим собой, и проигрывая в этой схватке своему телу, выпалил ей в машине.

Решив, что возле окна ему будет гораздо удобнее, чем за этим величественным столом, что он отметил сразу при входе в кабинет, Омер облокотился на стену, подставляя спину ветру, который довольно ощутимо натыкался на его мышцы, заставляя его зябко играться ими. А может, сработала естественные функции защиты, которые выработались у него годами, проведенными с женой – она вечно мерзла в своих легкомысленных одеждах, а сквозной поток с завихрениями как раз оказался на пути Кывылджим и без того сейчас обернувшей руки вокруг плеч, и нервно теребящей пуговицу рубашки, которую до этого расстегнула. Этот сквозняк сейчас гулял между ними как незримый посредник – холодные струи с улицы обвивали ее шею, а от Омера исходило плотное тепло, словно от раскаленной плиты.

Госпожа прокурор неловко заерзала на стуле, боковым зрением ловя на себе продолжительный взгляд мужчины, и еще больше уставилась на экран, который крутил картинку, вся покрываясь испариной от такого неотрывного наблюдения.

- Вольво? – Кывылджим всмотрелась в экран. – Совсем как у господина Унала.

На экране с записью Умута нечеткое изображение отобразило выворачивающий с парковки автомобиль без номерных знаков в точности повторяющий модель профессора. Зеркальное здание, за которым началось движение, было все тем же, что и на видео с муниципальным транспортом, а за ним проглядывали белые взвеси, исходящие от воды пролива. На камере появилась Кывылджим, захлопнувшая дверь своего ситроена со звериной силой, а угольный вольво одновременно с этим скрылся за поворотом с парковки, минуя госпожу прокурора, не обратившую на него вообще никакого внимания.

Это был ее личный промах, вдруг осознала Кывылджим, осознавая цену своей ошибки – она швыряла гром и молнии из-за уличной стычки с Омером, тогда как могла вычислить потенциального убийцу.

Странное нелепое ощущение пробежавших по ее спине снизу вверх ледяных пальцев, которые остановились на горле, немного его сжимая (а может это была всего лишь иллюзия из-за морозного воздуха с улицы), вынудили Кывылджим впервые надолго задержаться на лице Омера. Он стоил, заслоняя собой и порывы холодного ветра и даже солнечные лучи, которые в это время года, не слишком прогревали землю, и его профиль весь выглядел каким-то осунувшимся. Он, кажется, до сих пор оставался под действием горячительных, либо страдал от жажды, но при этом не притрагивался к бутылке, а лишь прямо и почти горячо, так, что она ощущала это жжением своей кожей, всмотрелся в Кывылджим, не давая ей возможности снова увести взгляд в сторону. Взгляд был магнетическим, плотным и таким честным, что Кывылджим невольно поднесла руки к своим мочкам ушей, чувствуя, как они краснеют без ее ведома, делая вид, что поправляет рубиновые серьги.

- А я тебе, о чем, Королева. Этот скот играет с нашим профессор в угадайку – цветочек, машинку решил себе приобрести такую же, судя по выводам Нурсемы, еще и пиджачок клетчатый нацепил. Только не говори, Унал, что ты еще и в свадебных атрибутах ориентируешься, - обратился к Омеру Джемаль.

- Увы, - ответил Омер, поднимая плечи. – Свадебные принадлежности мне незнакомы. Орхан, Озан, вы проверил автомобильные салоны? Возможно, кто-то приобретал такой автомобиль недавно по программе трейд-ин. Модель не новая, но некоторые дилеры до сих продают ее.

- Вот, дядя, говорила я тебе – смени свою тарантаску, -встряла Ниляй.

- Это кадры с того момента, Ниляй, когда Омер и Кывылджим ханым, - отрезвил ее Умут, - уже были на парковке. Поэтому, уж извини, Джемаль, Ганнибал из него никудышный, если только он не умеет размножаться. Но эпизод, действительно странный. Машина после появления Кывылджим ханым без номеров, скрылась с парковки. При этом момент ее заезда не обозначен на камерах. Ни в этот день, ни днем ранее.

- Господин Унал, - вклинился Озан. Он встал со своего места, признавая превосходство мужчины, стоящего на ногах перед ним, и одернул форму строго по фигуре. – Мы проверили салоны, за последние два месяца никто не покупал и не продавал такой машины. Запросили официальную информацию с сайтов дилеров и маркетплейсов, но ответ тоже отрицателен. Очевидно, что машина приобретена ранее, но на ней нет никаких характерных знаков, чтобы мы могли хоть за что-то зацепиться.

- А владельцы? Владельцы, помимо меня? Вы получили данные от дорожной полиции?

- Да, список у Кывылджим ханым. В Стамбуле и пригородах, на самом деле, не так много таких автомобилей. Опросили всех тридцать человек, у большинства алиби, еще двое оказались уже в тюрьме, и еще трое - в командировке в Анкаре, в отпуске на Сардинии, и в горах Австрии. Как только они вернутся – мы их опросим.

- В Анкаре? – Кывылджим сместила брови друг к другу и посмотрела на оперативника. – Как зовут этого человека?

- Доктор Фуран Авджи, - быстро, как по команде, ответил уже вставший тут же Озан.

Имя из уст молодого офицера прозвучало словно выстрел – настолько громко и впечатляюще для Омера и Кывылджим, что, несмотря на уличные звуки, оба услышали только эти слова. Госпожа прокурор метнула взгляд в сторону профессора, тут же приведшего в движение свое тело, перенося вес вперед, и устремляя почти хищный, нацеленный взгляд на оперативника. Бисеринка пота, несмотря на царящую прохладу в помещении, скатилась по его скуле, смешавшись с очередным воем ноябрьского воздуха, который он недавно впустил внутрь. А Кывылджим снова понялась со стула и рваной походкой принялась мерить расстояние между окном, где стоял Омер и своим стулом.

Что-то в этой привычке профессору показалось слишком знакомым, отчего ее мельтешение внутри его бокового зрения снова рассосредоточило его внимание, и профессор от Озана перевел взгляд своих бурых, от мелькнувшей подсказки, глаз на госпожу прокурора. Казалось, два противоречивых ощущения накрывали их обоих, сплетаясь воедино – жгучее напряжение и примесь ледяного сосредоточения.

Кывылджим, наконец, замерла так резко, где-то посередине между Омером и стулом, не осознавая своей эмоциональной ошибки, вызванной появлением откровенной зацепки, что Омер исподволь выкинул руки вперед, пытаясь остановить ее движение. Расстояние между ней и профессором заметно сократилось, духота в помещении отошла, масляные буреки уже вовсю теперь поглощал и Умут, с усмешкой поглядывая на друга и начальницу, а хладный воздух принес к ней понимание – она сама зажала себя в ловушку, которую на нее оказывал Омер своим нахождением буквально в нескольких сантиметрах – ее тело без ведома продолжало нестись к нему, пока красные каблуки вонзились к паркет, выложенный по канонам: квадратами и елочкой.

Не обращая внимания на сигналы, которые подавало ее тело – настолько ее голова вдруг обрела нить повествования, и она, казалось бы, получила возможность написать не меньше тома романа, Кывылджим вперила взгляд в Омера, не замечая его протянутые руки и язвительное бренчание губ Джемаля позади себя.

Безудержный блеск как сверкание стали на солнце в ее глазах встретился с понимающим взглядом профессора, пока она сама уткнула в него указательный палец, продолжая нестись уже словесно. С тем же одержимым воспламенённым взглядом, что он видел у нее вчера в машине. Профессор спешно опустил руки вниз, вновь опускаясь во вчерашние воспоминания, в надежде на то, что горящие глаза женщины перед ним разжигали огонь расследования, а не уничтожали его.

- Ты вчера сказал, что лечащий врач Гюнай был именно этот Фуран Авджи?

- Да, Кывылджим.

- Я скажу вам больше, ребята, - где-то позади них раздался голос Джемаля. – Чинар вчера был у родителей Зейнеп. Есть кое-что интересное.

Омер и Кывылджим словно влекомые факиром повернулись на зов голоса-флейты старшего комиссара, распахивая глаза одновременно в абсолютно одинаковой манере.

- Зейнеп, как и Гюнай, училась в медицинском, - начал Чинар, немного смущаясь от таких устремленных в его сторону взглядов. Он даже бросил будто бы клик о помощи в сторону заинтересовавшейся Лейлы, но там лишь внимала его докладу, а вовсе не оценивала его как мужчину. – Самая обычная студентка. Родители весьма небогатые, училась на бюджетной основе. Но судя по рассказу ее подруг, это не доставляло ей никакого удовольствия. Она частенько выбиралась на какие-то закрытые вечеринки, пользуясь знакомствами с парой девушек из высшего общества. Как студентка последнего курса – проходила обязательную практику. И, госпожа прокурор, практику у нее вел Фуран Авджи. А еще, она иногда каталась к нему на дачу в Силиври. Подруги сказали, что он часто оставался в своем загородном доме, но Зейнеп была нетерпелива в некоторых моментах, и у него с ней была договоренность, по всем вопросам – она могла обращаться к нему без ожидания.

Чинар оглянулся в сторону до этого момента незаметного портфеля позади себя, и вытащил из его нутра несколько распечатанных фотографий. Все они незамедлительно, как достаный из шляпы кролик, улеглись на стол перед ним, развернутые изображением в сторону Кывылджим и Омера. На ярких, кричащих своей внешней привлекательностью фотографиях, была запечатлена миловидная Зейнеп с кукольным и абсолютно счастливым лицом. А позади нее расцветал багрянец рассвета на фоне широкого желто-оранжевого поля, на котором еще были видны испарения утра, поднимающиеся как пар из городского люка, а цветущие растения создавали природный бархатный ковер.

Пальцы Омера со всей силой сжали шероховатость джинсовых карманов, и тело на инстинктах заставило его приблизиться к столу – не потому, что ему была любопытна такая радостная улыбка, какой бывает только молодость, а в невозможности остановить стылый жар, хлынувший ему в мышцы. Это место он знал как свои пять пальцев – поле, которое даже спустя два месяца пребывания в Стамбуле он помнил наизусть, а потому в прошлую субботу шагнул по нему с особенным чувством ностальгии. Он шагал по нему тысячу раз, шагал даже тогда, когда сын оставался в Берлине под присмотром Геркем, шагал тогда, когда Леман оставалась последней ниточкой, связывающей его с этим местом. И шагнул бы снова, если бы Кывылджим не бросила на него сейчас слишком откровенный и изучающий взгляд.

- А еще, Кывылджим ханым, - вставил Умут, - она состоит в той же группе: «невинные, но не глупые». Фотографии с ее страницы я уже скинул всем по почте. Весьма привлекательное зрелище – девушка не особо, в действительности, стремилась к знаниям. Все ее фотографии – как манок для богатых уток – вызывающие и явно для услады.

- Это что это за руководитель практики такой, который позволяет принимать у себя дома?! – впилась словами Ниляй в образовавшийся вакуум. – Помнишь, дядя, Айлин, та первая жертва, тоже была твоей практиканткой, но тебе и в голову не приходило принимать ее у себя дома?

Слова Ниляй, казалось, стали пиком всех оживших эмоций внутри слаженного одной угрозой коллектива. Все за долю секунды оторвались от мелких дел, до этого занимающих их внимание, и в едином порыве устремились взоры в сторону профессора, вместе с проскользнувшим как по задумке природы лучом, который, наконец нашел щель, чтобы немного порадовать своим теплом служащих, запертых в этом бравом кабинете. Спина мужчины все еще была обращена к окну, а потому солнечной струе не оставалось ничего другого, как натолкнуться своим течением, подсвечивая профессора словно прожектором, как главного на этой сцене брифинга. Если бы сейчас профессор осознавал, сколько еще раз за последующие часы, все эти разные взгляды – молодые и не очень, темные и проницательные, будут обращены в его сторону, он бы постарался привести себя в более божеский вид, чем тот, с которым сюда заявился.

- О, Омер, - хохотнул Джемаль. – У меня складывается ощущение, что ты гораздо ближе знаком с этим человеком, чем мы тут все вместе взятые.

Однако, Омер не расслышал. Звуковая глухота охватила его, как и зрительная. Не замечая никого, пожалуй, даже Кывылджим, которая стояла к нему ближе всех, не проклиная Ниляй за ее такой правдивый, но эксцентричный язык, и лишь чувствуя цитрусовый запах, который был единственным маркером его телесного существования, он остановил свой взгляд на докладывающем Чинаре – такой оледенело-стеклянный и такой прострационный, что молодой мужчина, переглянувшись с Умутом, сделал шаг в сторону. Глаза профессора за ним не последовали, а лишь продолжили свое существование, уперевшись в дубовую дверь, в один из вырезанных на ней квадратов.

Он снова провалился в это состояние – эдакой дхьяне, близкой к четвертой, а то и пятой ступени погружения. Глаза не замечали любого источника света – не жегшего его сетчатку брошированного стенового светильника, ни хрусталя, чья призма граней проецировала радугу на гладкую дубовую стеновую панель, ни светового луча, рассеявшегося по его спине, перескочившего через голову и любовно обнимающего спинку стула, с которого он недавно встал.

Опьянение, наконец, отпустило. И не важно, женщиной или вчерашним виски. На один момент профессор снова оказался тем, кто карабкался по карьерной лестницей, получая множество регалий и оваций - в своем коконе понимания убийцы. Но не жажда славы двигала им, когда он выходил перед многочисленной аудиторией на сцену или посещал колонию строго режима где-нибудь в Румынии, беседуя один на один с людоедом или насильником, извращающим тела молоденьких девочек.

Где-то в глубине него, как и во всех нас, скрывался тот человек, от которого каждый стремился убежать в непролазные чащи социального леса. Ежедневно, ежечасно, ежесекундно делая выбор – по какую сторону идем в этой жизни мы.

Перед глазами профессора возник тот самый мойщик окон, так смело шагающий по самому краю. Он испытывал судьбу, играя с ней в игрушки, а Омер испытывал себя, играя со своим началом. Каждый из нас в этот мир приходил чистым, и, как глиняная амфора, нас наполняли самые разные воды – семья, друзья, сады и школы, уличные попрошайки или верзилы в темном перекрестке, худые, изможденные, но честные торговцы препаратами или добропорядочные, но хитрые владельцы бутиков и сетевых магазинов, полицейские, которые продавались, и воры, которые стягивали буханку хлеба для старушки, просящей милостыню за углом. Воды вливались в наш жизненный сосуд, как инь и янь, раздваивая нас на черное и светлое, и выбор был за каждым.

Не отрываясь, Омер смотрел на квадрат двери, не обращая внимания на оклики друга, племянницы и прожигающий его взгляд Кывылджим. Но, только ее запах просачивался в капсулу, внутри которой он сейчас существовал.

Его сосуд был наполнен разным от отца до Эртугрул бея, от свободы яхт до тюремных решеток, но он, как зачарованный, все время играл с самим собой, вступая в схватку живущих в нем начал, тщательно препарируя душу и голову серийных убийц, вороватых мальчишек и властных повелителей: какое бы победило?

- Омер, все в порядке? – донесся до него голос Умута. Мужчина несколько раз моргнул глазами, отождествляя себя с действительностью, и прежде, чем его голова кивнула другу, его глаза нашли единственный нужный ему маяк – застывшие бурые, жгучие, но такие нужные ему радужки янтарных глаз госпожи прокурора.

Она уже несколько мгновений яростно ловила легкими глотки воздуха, которого в помещении было предостаточно, неотрывно наблюдая за Омером, как тогда в башне Долмабахче, когда его отстраненный взгляд и глухота тела обнаружили цветок у часового механизма. Что-то происходило с ним после слов Озана и Ниляй. Что-то, что на мгновение, заставило ее испытать ползущую по всему телу неконтролируемую дрожь, обмякшие ноги и тяжелый комок внутри живота. Слишком неожиданно от его вида у нее ломались все крепления, на которые она водрузила ощущаемое в его присутствии благополучие и умиротворение. Образ Омера Унала то рушился прямо перед ней, то восставал из руин, повергая ее в хаос.

И Омер перехватил этот ее животный страх во взгляде. Она не должна была его бояться.

Он каменными мышцами поднял свою руку в сторону Кывылджим, у всех на виду, с пустой головой, полной лишь одним этим ее взглядом, который мигал в светлом помещении не хуже сигнальной ракеты, и внезапно заправил одну из ее прядей ей за ухо, проходясь двумя пальцами вниз по мочке и замирая на шестиугольных камнях, украшавших ее уши.

Секундная бледность на коже женщины от этого жеста переросла в глухую красноту, с которой запылали ее щеки. Прямо всем на радость. Прямо под рокот, прокатившийся от Озана и Орхана. Прямо под смешки и переброс взглядами между Умутом и Джемалем. Прямо под ошарашенный взгляд ее помощницы. Прямо под впервые показавшуюся на лице Ниляй искреннюю улыбку.

Что, Аллах помоги, происходит, когда она оказывается рядом с этим мужчиной?! И что он вообще себе позволяет, да еще и на глазах у всех, если сам же боится этой своей несвободы?!Она никак не желала признаваться самой себе, как на самом деле, екнуло ее сердце, и как приторно легло это его движение на ее женское личное ликование. Если бы оковы профессии не сковывали ее ежесекундно, она бы тотчас улыбнулась от всего сердца с победным выражением в сторону всех, кто сейчас был рядом. Но именно в эту минуту, Кывылджим, спина которой горела от летящих, точно горящие копья, взглядов, оттолкнула руку профессора в сторону, делая шаг назад, чем, кажется, собрала еще больше направленных на себя, точечных взоров.

Женщина испустила слабый стон, надеясь, что его услышит только гул, который образовывался по проходящей рядом водосточной трубе здания. Но его, как назло, как будто судьбе и ему лично было этого мало, услышал профессор. Мужчина, постепенно возвращаясь в реальность из своих размышлений, выдавил из себя извинительную, в который раз за сегодняшнее утро, улыбку и сделал шаг в сторону стены под окном, облокачиваясь горячим каменным телом на деревянный прохладный подоконник.

- Силиври, - пробормотал Омер. – Доктор Авджи живет в Силиври?

- У него там загородный дом, - ответил Чинар, косясь на профессора.

- Машина принадлежит ему, - продолжил Омер, в чьем голосе сквозила неуверенность. – Этот мужчина лечащий врач Гюнай и руководитель практики Зейнеп, ферула ровно из того же места, - здесь он кинул взгляд в сторону отчета от Нурсемы, который прежде распластал перед собой на столе. - И он же собирается возглавить кардиологический центр в Стамбуле при больнице Бируни? Что за очевидность?

- Трудно искать неочевидность, когда за каждым шагом следят чужие глаза, Омер, – язвительно выдавила из себя Кывылджим и мгновенно увидела, как брови сдержанного мужчины прыгнули и вернулись обратно, а взгляд профессора стал более холодным.

- Если хочешь поймать маньяка, смотри на его картину - однажды сказал Дж. Дуглас, - пояснил мужчин, глазами указывая на фотографии Зейнеп. – Картина, которая сейчас складывается перед нами - слишком проста, не находишь, Кывылджим? Опять множество улик, ведущих к одному человеку.

- Может, в этот раз мы действительно на правильном пути? – в сомнениях сказал Умут.

- Как Зейнеп оказалась в башне? – продолжил Омер.

В его глазах вновь вернулся блеск и жизненная способность, однако не с прежней царящей в ней теплотой. И Кывылджим, хоть и немного расслабилась, опуская плечи, но все еще продолжала стоять возле него. Не двигаясь ни вперед, ни назад. Ровно на одном месте. Больше всего наблюдая за его глазами, которые из обесцвеченных приобрели оттенок темного шоколада, а выкинутая ей неоднозначная фраза добавила к ним корицу, отчего глаза стали ощутимо темнее.

- Судя по камерам, - начал Чинар, - она пришла своими ногами, около 19.30 вечера. Походка слишком странная, но в крови не обнаружен алкоголь. Госпожа Шахин не нашла в образцах, которые прислала господин Ахметоглу никаких иных следов, кроме того же самого препарата.

- Никто из них не может установить, пока в точности не исследуют этот яд в лабораторных условиях, насколько быстро яд змеи бушмейстера, способен вызывать летальный исход, и какова концентрация, которую дает этот подонок своим жертвам, - прервала Чинара Кывылджим. – Он вполне мог ввести эту дозу до того, как девушка приехала на место: препарат ведь вызывает противоположный кардиоэффект в больших дозах. Пока она шла – тромбы делали свое дело.

- Пока что я вижу канонического серийного убийцу, Кывылджим, - горячо перебил ее Омер, оборачиваясь к открытому окну и нервно простукивая по подоконнику пальцами, постепенно теряя прежнее терпение. – Его отличает умение заводить знакомства, прекрасные навыки межличностного общения – ничего не скажешь. Прямо как по учебнику – манипулировать жертвой, управлять ей до того момента, пока не заставит девушку прибыть на место планируемого убийства. Но, здесь, все слишком...обычно. Чинар, родители Зейнеп или ее подруги, ничего больше не сказали? Девушка была на лекциях на последней неделе?

- Родители не особо следили за ее передвижениями, господин Омер. Мне вообще показался странным ее отец, как будто, его не особо и поразила гибель дочери. Но, Вы правы, на последней неделе ее не было на лекциях, все подумали, что это может быть связано с практикой.

- И что, - вставила Кывылджим, поднимая высоко брови, - никто из близких подруг даже не позвонил ей и не поинтересовался?

- Звонили, госпожа Кывылджим. У нас есть распечатка звонков с ее телефона – входящие, но без ответа. Но никому и в голову не пришло подать в розыск. Такие вот подруги. Консьержка, у кого она снимала квартиру, не видела ее несколько дней. Мы пропеленговали телефон – он оказался у нее дома. При обыске – ничего интересного, компьютер и телефон, мы изъяли, они у Умута. Никаких следов посторонних людей у нее в квартире, пальчики, что мы обнаружили- только ее самой и ее подруг.

- Что там, Умут? – Кывылджим перевела взгляд на молодого мужчину, и невольно насторожилась, впервые увидев его сегодняшнее апатичное состояние, погруженного в свои мысли.

- По ноутбуку - все тот же чат и группа, Кывылджим ханым, - отозвался Умут. – Социальный профиль с обычными переписками. Все, как у Гюнай. Но никакой переписки с Фатихом Карталом у нее нет, если Вы об этом. Зато есть переписки с мужчинами вдвое старше нее. Я уже передал их данные Чинару. Судя по всему, социальная сеть господина Картала творит не только любовь, но и экскортные услуги, - хмыкнул Умут.

Профессор и прокурор переглянулись – так, словно только друг с другом они могли без слов понимать ощутимые и скрываемые подтексты, и Омер первым отвел глаза от прямого взгляда начальницы.

Он до сих пор не рассказал о своем визите к Фатиху в камеру, хотя выводы, которые сделал его сын о собственном расследовании в своей же сети (как быстро он успел привыкнуть к этому факту, ощущая особенный трепет, он не знал и сам, но уже не знал, как сказать о молодом человеке иначе) были недалеки от слов Умута. К тому же, он откладывал свой визит к молодому человеку, сам не зная, что он может ему сказать, кроме как исполнить просьбу сына и передать кулон своей семьи дочери главного прокурора.

Во взгляде женщины проскользнуло недоверие, и на переносице Кывылджим выступила заметная складка, которую Омеру так захотелось разгладить одним своим непроизвольным движением. Но руку, которая уже поднималась вверх, ему пришлось остановить, не без помощи Джемаля, который вмешался своей репликой:

- Пожалуй, нужно и мне там зарегистрироваться, - многозначительно пробормотал комиссар. – Что это за сеть, соединяющая сердца, а, ребята? Может мы подключим в нашу команду этого Фатиха Картала, а, Омер? По-моему, парень все же знает больше, чем пел тебе в камере.

Грохот, от того, как подскочили колеса, а заодно кузов и прицеп пустого фургончика, установленном лежачем полицейском, донесшийся с улицы, настиг Омера одновременно с резким поворотом Кывылджим в его сторону. Складка на переносице еще больше углубилась, вонзаясь в нежную кожу и грозясь залечь там на постоянной основе. И вместо запаха буреков, Омер различил слишком зловонный, но знакомый ему запах тюремной камеры, непонятно откуда взявшийся перед ним, пока женщина неотрывно пыталась прочесть на его лице замешательство словами Джемаля.

Вкус несвободы был не так уже незнаком, судя по тому, что его нос учуял в данную минуту. Он был скован многочисленными путами, вынуждавшими его держать ту, что он хотел больше всего на свете на расстоянии, и медленно плавиться от этих осуждающих в непонимании страстных глаз. Вместо того, чтобы сию секунду, ведь он знал, что последует далее, схватить эту несносную женщину за руку, вывести ее из этого обилия пафоса, царящего в каждой детали, и пройтись горящей ладонью по кружеву, которое проглядывало под ее рубашкой.

Действие алкоголя, которое до этой минуты дарило ему, разрываемому со вчерашнего вечера, остатки терпения окончательно пало. И Омер в изнеможении под пристальным взглядом госпожи прокурора со стоном прикрыл глаза, соединяя пальцы и барабаня ими друг об друга.

Черт бы побрал, Хэвес с ее секретами, черт бы побрал Геркем, которая притащилась за ним из Берлина, черт бы побрал этого ублюдка, которого он был готов задушить собственными руками!Злость вскипала в нем медленно, как холодная вода в нагревающемся чайнике, но точно собиралась достигнуть стоградусной отметки и взвиться парами в закрытое пространство.

Кывылджим сцепила руки в районе груди, отсекая свою женскую восприимчивость, и одна бровь дугой установила на ее лице выражение недоумения. Она перевела тот же взгляд на Джемаля, который перебирал глазами по столу, сузив губы в трубочку, и метал взгляд в Лейлу, своими обрывочными движениями грудной клетки, сдерживаясь от глубинного смеха. Прекратив печатать, девушка отзывалась на призывную иронию комиссара, который смахивал невидимую пыль с темно-синих штанов его формы, второй рукой почесывая свою щетину.

Судя по всему, он сболтнул лишнего, и, видимо, подставил профессора. Но, в сущности, был ли он виноват, если Унал и сам прекрасно ежедневно справлялся с этим своим несдерживаемым мужским началом, все время крутясь возле Снежной Королевы? Он вальяжно расставил ноги и играючи продолжал перекидываться с девчушкой взглядами, видя, что опасность в лице Кывылджим обошла его стороной, устремляясь в сторону профессора.

- В камере? – сухо спросила Кывылджим, продолжая не отводить от Омера взгляда.

- Эээ...Королева, - с усмешкой вставил Джемаль, наблюдая за страхом, мелькнувшим в глазах Омера. Он придал своему телу прежнее собранное положение и поправил воротник на своей форме, придавая ему ровность. - Давай к делу. Это вы там после выясните, где и что этот Картал сказал профессору. Навестите его по-домашнему, он как раз выпущен из-под стражи, а пока мы начали проверку людей, с которыми переписывалась Зейнеп. Из тех, кого мы проверили, а это трое из пяти, на момент убийства – у них есть алиби.

- Среди них есть доктор Фуран, Умут? – строго спросила Кывылджим, резво повернув голову в сторону эксперта. - Зейнеп должна была переписываться с ним.

- Да, Кывылджим ханым, - с готовностью ответил тот. - Этот доктор тоже есть в социальной сети meet.you. Может, стоит взломать его профиль, госпожа Кывылджим? Думаю, можно узнать много интересного.

- Я выдам тебе разрешение, ничего взламывать не нужно, - повелительно ответила женщина. - Нам необходимо проверить этого человека. Иногда под маской добропорядочного гражданина может скрываться весьма много теней, не так ли, профессор?

Ехидность тона достигла своего адресата, и Омер сдержанно кивнул госпоже прокурору, лишь едва подергивая глазами. Он не мог винить ее в том, что она чувствовала зыбкость его ответов на темы, которые он старательно продолжал обходить. Но зловредность ее тона действовала ему на нервы, оголенные как фитиль перед тем, как его жаждали поджечь. В конце концов, виноват был не только он один, а сохранять выдержанность становилось все сложнее, когда ему и так приходилось искать ответы на множество ставших перед ним вопросов. И если бы не его разобранное состояние, в котором он пребывал, если бы не липкое ощущение тревоги, исходящее в моменте, когда он увидел фотографии кольца своей бывшей жены и разложенных Чинаром фотографий, возможно, он был бы более уступчив в своих ответах.

Но прямо в эту минуту, его массивные цепи выдержки падали, влекомые видом дьяволицы в красных черевичках, и ему с трудом удавалось сочетать в себе прежнего спокойного человека, тогда как мужское достоинство полыхало от уязвленности.

Он оторвал виноватые глаза от пола ровно в ту минуту, когда Умут крепко сжал перед ним кулаки, которые даже дрожали от проявленного посылаемого другом сигнала о молчании. Молодой мужчина качал головой, достаточно быстро и весьма незаметно, выражая темными глазами и скрюченными губами весь ужас положения, в котором он сейчас добровольно позволил себя завлечь.

Нестись вперед под парами страсти было уделом госпожи прокурора, но он, кажется, заразился от нее в ту самую минуту, когда ее грудь достигла его накаченных мышц, спасаясь от огромного животного с длинным хвостом на пристани.

- Рано или поздно, эти маски трескаются, Кывылджим, - буркнул он.

- Лучше рано, чем поздно. Хотя, какая разница? – насмешливо парировала она, наблюдая как дернулись его скулы от словесного паса.

Торжествующая улыбка легла на ее лицо, пока руки, до сих пор покоящиеся на груди, сжали хлопчатобумажную ткань под локтями, так, что захватили участок кожи. И она вынужденно задержалась в этой нелепой маске довольной женщины, чувствуя, как пальцы не хотят отпускать ее же тело, прищипывая до болезненных ощущений.

«Началось...», услышала она шепот Ниляй, которая ткнула Умута в бок с той силой, что заставила мужчину испуганно воззриться на свою соседку и отодвинуться от нее прямо со стулом, смеряя ее недовольным взглядом.

Несомненно, это день был логичным завершением предыдущего заката, в котором она как самая настоящая болванка попалась на выходки своего сердца. Нереализованная потребность доверять, разделить с мужчиной то, что многие года оставалось только ее личным, глубоко припрятанным чувством, упала со своих подпорок вместе с недомолвками этого человека. И в эту минуту, она стояла перед ним особенно уязвимая, скрывая обнаженную беспомощность под лицом уверенной женщины.

Может, так ей и надо было? Может то, каким танком она ехала по жизни, наконец нашло свое возмездие?

Кывылджим отвернулась от профессора в сторону переглядывающихся оперативников, и сосредоточила на них свое внимание, отсекая Омера так, словно он был ненужным элементом в этой выстроенной ею системе. Орхан и Озан сидели смирно, как дошкольники на стульчиках в ожидании тарелки с супом, все обращенные в сторону противоборствующих сторон, ожидая своей участи с тем унылым видом, который мог быть написан только на людях весьма уставших, но все же смиренно выполняющих свою работу. Их начальник сидел рядом, оборачиваясь на крутящемся стуле то вправо, то влево, уже давно привыкший не задерживать внимания на подобных стычках и в эту минуту скривился осуждающей гримасой на Кывылджим, все своим видом подчеркивая неуместность ее поведения.

- Что на камерах возле дома, университета? Кто последний раз видел Зейнеп? – обратилась она к мужчинам.

- По камерам, ее последний выход их дома отмечен в день пропажи после того, как она в понедельник вышла из дома, обратно она уже не вернулась, - отрапортовал Орхан, подскакивая с кресла. – До университета она не дошла.

- Он их похищает, что ли, и никто этого не видит? – изумилась Ниляй.

Реакция девушки была вполне оправданной, но захватила внимание профессора. Оторвавшись от настойчивого портера на стене, что с сановитой позой расположенных на уровне экрана глаз немигающе наблюдал за лучшими представителями, которым он с помощью присяги доверил защиту прав и интересов своей страны и ее жителей, Омер напряженно остановился на призывном ярком цвете одежды своей племянницы. Пиджак двигался от любого столкновения с телом, будто бы он был велик ей на несколько размеров, превращая ее в робота, и что-то в этих резковатых, но человеческих движениях вогнало в задумчивость профессора. Он снова расплылся холодными глазами по ткани, которая превратилась в его глазах в размазанное пятно как в голограмме, и окунулся в те дедуктивные подсказки, что подкидывало ему его сознание.

- Они сами ему сдаются, - внезапно спокойно и холодно сказал профессор.

Так, что все, кто находился в этом помещении, на секунду ощутили себя в арктическом пространстве – до того повеяло ледяным ветром, он простого утверждения. А Кывылджим уткнула в него вопросительный взгляд, до мурашек на коже оставаясь в состоянии близком к полету по аэротрубе или же свободному падению на ненавистных ей аттракционах. Иногда, ей все же что-то казалось. Что-то сродни этим ужасным американским горкам в парке развлечений, когда этот мужчина мастерски менял свое обличие – от гипнотизера, обольщающего в путы своей заботы и истинной мужской энергии, до айсберга, с хладнокровием разрезающего до самого кубрика обшивку находящейся с ним женщины.

- Ему не нужен полный контроль над своими жертвами, - продолжил Омер все с тем же бесстрастием. - Иначе бы он их связывал, чем угодно – но мы бы обнаружили хоть какие-то следы на теле: веревки, скотч, что-либо подобное. Они в его власти, они его знают, они ему доверяют. И, вероятно, влюблены.

- Какая ирония, - издевательски скривила полные губы Кывылджим, вновь бросая ему вызов. – Цветочник убивает не сразу. Сначала дает надежду, а потом вводит препарат, заставляющий останавливаться сердце. Типичное мужское поведение, а не отличительный признак.

Сопротивляться Омеру становилось все сложнее, и он сглотнул в ответ на бушевавший в женщине сарказм, подрагивая тонкими губами. А после сделал шаг вперед к столу, облокачиваясь на мягкую спинку кресла руками и сжав синюю ткань до треска, лишь бы избавить себя от ее колючего взора, кидающего ему угрозу его рассудительности. Необходимость сохранить свое лицо, завершить дело, которое исподволь стало смыслом его жизни и границей, за которую переход равнялся расстрелу, причем абсолютно физически воплощенному, была именно сейчас главной. Но женщина, которую не желать теми самыми кончиками пальцев, что сейчас ковыряли грубую материю, было невозможно, намеренно делала все, чтобы его репутация скончалась коту под хвост, прямо в этом кабинете. Ее издевки, издевки маленькой, такой хрупкой и беззащитной женщины, долетали до него с точностью снаряда, выпущенного по координатам его борьбы с самим собой.

Он стиснул зубы, позволяя Кывылджим напитаться превосходством над его сутулой спиной, и продолжил:

- Я уверен, что этот человек настолько умен, что не станет переписываться с ними по сети. Он уже подставил Фати...господина Картала. Но то, что он выбирает их из группы – несомненно. Нам нужно обеспечить их защиту. Всех потенциальных жертв.

- Там 258 человек, профессор – развел руками Джемаль, почти негодуя от такого спокойного заявления. – При всем уважении, если у тебя есть парочка новых сержантов – можешь поставить их на службу. Мои люди и так еле дышат.

- Не все 258 человек под его наблюдением, Джемаль, - резко повернулся к нему Омер, отвечая чуть грубее обычного, потому как терпению его приходил окончательный и бесповоротный конец. – Он ищет особенных – тех, кто, по его мнению, продали душу дьяволу. А дьявол – это деньги. Он будто карает виновных за преступление. И в чем это преступление? – Омер обвел глазами всех присутствующих, почти не задерживаясь взглядом ни на ком из них. И Кывылджим внезапно ощутила привкус разочарования. – Они - охотницы за богатством. Это личная драма. Даже то, что он не насилует своих жертв говорит о его щепетильном отношении к чистоте. Деньги для него – противоположность невинности. Разврат, грязь, которые поглощают душу. Он ищет тех, кого влечет жажда денег, несомненно блондинок, и любящих быть в центре внимания. Я выделил профили из группы – этих девушек нужно, как минимум предупредить. Хотя, судя по настроению в группе, многие из них уже напуганы.

- Если он не глуп, значит, он точно может предположить, что девушки из группы будут под нашей защитой, - вставила госпожа прокурор.

- В этом и весь его смысл, Кывылджим, - с нажимом ответил Омер. - Он игрок – на острие ножа. Он не псих. Этот человек всем нам покажется нормальным. Помимо личного интереса, с которым он отбирает жертв по внешности, он играет с системой правопорядка. Испытывает ее на прочность, на внимательность. Рискну предположить, что его личная драма связана с тем, кто работает внутри этой системы.

- Дядя, но ведь именно тебе предназначаются его послания. Получается...он, что, мстит тебе?

Ниляй уже успела подняться со своего места, обойдя вокруг овала, образованного столами, и в данную минуту сказала это совсем близко к профессору, так просто и таким будничным тоном, что слова ее повисли впечатляющим откровением над мужчиной, а также над всеми, кто оказался рядом. Девушка вгляделась в мужчину, ожидая его ответа, ничуть не стесняясь своей прямолинейности. Иногда, она все же была недалека от Мустафы, который пять минут назад прислал ей новое и не совсем приличное сообщение.

Лейла, до этого момента, выводившая круги ручкой на бумаге, приостановила свои спиралевидные рисунки, откладывая листок в сторону и сосредоточилась на девушке, с досадой осознавая, что сегодняшние ее реплики были как нельзя более в точку. Какая-то часть ее личности, все же была готова признать, что своим появлением в прокуратуре эта эпатажная особа, была обязана не только своим родственным связям. Она потянулась к бутылке, до этого времени неоткупоренной, стараясь перебить желчь, непонятно откуда взявшуюся на своем языке, глотком живительной влаги.

Кабинет был огромен, и ветер, гуляющий из открытого окна уже давно завладел всем помещением, вынуждая всех все больше сплочаться вокруг друг друга под его натиском. И теперь и Умут поднялся со своего места, опасаясь, как бы еще одно новое предположение или комментарий окончательно не привели его друга в состояние, что он редко, но весьма впечатляюще наблюдал у Омера.

Тот стоял, концентрируясь на голубой крышке от бутылки воды, которую Лейла положила рядом с папками, и настойчиво хмурил брови. А Умут точно знал, что мыслительные процессы, уже необратимым образом запущенные в этом мужчине, со скоростью квантовых частиц, молниеносно культивировали анализ слов племянницы.

Пока Омер судорожно пытался найти объяснение, которое, кажется, вызвало у многих вопросы, Кывылджим наблюдала, как два флага водили дружбу с потоком воздуха, позволяя ему ласкать пурпурное полотно, волнами расходившееся к древку. Лоснящаяся от достатка ткань так и норовила выпятить в этом кабинете всю свою гордость, и женщина блуждала глазами по ткани, околдованная плавностью и гибкостью флагов.

Слова Ниляй были лишь каплей в море. Гораздо больше ее взволновал вывод Омера о связи подонка и системы, в которой она работала. Возможно, до этой минуты она не сомневалась, что существовали люди подобные Гираю Шифаджегилю, но стержни, на которой покоилась ее непоколебимая вера в правоохранительную систему, сейчас изрядно пришли в движение как стартер под капотом ее вишневого друга. Все было излишне сумбурно, и леска выводов никак не хотела натягиваться, выстраиваясь в идеальную прямую.

Она обвела глазами всех вокруг, начиная с Чинара, поочередно останавливаясь на каждом. Если Омер был прав, кто угодно, в том числе и он сам мог оказаться тем самым чудовищем, который тешил свое самолюбие, играясь с нею. Порождением системы, доказывая ее несостоятельность.

Тело задрожало так сильно, что ей пришлось сжать разом все мышцы, бросая, не отдавая себе отчета, спасительный взгляд в сторону профессора, единственного, кому она хотела здесь верить. Хотела, но не была уверена, что могла.

- Он выбрал меня, потому что я тот человек, который находится внутри системы, и я...его понимаю, - наконец выдавил из себя Омер, казалось, не обращая на Кывылджим никакого внимания.

- Ну да, общается с себе подобным, - присвистнул Джемаль. – Эта скотина, профессор, выбирал девочек с юридического факультета, где работал ты. А теперь взялся за социальную сеть. Хочешь сказать, что ты и в ней состоишь?

Комиссар хлопнул по столу, высвобождая накопившуюся иронию, и одним махом увлек себя в вертикальное положение, покряхтывая от долгого сидения за столом. Стол под его ударом внушительно срезонировал, и по дорогой древесине пошла небольшая вибрация, отчего вода в бутылках на столе пришла в движение, будто пытаясь вырваться наружу под пластиковыми крышками из своей темницы. Комиссар выглядел уставшим, и весь прежний его насмешливый вид куда-то внезапно улетучился, оставляя под его глазами глубокие темные синяки, морщины недосыпа и покатые плечи, вместе с сгорбленной спиной. В голубых озерах глаз, бдительность которых стала привычкой, скользнуло отторжение, когда они натолкнулись на порхающие флаги, и он заправил руки за голову, потягиваясь и разминая мышцы, столкнувшись с замешательством профессора, смотрящего прямо на него.

В словах Джемаля было немало истины, и Омер, за секунду до этого перехвативший испуганный взгляд лани у Кывылджим, выпрямился, отрываясь от стула и теперь озадаченно проводил рукой по своему подбородку, распутывая клубок поданной ему подсказки.

Что если Джемаль был прав, и выбор социальной сети не был случайным? Неужели могло статься, что кто-то помимо Хэвес и, возможно, ее бывшего мужа знал, что Фатих является его сыном? Это многое бы объяснило. Но мысль о том, что убийца был настолько к нему близок, а значит, Омер действительно был объектом его охоты, а девушки лишь расходным материалом, приводила его в состояние ступора до свинцовых ног. Поверить в это – означало поверить в то, что любой близкий ему человек мог являться потенциальным монстром.

Он не раз сталкивался с подобным, посещая тюрьмы и выступая на процессах, распутывая клубок кровных, в совершенно прямом смысле, связей, но это всегда казалось ему далеким, случавшимся с кем-то другим. И хотя он не раз пытался представить себе, какого это - испытать такое на собственной шкуре, все равно подобное представляло собой далекую субстанцию – невозможную в его семейном мире. Как бы далек он не был от своих родственников, какая бы пропасть не разделяла его со всей его семьей.

- Джемаль! Мы еще точно не знаем, один ли это человек.Голос Кывылджим резанул по затихшему пространству, вызволяя профессора из пугающих его выводов. Он мгновенно развернулся в ее сторону, бросая до того обжигающий взгляд на госпожу прокурора, что она в тут же вспыхнула, застанная врасплох сорвавшего с ее языка выпада в защиту профессора.

Эти инстинкты. Они прорывались даже сквозь царившее между ними напряжение, и как Омер замечал любое ее состояние, так и у Кывылджим сработал механизм, вложенный ей с детства – ревностно защищать самое дорогое, памятуя о собственном выборе справедливости.

Почему же, в отличие от отца, которого она до сих пор не могла навестить в тюрьме Мармара, она с такой скоростью встала на защиту Омера, не задумываясь о последствиях и выбирая иное, чем вера в правду?

Вопрос, который сиюминутно накрыл женщину с головой, заставил ее слабо усмехнуться самой себе и в смущении опустить глаза в пол, украдкой замечая, как озадаченный Омер все же сделал шаг в ее сторону и улыбнулся одними только глазами. Скулы запылали так, будто ее засунули в хамам на час, не иначе, и Кывылджим прислонила к ним ничуть не меньше горячие ладони, отворачиваясь полностью в сторону выхода. Так, чтобы никто не увидел.

Однако, перед ее раскрасневшимся лицом возник старший комиссар, уперев руки в ремень, на котором висела кобура и, на редкость, пытливым взором вгляделся в ее состояние, усмехаясь, как и обычно. Что сотворил профессор с этой холодной женщиной, чего не смог сотворить с ней главный прокурор, оставалось для него загадкой.

- Хочешь сказать, Королева, что после того, как ты вновь открыла дело Экрема Челика, мы еще и двух разных ублюдков будем искать? - цокнул он с поразительным сопротивлением. - Давайте-ка, вы с профессором как-то поточнее определитесь, и мы уже повяжем этого гада и вернемся домой, чтобы пропустить стаканчик.

- Это один и тот же человек, Джемаль, - ответил ему Омер, отрываясь с места и делая несколько шагов до подоконника и обратно. - Нет никакого второго. Просто он еще не досказал свою историю. Что-то снова вывело его на охоту.

- С ума сойти, Унал. Не находишь, что пока он будет договаривать, мы лишимся еще парочки блондинок в нашем темноволосом Стамбуле? Что тебе еще не хватает, чтобы найти этого любителя цветочков? Еще жертв, а? – он кивнул в поддержке своим ребятам, которые тут же подхватили его жест и принялись вторить начальнику.

- То, как он оставляет тело...на Гюнай была фата, на Зейнеп туфли... - задумчиво продолжал Омер, начиная постепенно увеличивать амплитуду своих шагов между окном и стульями. - Он собирает наряд невесты. Не думаю, что у него в планах оборвать свою задумку.

- Но он уже прокололся, судя по отчету Нурсемы, мы имеем дело с костюмной тканью! – вспыхнула Кывылджим, поворачиваясь к мужчинам обратно.

Нечеловеческая, душераздирающая мысль внезапно прокатилась по ее до этой минуты горячим венам, и остановилась в расширенных смолистых зрачках, набирая обороты от злости и ужаса. В ней моментально ожили все эти материнские раны, когда она, не находя себе места, обзванивала друзей и знакомых Доа, стоило ей лишь выключить телефон и пропасть на пару часов выделенного ей на прогулку времени.

Она в исступлении вздернула руки вверх, выражая свое коренное несогласие со словами Омера, с таким мучительным выражением лица, которое бывает только у матери, трепещущей от любой, даже самой незначительной угрозы своему ребенку. Она ежедневно наблюдала ужасы этого города, страны и даже мира и до сих пор не научилась принимать их должным образом, когда сталкивалась с подобными чудовищными случаями.

- Этот человек не промахивается, Кывылджим, - резко остановился Омер, четко фокусируя на ней свой взгляд. - Он работает четко. Все, что он оставляет – это не улики, это подсказки. И ткань – одна из них. В момент самого убийства – он не одержим. Хладнокровен, организован, педантичен, если угодно. Посмотри, на камере - засветился лишь работник муниципалитета и человек в толстовке – ни один из них по типу ткани не соответствует тому, что мы обнаружили на стене. Он не оставляет эакулята, отпечатков, и остаток материи на стене – всего лишь часть его плана.

- Как земля на одной туфле? – внезапно добавил Умут, стоящий по левую руку от Омера и потирающий лоб, отчего на нем образовались дополнительные складки.

- Именно, - горячо ответил ему Омер. - Он даже марку туфель - Brauner, выбрал не случайно. Ниляй, ты знаешь эту марку?

- Нет, дядя. Но судя по виду этих туфель, это что-то из премиум сегмента, - тут же выпалила Ниляй, готовая отвечать по первому зову.

- Даже туфли неизвестной марки, - утвердительно кивнул профессор. — Все это не случайно. Он слишком тщательно готовится. Скорее всего, работает в той сфере, где требуется внимание к деталям. То, с какой щепетильностью он укладывает волосы своим жертвам...он довольно тщательно должен относиться и к своему внешнему виду.

Комиссар, до этого момента стоящий от парочки на расстоянии вытянутой руки, неспеша обвел проникновенными глазами помещение, останавливаясь, прежде всего, на своем внешнем виде. Форма давно приобрела выцветший оттенок синюшности, с белые прежде полоски, слегла поголубели от неправильной стирки. Носки туфель все же оставались острыми и начищенными губкой – эта деталь в своем гардеробе ему нравилась больше всего. Как-то давно, отец говорил, что туфли и часы выдают мужчину. Это он запомнил, уяснил и теперь старался соответствовать.

Обводя замерзшими глазами помещение дальше, Джемаль не без ухмылки остановился на профессоре и эксперте цифровой криминалистики. Оба выглядели сегодня без прежнего лоска, потерянные и как будто вдавленные в эмоции своего состояния, в противовес его служакам. Те, еще не познав все прелести долгой службы на государство до сих пор имели опрятный вид, выглаженные белые воротнички рубашек под мундиром, явно поправленные женой перед выходом, когда они довольные и розовощекие отправлялись спасать эту страну по утрам, стоя в коридоре. Вот они – идеальные убийцы по мнению Омера – холеные, крепкие ребята, не чета всем им, затравленным и уже давно приземленным в своих идеалах.

Его вздох усталости от бесконечного сегодня совещания погас, когда Чинар отодвинул с громким лязганьем свой стул в сторону, и перед столом возникла его мощная высокая фигура, на голову выше, чем все остальные, отчего комиссар каждый раз чувствовал себя рядом с ним землекопом.

- Может нам поставить наблюдение за могилами девушек, господин Омер? – начал Чинар. - Говорят же, что часто маньяки приходят к своим жертвам, чтобы вспомнить и заново прочувствовать свои ощущения.

- Нет, Чинар, - Омер отсек рукой воздух. - Он не вернется туда. Это не тот случай. Он раздевает девушек, а не насилует их. Для него секс и эти ощущение в момент убийства – не столь важны. Секс для него не событие, а лишь реакция его тела в момент преступления, на которую он не обращает внимания. Гораздо больше его возбуждает другое – игра с нами. Он заводится от одной мысли, что снова сумел одурачить систему, сыграть в невидимку. Думаю, что, когда мы находим тело, он наблюдает со стороны.

- Хочешь сказать, что он всегда где-то рядом, когда мы на месте преступления? – усмехнулась Кывылджим.

- Он что, среди нас? - выпалила Ниляй.

Последнее утверждение произвело эффект разорвавшегося снаряда, не меньше. Все, кто был в этот момент в помещении, непроизвольно повернули головы к двери, словно там, действительно, могло скрываться чудовище – настолько умное и проворное, что ему не составляло никакого труда в эту минуту со зловещим, злорадным лицом стоять по ту сторону роскошной двери, насмехаясь над глупыми людишками внутри. И двери, как назло, испытывая выдержку присутствующих, немного качнулись из стороны в сторону, на самом деле поддаваясь колебанию от сквозняка, гуляющего по кабинету. Умут и Ниляй переглянулись, едва ли с веселыми улыбками, как если бы все, что только что озвучил профессор было ничем иным, как детской страшилкой, и даже сделали пару шагов назад, к окну, поддаваясь первому желанию спастись из этого расследования при первой возможности.

Руки оперативников легли на рукоять пистолетов, которые всегда сопровождали их на поясном ремне, и Джемаль тут же поднял ладонь вверх, останавливая своих подчиненных. Не было никакого смысла стрелять в воздух, от одного лишь вывода профессора, пока тот стоял с суженными от своих выводов глазами, погруженный в собственные догадки, и пальцы его рук отбивали ритм по собственным карманам.

Обстановка мгновенно изменила свою атмосферу. Если до этого момента, она напоминала гул и рокот идей, подхваченных наэлектризованным от предвкушения поимки настроением, как в шумный день на улицах Стамбула можно было услышать разнообразие голосов и звуков, то теперь воцарившаяся тишина, в которой даже вынужденный вздох Ниляй послышался как роковой сигнал бедствия, опутала всех своей беспробудной темнотой.

Кывылджим с сомнением посмотрела на Омера. Внутри нее разрасталось странная смесь чувств: от почти благоговейного трепета, которое она испытывала к нему, как к профессионалу своего дела, до глубокой растерянности, в которой он продолжал ее оставлять своими действиями и замечаниями, и никак не проходящей обиды от его четкого вчерашнего выстрела. Этот когнитивный диссонанс не давал ей покоя, не позволяя ей обратиться к своей лучшей стороне характера – здравому рассудку, лишенному избыточных переживаний, и связать все ниточки в единое целое.

Она сделала несколько шагов к флагам и обратно, посматривая на коллег, переглядывающихся друг с другом, и вновь устремила свой взгляд на профессора, ожидая его дальнейших слов.

- Я хочу сказать, что он ближе, чем мы думаем, Ниляй, - пояснил Омер. - А еще места, которые он выбирает для того, чтобы оставить тело. Они не случайны. С каждым из них есть историческое переплетение – и не только легенды о несчастной любви. Башня Долмабахче тому подтверждение. Через Абдулл-Хамида он напомнил нам о продажности системы власти.

- В итоге, все сводится к тому, что его история каким-либо образом пересекается с системой власти и правопорядка? – в голосе Кывылджим царила неуверенность. Она никак не могла выстроить его предположения в ровную цепочку, чтобы увязать все воедино.

- А как тогда быть с этими тату и цветком, будь он неладен?! – почти выкрикнула Ниляй, поневоле, в избытке чувств, хватаясь за Умута, стоящего возле нее, как за опору.

- Думаю, что татуировка в виде змеи имеет для него интимное значение, - протянул профессор, потирая с усердием лоб. Такие опознавательные знаки были не редкостью, если он, конечно, еще помнил статистику совершенных ритуальных убийств среди серийников. – Скорее всего, отметка есть и на его теле. А вот что касается цветка...

Госпожа прокурор одним шагом достигла стола и схватилась за документы, которые, кажется, могла рассказать и так, поскольку ночь у нее выдалась на редкость бессонной. И чтобы мать и дочь не смогли поутру заметить ее красных до безобразия глаз, она почти до четырех утра отчаянно вглядывалась в предоставленные ей отчеты Нурсемы, Мустафы и Умута, надеясь, что это приведет ее хаотичные мысли в порядок.

Отыскав нужный ей элемент, она, бросив пылкий взгляд в сторону профессора – убийственное сочетание вынужденного ночного недосыпа из-за этого мужчины и жгучего желания поскорее разобраться, принялась вычитывать сделанные подругой выводы, произнося результаты вслух:

- Образец содержит ракушечник, пыльцу оливы и бактерии Bacillus silivriensis. Соотношение Sr - 0.709 и O-4.2‰ соответствуют эталонам Силиври. Вероятность происхождения почвы из этого района — 92%. Этот доктор Авджи, Омер, кардиолог, - Кывылджим с вызовом посмотрела в глаза мужчине, и он снова почувствовал в ней те же ноты, с которыми она рвалась в обвинительное заключение по Фатиху. – Мало того, что у него загородный дом в Силиври, он явно должен знать о препаратах на рынке, используемых в кардиологии. И скорее всего, знает о Farmrose. Уже одно то, что он был лечащим врачом Гюнай и научным руководителем Зейнеп достаточно, чтобы...

- Ты снова торопишься, Кывылджим, - с жаром перебил ее Омер, делая шаг по направлению к ней. – Опять множество косвенных улик, не доказывающих его прямую причастность. Помнишь, о чем я тебе говорил вчера?..

Мгновенный взгляд палача – рубящий без сомнения голову со скоростью света – устремился в сторону мужчины с таким запалом, что не будь здесь остальных людей, Омеру было бы не миновать серьезного выяснения отношений. Профессор запнулся на полуслове и устремил покаянный взор по Кывылджим исподлобья, которая с вычурным спокойствием отложила листы с отчетом в сторону Лейлы, одной рукой хватаясь за спинку своего стула, а вторую размещая на своей пояснице. Победоносная гордость, уголки рта, загибающиеся кверху, медные волосы, сверкающие своим шелком на солнечном пробивающемся свету: фигура воительницы – ни дать ни взять, и профессору пришлось облизать свои губы, все сухие и безжизненные, поворачивая голову в сторону бутылки воды – такой далекой от него на самом деле.

Лейла пришла к нему на помощь. Потянувшись за принадлежащей Омеру бутылкой, она нерешительным жестом протянула ее мужчине, и (что могло быть еще хуже для нее сегодня, уже и не мечтавшей получить месячную премию?) столкнулась с карающим взглядом своей начальницы, не предвещающим ей ничего, кроме как строгого выговора в трудовой книжке.

- Доктор Фуран стал руководителем в центре, который спонсирует госпожа Шахин, - пояснил всем Омер, намеренно разворачиваясь от Кывылджим в сторону окна.

Еще пара таких осечек и ее надменности, и его былой невозмутимости наступит окончательный конец, судя по тому, как горели все его внутренности так, что он бы с удовольствием окунулся в Балтийское море, что еще пару месяцев назад не мог себе позволить, когда Метехан с таким воодушевлением воспринял эту новость.

Он подставил свое и без того вспыхнувшее лицо под разливающийся свет, проникающий через открытую створку и одним глазом увидел, как Атаман бей запустил птицам, и без того усеявшим площадь перед Дворцом правосудия, несколько кусков хлеба. Кусочков было несколько о явно меньше, чем пернатых, и они в драчливой манере принялись выяснять отношения за первенство, пока Омер усмехнулся. Что-то ему это напоминало. Не иначе, как крылатые сотрудники были вскормлены самой системой правосудия.

Сзади, возле его спины ему послышались какие-то шевеления, и приторный запах духов его племянницы достиг его носа, пока он с прикрытыми от неудовлетворенности и сумбура в своей голове, глазами стоял и вдыхал воздух Стамбула – гари с готовящихся полей, выхлопа от бесконечных пробок, гниющих водорослей с моря - вместо взрывоопасной смеси цитруса и исходящих женских флюидов.

- Пембе Шахин? – услышал он голос Ниляй. Ее малиновая рука тут же тронула его за плечо, нуждаясь в его выводах, и Омеру пришлось оторваться от возможности успокоить свои накаленные нервы, разворачиваясь лицом ко всем обратно. – Дядя, этот центр строил отец...Пембе ханым обратилась к нему за проектом и его реализацией.

Профессор нахмурил брови вместе с молодой женщиной, впиваясь друг друга поддерживающим взглядом. Упоминание этой властной женщины, чье имя было почти ежедневной повесткой в новостных строках турецких таблоидов, заставило Омера задуматься и вновь окунуться в прошлое.

Еще один звоночек в и без того кричавший оркестр звуков, перекликающийся с его семьей. Перед Омером до того отчетливо предстала собственная молодость, что он даже услышал те искрящиеся от смеха голоса своего брата и его друга, Беркера, когда неразлучная троица вместе с неоперившимся Омером, совсем еще юнцом с рюкзаком за плечами, заливалась от хохота в одном из парков этого города теней, бросаясь друг друга желтыми листьями шелковицы, охапками падающими на белокурую девушку, прекрасную и задорную.

Они тогда были молоды, они тогда были беспечны, они тогда любили. Что стало со всеми ними потом, окунувшимися в тесноту и темноту системы среди мрачных улиц этого древнейшего города?

Сегодня на его душу, очевидно, выпадало множество воспоминаний. А может, на это и был расчет этого Цветочника? Может, он и правда тот, кто знает его лучше всех?

- Господин Унал сотрудничает с госпожой Шахин? - изумилась Кывылджим, пока в ее голове пытались воедино уложиться все имена, вдруг тесно соприкоснувшиеся друг с другом. – Этот центр...это проект министерства здравоохранения? Может быть, господин Абдулла знает и этого врача, Фурана?

- Не думаю, Кывылджим ханым. Отец сотрудничает с Пембе ханым по старой дружбе, - пояснила Ниляй. – У них общее прошлое, и, - тут девушка усмехнулась, проваливаясь глазами в забавные для нее воспоминания, и не без доли язвительности добавила: - общий новый проект: мой новоявленный братец Фираз и наша прекрасная Нурсема. Отличное слияние двух состояний.

Резкий и громкий как гудок грузовика скрип отодвигаемого Умутом кресла в одну минуту вынудил всех троих повернуться в его сторону, и Омер только сейчас осознал, что давно уже не общался со своим другом, сегодня выглядевшим не лучше него самого. Молодой мужчина, не глядя ни на кого, кто сейчас рассматривал его сбоку, передернул плечами, усаживаясь в кресло перед компьютером, делая вид, что погружен в поставленные перед ним задачи, хотя от профессора не ускользнули трясущиеся пальцы, которые легли на клавиатуру, и принялись постукивать по ней с особой злобливостью.

Оторвавшись от клавиатуры, мужчина несколько отрывисто натянул переплетённые шнурки капюшона толстовки вниз, а потом поправил и сам капюшон, и снова повторил движение со шнурками – так, как будто это предмет на его шее давил сегодня особенно сильно на трахею. Никто здесь не знал о вчерашней его выходке, и Умут был благодарен Аязу, который до сих пор не разнес сплетни по всей лаборатории, несмотря на излюбленную традицию этого заведения. Синяк был незаметен, побаливал лишь изнутри, и можно сказать, что внешне, он ничем не отличался от старого Умута – верного служаки, компьютерного гения и застенчивого мужчины.

- У нас что, Стамбул закончился на двух фамилиях? - послышался голос Джемаля, усевшегося по излюбленной привычке на край представительского стола, и Лейла тут же приглушенно засмеялась. – Может, вы тогда по-семейному как-то решите, кто из вас там убийца, и просто привезете его ко мне в участок, обещаю, камеру приготовлю по высшему разряду.

- Джемаль, не говори глупостей, - одернула его Кывылджим.

Хотя она, возможно, была с ним солидарна. Ведомые нити, отовсюду пробирающиеся как стебли лианы, все больше сходились на семье Омера, опутывая богатейший род Стамбула своей паутиной. И фамилия Шахин с недавних пор стала мелькать в этом деле все чаще, вбирая в себя не только профессиональные, но и личные связи, которые доставляли ей на редкость неприятный горечный привкус во рту, стоило только всплыть этой фамилии рядом с ее ушами.

Женщина присела на стол возле комиссара и перехватила у него бутылку воды, делая так нужный ей глоток. Слишком сильно пульсировала кровь в ее висках и колотилось сердце из-за обретаемых знаний, которые приводили ее в состояние полного ступора. Ее разбросанные в беспорядке мысли метались от Аяза до Омера и обратно, где каждый из этих мужчин имел какую-то невообразимую связь друг с другом, и что хуже всего с убийцей, а она застыла между ними, не в силах сделать нужные ей шаги.

- Если Farmrosе каким-либо образом связана с этим новым кардиологическим центром, мы обязаны это выяснить, - задумчиво начала Кывылджим, возвращая бутылку обратно Джемалю. – Возможно, они собираются поставлять препараты в эту больницу. И да, эта компания так и не предоставила отчетность по bactrocor. Нам нужен независимый анализ этого препарата. Запросим у компании документацию по клиническим испытаниям препарата через суд. Лейла, - оглянулась Кывылджим в сторону секретаря, кажется, уже с большим пониманием и меньшим напором, - приготовь запрос, пошлем его прямо сегодня. Раз простые действия не помогли, значит, сделаем все официально.

Фраза Кывылджим оттолкнулась от стола, на котором восседала госпожа прокурор и ясным лучом пробежала и уткнулась в профессора, продолжавшего занимать вертикальную позицию. И Омеру пришлось нахмуриться, пока перед глазами промелькнула тень Реджипа Унала, восседающего в своем кожаном кресле, в его непоколебимом султанском обличии, отдающим беспрекословные приказы. Где-то на задворках мелькнула и другая тень, темноволосого басовитого мужчины, голос которого он до сих пор вспоминал с особым отвращением, в равной степени, как и рукопожатие своего отца, решительный взгляд своего брата и последующие годы все большего отчуждения.

Желторотая как птенец мысль, проникла в голову Омера спонтанно. Но прежде, чем делиться с Кывылджим своими догадками, он должен был поговорить с Абдуллой и Беркером. Теми, кто однажды разошелся в противоположные стороны, выбирая разные пути своего благосостояния. Что-то в названии этой компании, что постоянно мелькала перед его носом казалась профессору до боли знакомым, слишком личным, но он никак не хотел верить в то, что это было возможно.

Он даже не заметил, как принялся за размышлениями выхаживать взад и вперед, снова по тому же импровизированному коридорчику, покуда его влажные ладони сами собой проникли в карманы, и походка стала напоминать только что вернувшегося с рейса моряка – до того мышцы пружинили от детонирующих в голове гипотез.

- Мы можем проверить логистику компании на предмет «утечек препарата», - добавил Омер, на секунду останавливаясь, как раз перед Кывылджим и Джемалем, которые как две птицы на жердочке сидели на краю стола. - Возможно, все не так очевидно. И доктор Фуран Авджи тут вообще не причем. Может быть, убийца скрывается среди работников компании или же знает, где приобрести препарат на черном рынке. В Берлине... в Берлине эта компания уже засветилась в подобных махинациях. От нелегальных препаратов, которые использовались в больницах, погибли люди. Слушанье вел мой друг, судья, господин Беркер Чобан. Насколько я знаю, главный прокурор уже вызвал его для дачи показаний.

- Аяз...господин Шахин вызвал судью из Берлина? – Искры из глаз Кывылджим стали отчетливыми и все более обжигающими. - Почему ты только сейчас говоришь о том, что подобные случаи уже существовали, Омер?!

Совершенно ненамеренно, а повинуясь сиюминутному порыву, Кывылджим подскочила с деревянной поверхности и оказалась точности возле мускулистого тела профессора, что сейчас бегал глазами из стороны в сторону, ища себе очередное оправдание. Эти поиски уже порядком стали ему поперек горла, а потому он с долгим и протяжным выдохом остался скалой перед возникшей перед его телом госпожой прокурором, и в конечном итоге, остановился на ее ставших чернильными зрачках, бросающих в него приказные вопросы.

- Дело в том, что его отстранили, Кывылджим, - ответил Омер. - И это тоже не просто так. Этот человек – бывший прокурор. Он много лет жил в Стамбуле и долгое время сотрудничал с партией «Справедливость и закон», в том числе и с госпожой Шахин. Возможно, он даст нам ответы относительно этой компании, ее руководства и того, что происходит в их клинических испытаниях. Когда я уезжал, процесс по делу еще шел, а у меня до сих пор не нашлось времени обсудить с господином Беркером всю ситуацию. Что-то должно связывать этот препарат и убийцу, что-то, что мы упускаем. Убить человека можно любым другим известным ядом, достать который гораздо проще, но он, зачем-то выбрал именно bactrocor.

- В таком случае, если потребуется, я вызову и госпожу замминистра, - злостно процедила Кывылджим, сбегая от его взгляда и посматривая в сторону пола.

На этот счет у нее определенно были свои мысли. Эта женщина, мелькающая как моральный палач ее поступкам, становилась все более осязаемой, и не только возле величественной фигуры Аяза, но и возрастая угрозой для ее собственной репутации, которая, кажется, летела в пропасть. Как она вообще могла так запутаться, что стала любовницей отчима своей ближайшей подруги, тогда как его жена обладала, кажется, проникающим повсюду властным присутствием так, что влияла и на семью Омера? Может быть, это Кывылджим была в этой системе абсолютно лишней и муки этого решения, которое она так старательно откладывала, вернувшись ей в этом «мы оба несвободны» и вовсе были эфемерными?

Она все продолжала стоять возле Омера, сама не замечая, насколько органично существует в явно нарушенных границах личного пространства друг друга и в замешательстве покусывала край губы, а профессор с особым вниманием концентрировался на этом ее невинном жесте. Он уже несколько секунд как наблюдал расцветающий полдень в ее волосах, лучи которого сквозь открытую створку золотили несколько ее прядей возле лица, и сейчас ненароком, сам не понимая, как у него это вышло – снова затянуть себя в добровольную эмоциональную каторгу, протянул руку к воротнику ее белой рубашки, отодвигая его от длинной шеи, как можно дальше. Парчовое золото волос упало Кывылджим на бледную шею, и зрачки женщины, почувствовавшей теплые пальцы на своей коже, расширились до невообразимых размеров, не в силах сделать хоть одно невесомое движение от его прикосновений.

Еще мгновение, и ее профессиональная маска затрещит по швам, обнажая рану ее отвергнутой женственности, а Кывылджим даст себе волю и выскажет этому пугающему и притягивающему ее мужчине все, что она с таким трудом до сих пор старалась сдерживать.

Покашливание старшего комиссара позади себя одновременно придало ей уверенности и напомнило о своем присутствии, и Омер, сам понимая, что перешел допустимые границы любования, отшатнулся от женщины, изображая в сторону Джемаля вынужденную улыбку, пока Кывылджим воспламеняла его самого бурным взглядом.

– Если, окажется, что мы имеем дело со сбытом нелицензированного препарата, - прокашлялся Омер, прикладывая руку к горлу, в котором неслабо першило и восстанавливая ход мыслей, - тогда понадобиться изучить черный рынок и попробовать провести тайный закуп образцов для сравнения с тем, что мы имеем от господина Фатиха.

- Стоп, ребята, - внезапно прервал его Джемаль, хлопая себя по коленям и вскакивая с насиженного теплого места. - Откуда у Фатиха Картала этот препарат?

- Он сказал, что его дал ему друг.., - вспоминая допрос пробормотала Кывылджим и тут же взметнула ресницы вверх, распахивая глаза.

- Фуран Авджи, - закончил за нее Омер.

Дыхание Кывылджим все еще не восстановилась после интимности, что нарушил профессор, но шестеренки в голове уже настойчиво, пожалуй, даже с большим энтузиазмом представляли ведомого неизвестного доктора с забранными назад руками, закованными в железные браслеты, и ее, с высоко поднятой головой, наконец преподавшей урок Омеру Унала, сводя воедино все улики.

Это имя смаковалось в ее голове, придавая во рту привкус возмездия, над всеми мужчинами сразу, и Кывылджим, поневоле, погрязшая в своих реалистичных видениях, в этот момент, и правда, подняла голову вверх, и с высоты своего роста, хотя он и был, гораздо ниже стоящего рядом профессора, обдавая Джемаля и Омера почти нездоровым, лихорадочным взглядом предвкушения своей победы. Где-то между этим треугольником проскользнула волна непонимания, потому как мужчины переглянулись друг с другом, скашивая губы в сомнительной ужимке, и позади госпожи прокурора пронесся вполне понятный гогот оперативников, а Джемаль вовремя сделал им знак молчать, одними лишь не имеющими дна глазами почти бесцветного моря.

- Лейла, мне нужен официальный вызов Фурана Авджи в качестве подозреваемого, - уверенно заявила госпожа прокурор, намертво пригвождая комиссара взглядом молчать и не делать лишних движений.

- Погоди, Кывылджим.

Омер снова вышел в наступление и сейчас сделал новый шаг вперед, сокращая расстояние между ними до предела. Правда какого, оба они не знали, потому что все возможные лимиты вторгаемости в личное уже давно были между ними стерты. Он рукой захватил ее чуть ниже плеча, с нажимом, что прежде женщина за ним не замечала, вынуждая обернуться к нему с застывшей злостью в глазах, что столкнулась с ровно таким же взглядом. Сделано это было столь открыто, что Умут, опомнившись от своих воспоминаний нелепого прошлого вечера, вдруг рывком проехал задом на стуле, поднимая по изысканному паркету рокот, а следом вполне ожидаемо кашлянул с призывным сигналом.

Если бы только Омер что-то слышал и видел в эту секунду, кроме как налившихся вожделением глаз – и он не знал чего она желала больше: доказать свою состоятельность, уничтожить его, одним махом захватывая профессиональность и личное, или же наброситься на него с чем-то, что профессор ощущал все то время, пока она стояла рядом, такое животное и непреодолимое, что изводило его тело до зуда.

Она опять неслась по трассе своих убеждений, и он был этому причиной. Но вся горечь его положения была в том, что ему до рвотных позывов надоело ощущать себя виноватым. Везде. Во всем. В каждом. И, возможно, эта женщина, которую он так хотел уберечь от своего влияния, стала его последней каплей, позволяющей сбросить это многолетнее чувство. В конце концов, благими намерениями выстилалась дорога в ад, и это ад съедал его многие годы.

Продолжая удерживать руку Кывылджим, которую та так и не могла высвободить, несмотря на безудержные попытки это сделать, Омер обвел глазами тех, кто смотрел на них в эту минуту. Пары глаз следили за ними неотрывно – кто с издёвкой, кто с деланным ужасом, а кто и с неприкрытой радостью, что вдруг позабавило профессора в глазах своей племянницы. Вот уж чего он не ожидал точно, так это такой недюжей поддержки с ее стороны. И профессор в который раз поблагодарил Аллаха за мутные воды бассейна, заставившего Ниляй вторгнуться в ванную особняка. Кажется, с холодным купанием, его добрая наивная девочка смыла с лица лицемерную маску, нацепленную, как и полагалось в этом чистилище закона, с приходом в прокуратуру.

Пауза непонимания была густая, настолько плотная, что среди начинающих летать в кабинете зарядов, стали слышны даже покряхтывания двух персональных компьютеров, которые лишь пыхтели, так как их владельцы в упор смотрели на двух столкнувшихся профессионалов, одна пряча смешок за приставленной к губам рукой, другой изъедающий полозьями стула выложенный рисунок паркета.

Буреки давно были съедены, и пищи для начинающегося аттракциона не хватало, Чинар и Озан уныло качали ногами, вертя телефоны между пальцами, Орхан же выводил на белых листках продолговатые параллельные линии, иногда останавливаясь на столе, на котором продолжались борозды от ручки.

- Все слишком читаемо, - твердо сказал Омер, придвигая Кывылджим еще ближе к себе за руку, - Я не говорю, что нам не следует допросить Фурана, но сделать это нужно не с помощью официального вызова.

- Предпочитаешь делать все в обход официальных правил, Омер? - сверкнула глазами госпожа прокурор.

- О каких правилах идет речь, Кывылджим? Я просто не хочу в очередной раз менять коней на переправе.

- О каких правилах, Омер? – ее глаза сузились, а рука прекратила дергаться в ладони Омера, и женщина намеренно сделала шаг к нему еще ближе, полностью нарушая субординацию на глазах у всех страждущих. - В которых нет свободы, разве не так? Мы же ими связаны. Или чем-то еще? Так вот и давай действовать согласно протоколу ведения следствия. Появился подозреваемый – вызываем его на допрос. Или же ты знаешь мою работу лучше?

Этот вызов, эта провокация с ее стороны была на грани фола. Он уже трижды проклял себя за брошенные в порыве борьбы с самим собой слова этой бестии с медными волосами, но она все продолжала укорять его за оплошность, вызванную животным, безусловно, животным страхом и влечением, которых он, возможно, никогда ранее не испытывал за близкого, особого...любимого человека.

Самообладание покидало Омера со скоростью бурлящей воды, падающей с водопада. И алкоголь был уже не нужен. Призывные сигналы, становившиеся все громче со стороны Умута, уже хлопнувшего крышкой ноутбука, и Ниляй, несколько раз простучавшей листами, выравнивая их этим движением, не возымели никакого воздействия. И глаза профессора налились в тон темной меди напротив – жаждущих и страстных. Он был обязан сдержаться, даже ради них обоих, однако Кывылджим приводила его в полнейшее замешательство своими колючими, режущими фразочками, падающими на его обугленное чувство.

- Лучше я знаю тебя, Кывылджим, - спокойно ответил Омер прямо ей в лицо. – Или ты забыла, что приставкой к криминалисту, у меня идет слово психолог?

Что будучи в сильном запале можно наговорить лишнего, Кывылджим уже знала. Но то, что от его безумного спокойствия и лишь мятежных, прорывающихся прикосновений можно увидеть влажную пелену на своих ресницах – для госпожи прокурора было в новинку.

Где-то она уже это проходила. На ковре у главного прокурора.Только, почему, в ответ на все ее выпады, этот чёртов профессор не реагировал должным образом?! Вечно спокойный, рассудительный, понимающий и мягкий как патока.

И Кывылджим оступилась, продолжая нестись по привычке, которая нуждалась, кричала об изменениях:

- Что-то эта приставка никак не помогает нам обезвредить убийцу, господин психолог! А может ты просто им завидуешь? Преступникам? Они нарушают правила и свободны как ветер! Отсюда это маниакальное желание рыться в чужой голове, а?!

Рука рванулась с намерением освободиться от этого удерживающего прикосновения, ибо холодные пальцы мужчины, которые заиндевел от ноябрьской погоды, обжигали не хуже огня, в костре, стоило только подойти к нему чуть ближе. Волосы под метнувшейся головой хозяйки взвились и упали на ее алеющие щеки, ставшие таковыми вовсе не от духоты в помещении.

Яростный, даже более кровожадный вид Кывылджим, требующий мгновенного выхода, вплотную приблизился к Омеру, и женщина прикасалась бешено колыхающейся грудью к его потертой футболке, ничуть не намереваясь отступать, ибо желала, до ломоты в суставах желала, кары этого мужчины, одновременно с непреодолимой потребностью остаться возле него.

Это было выше ее женских сил. Она, профессионал, на глазах у собственной команды вступала на шаткий мост, с рупором обиженной женщины в руках, которая изводилась от своей открытости и плотских желаний.

«Опомнись, Кывылджим!», - где-то очень глубоко проорал внутренний голос, который мог бы и не орать вовсе, потому как слушать его никто не собирался.

Течение водопада никому остановить не было под силу, как ни старайся, и два бурливых потока падали вниз с высоты, чтобы соединиться с пенными брызгами внизу обрыва, пробираясь через пороги к беспечному течению.

- Королева.., - сделал попытку Джемаль, разрывая резким одергивающим голосом царившую обстановку, но она преградила его голосу дорогу свободной рукой дав отмашку в сторону комиссара. И мужчина порицательно стиснул зубы, переглянувшись с Лейлой.

- Что ты говоришь, Кывылджим? – повысил голос профессор, его рука настолько сильно сжала ее кожу, что женщина издала возглас боли, мотнув головой в сторону от бессилия.

Он с упором наклонил голову и его взгляд скользнул по её лицу - по напряжённым скулам, по дрожащим ресницам, по губам, которые она нервно облизнула. Глаза женщины метали молнии, но в глубине темно-янтарных зрачков плескалось еще что-то - то, что он слишком хорошо умел распознавать. Страх. Не перед ним – перед собой и собственной уязвимостью. Перед тем, что она чувствовала.

- Я говорю, что залезать в душу - это ведь всего лишь твоя работа, не так ли?! Так вот и выполняй ее, Омер Унал, а я буду выполнять свою! И выпусти, наконец, мою руку, иначе я посажу тебя за нанесение телесных!

Она снова дернула руку с такой силой, что оба они согнулись под ее неимоверным рывком, и профессор сжал ее еще крепче, впечатывая в свое тело так сильно, что оба, кажется, почувствовали раскаленную кожу друг друга, несмотря на слои одежды. Его шаг назад к открытому настежь окну, из которого раздавалось настойчивая полицейская сирена, прибывшая для наблюдения за порядком на готовящемся репортаже госпожи прокурора, увлек за собой и женщину, потому как тела их были связаны неразрывно.

Молодые парни позади своего начальника издали уже совершенно не скрываемый возглас, а Джемаль лишь нехотя развел руки в стороны, перебрасывая Умуту только что отпитую бутылку воды. Так, словно они находились внутри этих дешевых глупых телешоу, ежедневно отбирающих внимание и ум большинства домохозяек.

- Действительно, Кывылджим, как все просто: посадила, выпустила! – усмехнулся Омер, качая головой от безумства обоюдных обвинений. - Хотя, какая разница, не так ли? Ведь так у тебя со всем в жизни? Какая разница - здесь и сейчас имеет значение, а что будет потом? На это всегда найдется «крыша» - и какая разница в лице кого?

Пальцы ее сжались в кулаки возле его талии.

Она хотела ответить – резко, хлестко, так, чтобы он пусть и физически даже почувствовал нанесенную им боль на оголенную душу. Но слова застряли у нее на уровне гортани, и женщина лишь подарила ему цветущий буйствами красок взгляд – тот, в который мужчина влюбился, и который еще долго будет удерживать его на плаву в предстоящих ему испытаниях, как якорь, как спасательный трос, как маяк, к которому он будет стремиться.

Тишина. Тяжёлая, звенящая тишина. И в этой тишине - два взгляда, два потока, два водопада, готовые столкнуться и разнести всё вокруг в клочья.

И сквозь эту тишину, они все же услышали, одновременно сплетшиеся голоса:

- Дядя?

- Вам там не холодно, ребята? Может вернетесь к нам? – голос Джемаля был куда более весомый в своем призыве, а потому они оба развернулись в его сторону, игнорируя молодую женщину. - Если вы закончили выяснять отношения, напомню: у нас есть дело. И подозреваемый, которого нужно допросить.

Холод они почувствовали одновременно – тот самый, что пробрал их до мурашек, оставляя в подвешенном состоянии и бередя своим скромным полетом их открытые отношения. Кывылджим резко отстранилась, одновременно с тем, как Омер выпустил ее руку из своей ладони, и женщина сделала шаг к комиссару, расправляя плечи, и спиной чувствуя, как профессор приоткрыл рот, чтобы сказать что-то.

- Твоя спешка погубит дело, Кывылджим, - отозвался позади нее Омер. – Там сейчас внизу ждут журналисты, которые должны донести до убийцы наше послание, а ты предлагаешь рвануть ручку взрывчатки, не дожидаясь пока фитиль догорит.

Губы мужчина тронула улыбка – не победная, усталая, как обычно, понимающая и добрая. Такая, что сносит любые шалости горячо любимого человека, позволяя ему торжествовать на своих костях. Он приблизился к Кывылджим со спины, стараясь не подходить к ней близко, и, выдерживая момент, все же продолжил:

- Давай сделаем так: мы вызовем Фурана, но не сразу. Сначала я поговорю с ним. Один. Если он не пойдёт на контакт — тогда официальный вызов. Согласна?

Усталость, действительно, накатила на него слишком объемно. Так, что как только горделивый соглашающийся кивок, который он увидел со спины Кывылджим, профессор развернулся к окнам, желая пустить в это чертов темный, спрятанный от лишних глаз кабинет немного солнечного света, и стал поочередно, будто в этих тривиальных жестах можно было найти успокоение, поднимать вверх установленные на окнах жалюзи.

Внутри Кывылджим горело, а потому она дрожащим руками схватилась за бутылку воды, ближайшую к ней, и сделала большой глоток жидкости, так резко, что пара капель даже промочили ее рубашку, падая на красноту кожи под ней.

Напряжение в кабинете все так же продолжало существовать сплошной непроницаемой вуалью, накрывающей всех участвующих, когда Ниляй внезапно, робко, но все же с твердым намерением, сделала шаг в направлении госпожи прокурора, теребя в своих руках прозрачный файл с несколькими вложенными бумагами. На файл падали лампочки искусственного света, которые так и не погасил Джемаль, и кругляшки лампочек отражались на поверхности зажатых в руках молодой женщины документов, приковывая к себе внимание.

То, что ему стоит далее выдержать еще один экзамен, Омер понял сразу. Слегка усмехаясь своему бурному началу дня, он оставил в покое последнее окно, так и не дав возможность проникнуть и туда солнечным лучам, и весьма громко отодвинул стул, присаживаясь за стол заседаний.

Что уж мелочиться, судьбе можно было сразу идти ва-банк, сообщая подробности его личной жизни перед всеми с долей вероятности, что тебя посчитают не то обманщиком, не то и самим маньяком. Впрочем, ему было уже все равно. Он и сейчас установил руки на груди, отгораживаясь от всего мира сразу, с единственным желанием – оказаться на борту своей яхты, наблюдая как волны ласкают ее борт своим пенным языком, а на темно-синей краске появляются разводы минеральной соли. А после – расправить парус на мачте, такой белоснежный и такой наполненный ветром, чтобы его встреча с любым проявлением яростной стихией была лишь насмешкой, а не угрозой.

- Есть кое что еще, Кывылджим ханым, - начала Ниляй, с опаской посматривая на дядю, но тот как будто абсолютно выдохшийся, утвердительно кивнул ей в поддержке.

Кывылджим перехватила это визуальный обмен в моменте, и что-то внутри нее похолодело сразу. Так иногда случается, когда чувствуешь приближение могильной стужи, которая заставит тебя пересмотреть ориентиры, задавая себе новые вопросы. Госпожа прокурор схватилась за спинку стула возле Омера – будто бы подспудно чувствовала необходимость оказаться рядом, чтобы почувствовать малейшую реакцию его тела, и вопросительно подняла брови, глядя на молодую особу.

- И что же это, Ниляй?

- В морге на Зейнеп мы с Мустафой обнаружили вот что.

С суетливой поспешностью Девушка принялась доставать фотографии, одну за одной, с ловкостью крупье, раскладывая их как карты в покере – сулящим то ли выигрыш над тем, кто являлся их противником, то ли проигрыш тем, кто хотел, чтобы глубины личной жизни не всплывали как утопленники где-то на заброшенном берегу моря. Фотографии были прежние, из кафе, всего три, размером не больше обычного постера, что висят в рамках, но с каждой из них, возникающих перед лицами собирающихся вокруг Ниляй людей, Омер мрачнел все больше и больше, а понимание между ним и Кывылджим, пару минут назад еще бывшее почти полным, увеличивалось в десятки сантиметров.

Когда Ниляй с лицом, отразившим горечь от новых появившихся фактов, закончила свой апофеозный выход, Кывылджим уставилась на фотографии со сведенными бровями, в точности, как и комиссар, переглянувшийся с Чинаром, поднимая брови.Перед ней красовалась такая странная, но такая знакомая ей надпись, что карие зрачки с каждым хождением по этим незамысловатым буквам – «Леман Унал» - расширялись все больше и больше, приводя ее тело в состояние оцепенения.

Она переместила руки на стол, облокачиваясь на них с такой силой, что даже кисти побелели, склоняясь над предоставленными уликами так низко, словно ей была свойственна близорукость, но от этого буквы на кольце не поменяли своего положения и все та же надпись, а с ней и несколько отметин смотрели на нее с абсолютно непогрешимым видом.

Смотреть на профессора она побоялась, скрываясь за опущенными локонами, которые воздвигли между ее бледным лицом и Омером естественную стену, за которой она могла спрятать свои вновь возникшие чувства – клокотание злости от мерзавца, посмевшего так грубо напомнить человеку о потере, укол боли от переживаний за состояние мужчины, спокойно, кажется, сидящего по левую от нее руку, и даже вспыхнувший азарт, в котором она углядела рьяное, нарастающее желание во что бы то ни стало найти и засадить этого ублюдка за решетку, издевающегося над следствием с хладнокровием властителя положения.

- Что это, Ниляй? – с непониманием подняла она голову на молодую женщину, прямо, боясь даже повернуться в сторону Омера. И карем глаза заметила, как Умут, явно переживающий за друга, во все глаза рассматривает состояние профессора, от которого неведомым образом не исходило ни звука, лишь слышалось его размеренное дыхание.

- На кольце, которое было на Зейнеп..., - помедлила девушка, - оказалась гравировка, Кывылджим ханым.

- Выглядит так, как будто этот любитель невинности потешается над нами, - хмыкнул Джемаль.

Его испытующий взгляд пробежал по профессору, расположенному точно напротив, и возле глаз, которые сузились, образовалась россыпь почти ровных коротких морщин, с лихвой напоминающих о его возрасте и профессии. Зрачки несколько раз пробежали по лицу Омера, изучая его состояние, но тот сидел почти с безразличным каменным выражением, хмуро приподняв вверх один уголок губ, и играл пальцами по своей руке. Такое выражение бывшего коллеги Джемалю было знакомо, и он усмехнулся, не сдержавшись, но тут же спрятал свои прорвавшиеся выводы, нацепив на лицо всю ту же насмешливую маску, так ему свойственную.

Воротник формы снова помешал, и он поправил его, надеясь, что скоро это представление закончится, и его встретит любимый диван, после довольно насыщенной событиями ночи, когда в полицейский участок привели орущего обдолбанного наркомана, качающего свои права, и всучили ему новое дело в аккуратной прозрачной папочке, состоящей из осмотра места преступления – убийства в парке Мачка молодого парня, не сумевшего поделиться дозой.

Кывылджим словила этот усталый взгляд комиссара и, может, как и он, рассчитывая наконец выйти из этого кабинета быстрее, чтобы вдруг не обнаружить то, что она даже боялась сейчас предположить, все же решилась повернуться к Омеру, встряхивая волосами. И, как и старший комиссар, столкнулась с безучастным, столь прострационным лицом, что на секунду осеклась в интересовавшем ее вопросе. Этот мужчина всегда был участливым, что перемена в его состоянии взволновала ее не на шутку, а сердце застучало быстро-быстро, от неготовности что-либо предполагать.

- Может объяснишь, Омер? – выдавила она.

Профессор кивнул. Быстро, отрешенно, утомленно. И прохладным, безэмоциональным голосом продолжил, ибо иного выхода у него не было:

- У моей жены на пальце было обручальное кольцо. На нем была гравировка – Леман Айвуз, - Омер вдумчиво, долго посмотрел на Кывылджим. - Я уже рассказывал тебе о том, почему она не взяла мою фамилию. Когда ее...когда ее нашли, кольца мы не обнаружили, хотя обыскали весь палисадник.

- Но, - еще больше нахмурилась Кывылджим, не отводя от профессора изучающего взгляда, - почему здесь написано Леман Унал? Если это был намек, связывающий прошлых жертв и новых, если кольцо пропало, если это могло быть, то самое кольцо, то почему фамилия другая? И оно ведь явно не новое – здесь царапины.

Все ее выводы были правильными. Более того, вопросы были столь четкими и напрашивающимися, что Омер, не выдержав, улыбнулся, наблюдая как она сверлит его бегающими искрящимися глазами. Из открытого окна послышались выкрики нескольких голосов, очевидно, спорящих за место под солнцем, ибо в ту же минуту, призывной свисток полицейского разорвал череду людского гомона, и неравномерный гул прокатился снаружи, все же чуть с меньшим напором, чем слышался до этого.

Омер перекинул ногу на ногу, усмехаясь самом себе, и уже собирался ответить, как Ниляй, со всей свойственной ей натурой, сделала за него невозможное:

- Похоже, что он сам сделал на кольце гравировку – перебила его племянница, - но не знал, что тетя была с другой фамилией. Может быть, он взял кольцо, не новое, и решил таким образом поиграть с нами.

- Тогда откуда ему известно, что у жены господина Унала пропало кольцо? – встрял Чинар.

Это вопрос был задан настолько в лоб, насколько вертелся в голове у Кывылджим последние несколько секунд, пока она напряженно смотрела как профессор прожигает глазами прожилки на поверхности люксового стола. Стол был куплен в это зал совсем недавно, но на нем уже оставались несколько отметин усиленного противостояния тех, кто когда-либо в нем находился.

И Омер сейчас смахивал с одной из них небольшие крошки, которые сквозняк прикатил от остатков купленных им булочек, но так и не тронутых им, прямо к его месту.

Ощущение, мучавшее ее с момента, когда Ниляй так вкрадчиво начала свою речь, кажется, усилилось стократно. И вопрос Чинара лишь увеличил ее сомнения. Убийца мог оставить записку, уже оставил цветок, связывающий всех его жертв, но кто мог знать о том, что у жены Омера пропало именно кольцо, на котором была гравировка?

Тончайший укол недоверия почти незаметно, но все же образовался в ее взгляде, который она мигом отвела от профессора, надеясь, что тот его не заметит, и, оставляя вопрос Чинара висеть в воздухе, обратилась к Умуту:

- Умут, мне нужно, чтобы ты вместе с Озаном и Орханом проверил салоны, где могла быть сделана гравировка. Если есть хоть какой-то шанс, мы будем им пользоваться.

- Будет сделано, госпожа Кывылджим, - согласно кивнул молодой мужчина, косясь на Омера.

- Ну, тогда я объявляю брифинг закрытым, Королева, - усмехнулся Джемаль, оставляя на столе шумный отпечаток обеих своих ладоней и поднимаясь с места. – Мой график скоро лопнет от переработки, поэтому я поспешу домой, а мои ребята продолжат, ведь так, Орхан, Озан? Вы уж извините, но, когда доработаете до моего возраста, сможете позволить себе и такое, - рассмеялся он, обращаясь к оперативникам, которым не оставалось ничего, кроме как вежливо улыбнуться в ответ с написанным на лице несогласием и сдерживаемыми ругательствами.

Кывылджим оторвалась от стола, вяло соглашаясь с Джемалем, и все так же продолжая смотреть на профессора, пытаясь прочитать его внешне, как он мастерски делал это с другими.Она хотела верить, ей нужно было верить, она не могла не верить, она хотя бы раз ОБЯЗАНА была поверить человеку, которого...любила.

______________

Стамбул. 14:55 по местному времениДворец Правосудия Турецкой Республики

- Госпожа Кывылджим! Госпожа Кывылджим!

Настойчивый голос секретаря застал ее между пролетами первого и второго этажа, когда носки ее туфель уже почти опустились на последнюю ступень, обещавшую ей взлет или падение, как логичное завершение этого нескончаемое дня. Впереди весьма ощутимо маячил несветский прием у журналистов на виду, и, наверное, Кывылджим была даже несколько обрадована вынужденными немногими спасительными минутами, которые принесла своим медным голоском ее исполнительный секретарь.

Госпожа прокурор вернула обратно на каменную ступеньку красный остроугольный мыс, и бегло окинула взглядом ходившее от гула пространство первого этажа Дворца правосудия, возможно подспудно выискивая необходимого ей в эту минуту человека.

Царившая внизу атмосфера была близка ей почти с рождения. У стойки администрации, что своей малахитовой поверхностью задавала тон и напряжение, словно изумруд на мантии судьи, столпилось порядка пяти человек – все взволнованные, страждущие и даже потерянные. Они вещали моложавой Мехди какие-то обрывочные, но излишне эмоциональные фразы, в которых девушка, совсем недавно приступившая к работе, ну никак не могла разобраться и докопаться до истины – что же нужно всем этим темноволосым, кричавшим наперебой людям.

На большом табло, красовавшимся как почти единственное новомодное веяние начинающегося прорываться в этой обители закона тысячелетия, шли бегущие строки предстоящих судебных заседаний со временем их начала. И в эту минуту его рассматривали несколько удрученно стоящих женщин, плечи которых были понуро опущены, а головы покрыты черными платками, и Кывылджим ощутила небольшой укол сердца. Когда-то подобное она уже проходила на собственной шкуре, там, где Фатьма Гюлер стояла рядом, заключив ее в крепкие, почти материнские объятия. Ее такую же склоненную, придавленную всей тяжестью собственной ответственности. Эти женщины были на нее похожи – та же горделивая натянутая осанка, тот же решительный взгляд, заключенный в глазах полных влаги, те же с решимостью стянутые губы. Было очевидно, что событие сегодняшнего дня принесет им прилично разочарований, и вряд ли облегчит их выбор, перекроив жизнь на до и после.

Кывылджим почти неслышно вздохнула и задержала руку на массивных каменных периллах, отдающих шершавостью холода. Все эти чувства – разрывавших ее сомнений и суровой действительности - она познала, пожалуй, слишком рано, и у нее просто не оставалось выбора стать сейчас именно такой, какой она была. В этом заключалась ее сила и ее же слабость. Однако, впервые в жизни решив доверить человеку, единственному мужчине, который проник в ее сердце и душу настолько, что у нее порой кружилась голова от этих ощущений, когда профессор так просто прикасался к ее пальцам, она получила по заслугам. Бумеранг, который возвращался к ней быстрее, чем ее решение посетить одиночную камеру в тюрьме Мармара.

Доверять кому-либо было опасным, словно ступать по заваленной листьями земле в лесу, под которой в любой момент могли быть непролазные топи. Но, черт возьми, как же ей впервые в жизни захотелось это сделать. И ее показавшая на лице волнительная улыбка, никак не могла скрыть, что она ничуть не раскаялась в своих вчерашних откровениях. Она не знала, что будет дальше, перепалка на брифинге лишь доказывала то, что подсознание Кывылджим, в отличие от нее самой, уже сделало выбор, и хозяйничало в ее теле со всем буйством.

Всему виной был профессор, в которого она, как абсолютная, глупая, беспросветная дура,.. влюбилась. И теперь страдала от собственной немощности.

Ничего она не могла с собой поделать, катаясь на этих его американских горках, как привязанная теми креплениями, что надежно удерживают ее в несущейся по рельсам тележке. Как загипнотизированная его вниманием, чуткостью и заботой, в которой он, кажется, забывал иной раз про себя. Влекомая этим загадочным чувством его вины и ответственности перед всем, что было в его жизни, она летела как бабочка на свет Омера, то взрываясь от опасных, опаляющих ее крылья, эмоций, то растворяясь как в меде, окруженная его вниманием. И она, кажется, совершенно забыла, что должна была объясниться с Аязом.

Помимо того, что кто-то существовал в жизни профессора, в ее жизни был господин главный прокурор – мужчина, который до недавнего времени был мерилом ее женского счастья. Возможно, не самым правильным, судя по тому, как они оба вспыхивали и бодались, стоило им встретиться на единой почве закона, но уж точно достойным честного разговора.

Она, как могла, откладывала его в сторону, обуреваемая со всех сторон разными чувствами и задачами – от поиска чудовища, незавершенных судебных тяжб, нового расследования, которое она завела втайне с тех пор, как узнала про визит Севды в кабинет Аяза, и до этой минуты вообще никому не говорила о своих действиях, - до нового ощущения самой себя, где ее женственность и душевность расцветали во всей красе, и, кажется, влияли на ее поведение настолько заметно, что над ней уже порядком ухохатывались во всей прокуратуре.

Госпожа прокурор все еще ждала, пока настойчивая Лейла бежала вниз по ступенькам, лавируя на своих черных шпильках с бумагами в руках с высоты четвертого этажа, откуда снова донесся ее позывной в сторону начальницы. Очевидно, дело было срочное, раз секретарь решила вмешаться в ее почти собранные эмоции перед этим дамокловым мечом, который висел на ней с того самого момента, когда она сама выдвинула эту инициативу, в запале своего кабинете, и она тут же была подхвачена Омером. Несмотря на скривившиеся губы Аяза, который, как и она сама, терпеть не мог всю эту назойливую братию, рыскающих в поисках подороже продающихся сенсаций.

Внизу послышался протяжный гудок металлодетектора и в проеме металлической арки показался Эмре Ахметоглу, своей ослепительной улыбкой завораживая и освещая все кругом. На его носу уже не существовало тех пластиковых креплений, которые обеспечил ему профессор, и Кывылджим снова вынужденно улыбнулась, потому как не улыбнуться, вспоминая с каким напором он налетел на этого несносного представителя закона, было невозможно. Но ей тут же пришлось спрятать осознания рыцарства Омера обратно, ибо Эмре метнул почти ненавистный взгляд своих пронырливых карих глаз в ее сторону, мгновенно сбирая с лица добродушное выражение и награждая его хищным зловредным взглядом, приветственно кивая. Что, впрочем, пришлось сделать и самой госпоже прокурору, отвесив адвокату мнимую щепотку дружественности. 

Кывылджим все же с надеждой оглянулась, полагая, что именно в эту минуту, она увидит того самого мужчину, которого искала глазами, несмотря на вчерашний вече. Потому как тело требовало его присутствия – хотя бы мимолетной фразы, чтобы журналисты не разорвали ее на части, и теперь уже вдвое необходимой, так как господин адвокат, сбросив свой необъятных размеров черны утепленный пиджак, направлялся в ее сторону.

В какой момент она вдруг перестала существовать без этих привычных наставлений профессора – она и сама потерялась. Но, кажется, ей нужно было чуть больше воздуха именно в эту минуту, и обеспечить его мог только тот мужчина, который на брифинге, открыл для нее окно, замечая малейшие перемены в ее самочувствии. А вчера делал с ее губами что-то настолько невероятное, что при одной мысли у Кывылджим краснели мочки ушей, одновременно от злости, ревности и смущения.

На ее счастье, один из тех мужчин, что прежде грозил Мехди увольнением из-за невыполненной работы, перехватил уже сгорающего от ехидства и напыщенности господина Эмре прямо у стойки за локоть, и тотчас же отвел его чуть дальше, в небольшой закуток за лестницей, настойчиво вовлекая в свой разговор. Оба мужчины в то же мгновение разразились таким задорным и демонстративным хохотом, что отзвук эха, царящего внутри каменного здания, пронес этот мужской гогот до самого четвертого этажа, откуда летела к ней помощница, утонув в обыденности шумов здания. Тут же кто-то окликнул кого-то по имени и фамилии, вызывая на слушание, на одном из этажей вдруг послышался женский утробный плач, один из прокуроров загадочно цокнул, задирая вверх голову. Все, как и обычно было на своих местах – машина правосудия продолжала процветать и работать, несмотря на чье-то горе или радость: скупо и механически.

Стук каблуков все же оказался рядом, и Лейла, возникнув буквально из ниоткуда, а вернее с левой руки от госпожи прокурора, опустилась на одну ступень ниже начальницы и преданно взглянула ей в глаза.

- Госпожа Кывылджим!

- Лейла, я помню, как меня зовут, можно как-то ближе к делу, - устало выдохнула женщина, обратив на секретаря свое внимание.

Кажется, весь ее огонь остался в том великолепном кабинете на растерянном лице профессора, ибо больше срываться на Лейле ей сегодня не хотелось, и Кывылджим пришлось подбодрить исполнительную девушку дежурным дружелюбием, поднимая уголки губ вверх. Девушка перед ней стояла вся с горящими от какого-то страстного удивления глазами, рискуя оступиться с каждой секундой, ибо раскачивалась от нетерпения на своих каблуках, и каждую секунду сминала листок с распечатанным на нем очередным судебным решением, судя по печатям, которые углядела Кывылджим.

Госпожа прокурор невольно буркнула, когда такой всклокоченный вид своей помощницы предстал у нее прямо перед носом, и еще больше ее внутренности схватило от ощущения чего-то странного и непредвиденного, что сейчас может сообщить ей девушка. Хотя на сегодня ее впечатлений было с лихвой предостаточно. И ей отчего-то слишком захотелось оказаться снова в своем ситроене, и нестись сломя голову по трассе, не чувствуя под собой дороги, проветривая голову как кабинет, в котором до сих пор сквозили множество недосказанностей.

- Ну же, Лейла, что у тебя такое, отчего ты сию секунду рухнешь вниз?! – поторопила ее Кывылджим, слегка теряя терпение. - У меня перед входом стоит толпа журналистов и ждут моего выхода.

- Госпожа Кывылджим, - замешкалась та немного, но все же распахнула глаза от потрясающей ее новости и выпалила: - Сойкан Эльмаз отказался от своего иска в пользу госпожи Эльмаз. Малыш Эрен остается с госпожой Эльмаз, госпожа Кывылджим! Я только что получила решение судьи по почте, вынесли без заседания на основании согласия ответчика!

- Что?! – глаза Кывылджим готовы были выпрыгнуть в пространство, ибо такого поворота в этом непростом деле она не ожидала. – Каким образом он отказался от своих претензий?! Я буквально пару дней назад говорила с господином Батуром, и он настаивал на принципиальной позиции своего клиента.

Это дело тянулось у нее уже несколько месяцев – той женщины, которую она еще летом встретила на ступеньках – в горьких слезах, с покатыми от беспробудности жизни плечами. Стоящую в буквальном смысле на коленях перед адвокатом Батуром и умоляющую забрать у нее, что угодно, только бы не маленького черноглазого и такого жизнерадостного мальчишки Эрена, которого чуть позже госпожа Эльмаз привела в кабинет Кывылджим, опасаясь разлучаться с ним даже на пару часов. 

Кывылджим тогда, влекомая каким-то шестым чувством, подбежала к женщине, выглядевшей столь жалко, что у нее у самой защемило сердце, и, не обращая внимания, на ядовитые взгляды, бросаемые коллегами, снующими вокруг безобразного действия, разворачивающегося на глазах у всех, в том числе и у журналистов, подняла ее из унизительного положения, увлекая за собой.

Денег у женщины не было, в отличие от знакомого всем, как оказалось позже, наркобарона, имеющего весьма недюжие связи в любом из существующих в стране муниципалитетов. Женщина с удивительно чуткими глазами и сердцем, так напомнившая ей подругу ее матери, сидела перед Кывылджим в кабинете, все время нервно пропуская концы платка на голове, которые выбились, между пальцами, и с трудом рассказывала, как устала от ежедневных избиений и издевательств этого мужчины. Подав на развод, она обратилась в Aile Mahkemesi с видеодоказательствами побоев, совместив с заявлением в прокуратуру по делам насилия против женщин. Ей не нужно было от него ничего, ни денег, ни имущества. Однако всевластный господин, выдвинувший встречный иск о «неадекватности матери» с поддельными медсправками, не отдавал ей ребенка, и его вездесущие связи не оставляли ей никакой возможности.

Более того, отравленный ядом мстительности мужчина организовал «несчастный случай» - поджог в квартире госпожи Эльмаз, доказать непричастность к которому у нее не было ни сил ни денег.

Не будь Кывылджим самой собой, она бы, как предполагала в эту минуту, глядя, как заливисто смеется Эмре под лестницей, возможно, отказалась от этого дела, не сулящего ей ничего путного - лишь стать посмешищем в глазах коллег. Все знали, какого это – бодаться с таким человеком, как господин Эльмаз. Но она была тем, кого сделал из нее собственный отец, тем ребенком, который прошел через унижения собственной матери, заклинающей не делать тот самый шаг, несмотря на все ужасы, которые творил Адем Арслан. И она выступила со стороны своих прокурорских возможностей с решительностью Афины Паллады – через Aile İçi Şiddet Acil Yardım Hattı организовала эвакуацию ребенка в государственное убежище и инициировала заморозку активов господина Эльмаза, чем вызвала его бурный гнев. Но это дало адвокату, которого она лично приставила госпоже Эльмаз, основание для пересмотра соглашения об опеке.

Получив первый отказ, они вместе с господином Корутюрк, пока она сражалась на своем поле, доказывая причастность Эльмаза к коррупционным схемам, подали прошение на апелляцию, и в день, когда профессор маялся от последствий своих действий после безумного ужина в особняке Ахметоглу, Кывылджим получила положительное решение, дающее ей возможность бороться дальше. Однако, дело затягивалось, и более того, принимало нежелательный оборот, и вероятность мирного пути урегулирования была отрицательной почти как и возможность выиграть в суде положительное решение.

А теперь, Лейла стояла перед ней, гораздо ниже, несмотря на каблуки, и протягивала ей листок с синей печатью, пусть и немного расплывшейся от цветного принтера. И позади, кажется, иронично улыбалась выточенная из камня Фемида, опуская чашу весов в сторону добродетели.

Девушка перед Кывылджим еще несколько раз переступила с ноги на ногу, и так притягательно улыбнулась от искренней радости, что несколько мужчин, проходивших возле них куда-то вверх, свернули себе шеи, покуда из их рта вырвалось горячее «ооо». Все же, рыжие волосы были в этой стране чем-то инопланетным, доступным не каждому, а вкупе с хорошим интеллектом, глубоким пониманием субординации и вовсе были достойны как минимум хорошей прокурорской ставки.

- Госпожа Кывылджим, это все Омер бей, - начал спешно Лейла.

- Омер....кхех,  – ухнуло в пятки ее сердце, и Кывылджим пришлось прокашляться, прежде, чем снова повторить: - Омер бей?

- Да, госпожа Кывылджим. Как только я получила это решение, тут же позвонила помощнику господина Батура. Ихсан Ишилдар – мой однокурсник, и он рассказал мне по секрету, что несколько дней назад господин Омер встретился с господином Батуром и господином Эльмазом, после чего, тот принял все наши условия и отказался от собственных претензий в адрес проживания Эрена и его опекунства.

- Что? – еще раз уточнила Кывылджим, брови которой выгибались все выше, а внутри груди начинался разрастаться трепет больше похожий на порхание крылышек красивого насекомого.

- Так и есть, господа Кывылджим. Кажется, Омер бей вынудил их пойти на мировую, уж не знаю каким образом.

Щеки мгновенно полыхнули пожаром, таким, что она могла бы сейчас согреть всех в этом огромном холле с увеличивающимся числом людей внутри. Они все прибывали и прибывали, а за раздвижными стеклянными дверями Кывылджим уже различила множество черных мягких ветроизоляционных крышек, надетых на микрофоны, и настраиваемых камер, в которые ей скоро было суждено выйти. Она с силой сжала перилла, на которые до этого лишь облокачивалась, и довольно грубо, все еще не понимая, что происходит, вырвала листок с решением из рук Лейлы, уставившись на него как на диковинку.

Это было немыслимо. Она лишь заикнулась, совсем недавно, ему о том, что никак не может выиграть эту удовлетворенную судьей аппеляцию, поскольку противник был местным представителем законной мафии. Заявила чуть эмоциональнее, чем обычно, потому как в присутствии профессора она отчего-то становилась все более раскрепощенной в своих истинных чувствах. А после, они вместе приняли женщину с маленьким ураганом Эреном, который успел покататься на коленях Омера, пока Кывылджим пробовала на вкус с его матерью новую стратегию наступления на прочные связи наркоторговца.

И теперь в ее руках было решение судьи, все того же, даже не господина Альптекина, с полностью удовлетворенными требованиями по исковому заявлению, которое выдвинул ее давний друг, адвокат Ильхан Корутюрк. Простой белый листочек с небольшим, но весомым решением, который отдавал запахом...профессора.

Кывылжим всматривалась в печатные буквы с той силой, что готова была сейчас взлететь на метле – то ли от негодования, что ее слабость оказалась для него такой читаемой, то ли от лавины эмоций, что он пошел на юридическое нарушение и оказал на ответчика внепроцессуальное давление. Она даже представить себе не могла рычаги, с помощью которых Омер смог достучаться и обойти так просто всю систему правосудия, которая затягивала дело из-за корыстных выгод. 

Остатки ее разума, покидающего ее под воздействием окрыленных и буйственных чувств, вытекали столь плавно, сколь на нее надвигался по лестнице своей величавой походкой Эмре Ахметоглу, придерживая свой пиджак переброшенным через руку с явным намерением остановиться возле госпожи прокурора и ее личного помощника. Мужчина своей привычной степенной походкой переставлял ноги, перенося вес объемного тела, а на лице его светила предательская сардоническая ухмылка, не сулящая ей ничего хорошего. Этот мужчина был одним из мстительных представителей мужского пола, иначе бы с таким упорством не пытался поддеть ее каждый раз при их встрече. Что и говорить, проигрывать Эмре Ахметоглу – не имел и не планировал.

А ведь ей еще предстояла встреча с журналистами. И мужчины, который только что снова вверг ее в состояние оцепенения от своей вездесущей защиты, рядом не было.

Как только ему удавалось так лихо вершить судьбу ее ежедневных будней, одновременно в мелочах, подобных чашке кофе или ставших уже ритуальными булочками, а после – без намеков и просьб, решать более глобальные проблемы, одним только своим присутствием вызывая дрожание ее повергнутого в его гипноз тела?

Нет, у Кывылджим уже определенно была зависимость от этого человека. И ей ведь не казалась, что она была обоюдной? Разве мог врать мужчина, который с таким исступлением вчера ласкал ее полыхающие от его щетины щеки, и сегодня с таким трудом сдерживался от любого остроумного ее замечания? Она привыкла бороться с мужчиной, но не привыкла, что не борются с ней.

Мужчина, двигающийся с размеренностью бегемота на мраморных ступенях, сегодня особенно блистающих, так, словно их помыли не иначе как с россыпью алмазов, уже приблизился к обеим женщинам. И Лейла, получив сигнал от своей начальницы, все еще сжимавшей в руках то самое заветное и такое трогательное для ее души, решение, поспешила ретироваться, предварительно поздоровавшись с внушительным господином.

Тот абсолютно по-начальнически ответил на приветствие девушки, обозначив ее положение своим отрывистом взмахом руки. Так, будто бы незаменимая в работе Кывылджим, секретарь была человек низшего ранга, и пристроился неподалеку от госпожи прокурора, сверля ее бесцеремонными глазами.

Господство его тела, разместившегося на одной ступени с ней, выглядевшей, по меньшей мере, ошарашенной, было вполне реальным - и от размеров его эго, и от, кажется, еще больше увеличившегося веса, с тех пор, как они пересеклись в его особняке последний раз. От него даже пахло по особенному – достатком и высокомерием, так чертовски хорошо смешиваясь с запахами внутри Дворца правосудия.

Вот, кто точно был на своем месте.

- Какая встреча, Кывылджим ханым, - пафосно начал Эмре. – Выглядишь чертовски привлекательно в этих твоих красных молотках. Все ради своего прислужника? Я смотрю, Унал устроил тебе хорошую встряску, того и гляди, начнешь носить платья, упаси нас Аллах.

Листок в руках Кывылджим дернулся, как и ее губы, а вторая рука с непривычной ранее силой обхватила ставший скользкий камень, пока ее тело приходило в состояние боевой готовности без мужчины, который стал ей опорой. Снова, снова этот поборник эфемерной правды начинал свое путешествие в страну злословия, с той лишь разницей, что Омера Унала рядом не наблюдалось.

- Добрый день, господин Эмре, - скупо ответила Кывылджим. - Как только я начну носить платья, так сразу обращусь к госпоже Берил за помощью, думаю, ее вкус Вам понравится, - с достоинством вызова в стальных темных глазах посмотрела на адвоката она.

- О, это ты хорошо придумала. Моя бедная госпожа до сих пор не оправилась от Вашего скотского поведения на вечеринке, и думаю, будет рада, послужить тебе примером. Там свора за дверями по твою душу? - Эмре кивнул в сторону выхода. - Стервятники уже обложили своими камерами весь вход, так что мне с трудом удалось просочиться.

- Не удивительно, - пробурчала себе под нос Кывылджим, оценивая его внешние данные. – Да, - ответила она, уже обращаясь к ехидному человеку, - Я собираюсь выступить по делу Цветочника, дав необходимые общественности пояснения.

- С каких пор ты полюбила этих поборников продажной правды, а, Кывылджим?

- Вам ли не знать, господин Эмре? По части продаж - Вы здесь главный специалист.

- Ох, какая же ты язва, и как только наш славный Унал, такой честный и такой мягкий...местами...тебя терпит?

Он не без труда перекинул свой пиджак на другую руку, освободив правую для рукопожатия спускавшегося вниз знакомого ему прокурора, и снова вернул свое внимание к Кывылджим. Она маячила возле его тела, пытаясь обойти его то слева, то справа, закончив этот бессмысленный обмен колкостями, и упорно рассматривала огромное черное табло, что как несуразное сооружение высилось среди архитектуры прошлого столетия.

И ведь и правда, вся чернота современного экрана не шла ни в какое сравнение с белыми балюстрадами, широкими периллами, слегка пожелтевшей, но не менее от этого буквально антикварной статуей, установленной на границе между этажами в арочной нише, и мраморными элементами, на фоне которых малахит и рубин мантий лишь усиливали первое впечатление – здесь испокон веков вершились судьбы. И лишь стеклянный фасад, отражающий облака, словно пытаясь уподобиться небесной справедливости, да наличие колонок и экранов были прорывами современности в этой традиционной системе, напоминая о земных компромиссах.

Попытка Кывылджим вновь оказалась безуспешной, а мужчина, пользуясь величиной своего тела, все же остался на месте, верша свое возмездие за сломанный нос, выступая против женщины. Желание вендетты было на его лице столь сильно выражено, что никак не скрывалось под маской нацепленного добросердечия и беспечности. Тем более, что Кывылджим прекрасно знала цену его обволакивающей благожелательности, с того самого дня, как разгромила с сухим счетом его в Измирском суде.

- Господин Эмре, мне пора идти, - снова пытаясь обойти его внушительный вид справа, сказала она. - А по всем вопросам, касающимся господина Унала, вы, несомненно, можете обратиться прямо к нему. Надеюсь, в этот раз Ваше взаимодействие пройдет куда более вежливо.

И женщина сделал вполне сносный взмах рукой, освобождая себе дорогу.

- Ну ты, конечно, та еще стерва, Кывылджим, - усмехнулся Эмре. - Судя по всему, Унал старался из рук вон плохо, раз твои стены желчи до сих пор не пали. Неужели наш обольститель так и не смог отвоевать место в твоей кровати?

Это было мерзко. Злословно. Недостойно.

Слова адвоката прошлись катком по ее и так взвинченному с самого утра состоянию. Алые пятна засияли на ее шее не хуже флагов, установленных над стойкой администрации, и ворот рубашки внезапно оказался для нее сдавливающим настолько, что ее шея мгновенно начала раздуваться с бешеной скоростью от желания почувствовать чуть больше воздуха, который отбирал с каждым своим словом у нее этот мужчина.

Если бы не листок, дающий ей секунды успокоения, перед тем, как она собиралась поставить этого тщедушного мужчину на месте, ее рука бы уже давно взметнулась в воздух и опустилась на его изъеденное рытвинами подросткового взросления лицо, в совершенном наплевательстве от будущих последствий, которые не минули бы их, судя по количеству человек, мельтешивших на первом этаже прокуратуры.

Пальцы сами собой пришли в движение и смяли результаты заботы профессора в ладони, тогда как вторая рука оторвалась от хладности белого камня и взметнулась в сторону наглого адвоката, в прямолинейной твердости неизбежного наказания. Ладонь рассекла накаленное расстояние между Кывылджим и хамоватым типом. Она уже собиралась опуститься на его толстую щеку, как женщина внезапно почувствовала уверенные длинные холодные пальцы на своем запястье и проникнувший внутрь нее запах – истинно мужского парфюма, того, что она могла узнать с любого расстояния. И со всего маху – так, что локоны хлестнули Эмре ничуть не хуже ее руки, вызывая его недовольный возглас - госпожа прокурор развернулась в сторону посмевшего остановить ее человека.

- Не делай из нас всех посмешище, госпожа Арслан, - ледяным голосом сказал Аяз.

Пальцы на ее белоснежном запястье сжались еще сильнее, но ровно так, чтобы эта женщина, которая ударила в него раскаленным взором, пришла в себя – мягко, с нажимом, и властно. Так, как умел только главный прокурор своим телом.

И Кывылджим моментально подчинилась, оглядываясь от скованности своего положения на людей, уже устремивших глаза снизу вверх в их сторону. Еще немного, и она бы услышала какие-нибудь скабрезные шуточки, отпускаемые в их сторону, а пока с силой стиснула зубы, чувствуя как прикусила вместе с ними и язык. 

Аяз опустил ее руку вместе со своей, моментально убирая свои повелительные прикосновения с ее тела, и остановил свой цепкий взгляд на пылающей женщине, провожая длительным взором цветущие на  ее декольте красные узоры возмущения, двигающиеся вверх-вниз под часто вздымающейся грудной клеткой.

Было ли что-либо великолепнее этой женщины в моменты ее гнева? Он не знал, и в эту минуту рассуждать не имел право, ибо на кону стояла репутация всех собравшихся на этой ступени людей.

Мужчина одернул свой серый строгий костюм, провожая глазами людей внизу. Многие из них уже устремили любопытные взоры в сторону происшествия. Это было вполне в духе этого заведения, в конечном итоге имея много субъективности в выносимых решениях. Не мало из тех, кто сейчас перешептывались, прекрасно были осведомлены о характере отношений двух давних противоборствующих сторон, да только и жаждали, как те самые стервятники, что собрались уже непролазной толпой за стеклом входной двери, новые перченных подробностей, способных надолго привести весь Дворец правосудия в гудящий и потревоженный улей.

Глупо было не знать главному прокурору, как любое отступление от безупречной линии поведения способно принести губительные последствия даже самой безупречной репутации, отправляя псу под хвост все регалии и выигранные процессы. Хождение по канату, и даже без шеста для равновесия, вот, что напоминало Аязу нахождение день ото дня в своей должности.

Часы уже отбивали три часа дня. Те самые, на которые он только что посмотрел с их непрошенным звоном – они отбили ровно три раза, как раз над головой новой симпатичной девушки-администратора на стойке, привлекая, а может быть, и спасая их вынужденное трио от столь пристального обозрения.

Выдержав небольшую паузу, давая женщине усмирить свою бушевавшие эмоции, он повернулся в сторону Эмре Ахметоглу, смеряя его продолжительным и зорким взглядом, зная, как подействует на мужчину его внимание. Может, Аяз и был младше этого человека, но уж точно мог поставить на место, не выходя из рамок приличия. В этом было его преимущество еще с молодости – одним своим видом внушать человеку, находящемуся с ним в контакте, уверенность в том, что все будет так, как нужно Аязу Шахину.

Не ускользнула от него и шутка, что выпустил из своего гнилого рта, в котором он уже не раз убеждался, это представитель адвокатской династии, и Аяз сверкнул смолистыми глазами в его сторону прежде, чем начать.

Сказать то, что его не задел этот выпад, уничтожающий его и так висящие на волоске отношения с Кывылджим – значило просто цокнуть в воздух.

- Добрый день, господин Эмре, - сдержанно начал Аяз. - Судя по табло, Ваше заседание начнется через десять минут. Слушание на седьмом этаже, а Вы, кажется, выбрали себе дорогу по лестнице. Поэтому, я посоветую Вам поторопиться, прокурор Эрсевер уже на месте, и прекрасно готов к слушанию. Чего и Вам желаю.

Гримаса недовольства так и застывшая на лице тучного мужчины не заставила себя ждать долго. Губы Эмре дрогнули выпуская многозначительное «офф», а следом и приветствие высокопоставленного мужчины, и колючий взгляд недоговоренности все же осел на последнем взоре в сторону госпожи прокурора. Затем, приободрившись больше обычного, Эмре вдруг с грацией дикой кошки, а вовсе не изображаемого перед всеми неуклюжего парнокопытного, взмыл по белоснежным с сероватыми прожилками лестнице, оставляя Кывылджим лишь униженно переваривать оставленные мерзостные в ее адрес слова.

Да еще и перед Аязом, который в эту самую секунду возвышался над ней, а его черная тень, пользуясь светом, проникающим от больших квадратных окон с двух сторон от статуи правосудия, накрывала тень женщины – маленькую и почти незаметную, растворившуюся среди грозной тучи главного прокурора.

- Ты удивляешь меня, Кывылджим, все больше и больше, - сухо сказал Аяз, кивая в сторону журналистов.

- Что на этот раз, господин Главный прокурор?  - язвительно бросила она, постепенно приходя в себя. Она продолжала сжимать листок с решением, будто бы ощущая вместо него теплую ладонь с нежными пальцами, так нужную ей в эту минуту. – Нарушила субординацию, позволив этому мужлану прилюдно меня унизить?

- Твоя горячность, которую я с удивлением наблюдаю день ото дня, скоро может помешать тебе же самой, когда ты окажешься с господином Эмре в зале заседаний. Я предпочитаю, чтобы ты выясняла отношения законным способом.

- Это каким же?!

- Тебе под силу положить его на лопатки в зале заседаний. Ничего хуже, чем прилюдное унижение собственной некомпетентности, для Эмре Ахметоглу нет.

- Офф, господин Шахин!  - фыркнула женщина, отворачиваясь от него в сторону спуска.

Его большое высокое тело, которое расположилось со всей своей статностью и авторитетностью в нескольких сантиметрах, заметных, пожалуй, только им двоим, ибо со стороны это не выглядело нарушением личным границ, как  никогда ранее, приводило ее в замешательство.

Эти двое мужчин в ее жизни, судя по всему, решили свести ее с ума своим отношением, и она проигрывала им своей проявившейся женской натурой, в которой одна женщина, существовавшая в ней плыла по течению, не задумываясь о последствиях. А вторая – та, что более совестливая и менее страстная, в эту минуту искала выход, как уберечь себя от этого пламенного жгучего взгляда, коим окатывал ее главный прокурор, не спрашивая ее больше ни о чем.

Она сжала листок еще сильнее, и уже было занесла ногу над спуском, намереваясь покинуть заряженный эмоциями недосказанности пролет в сторону ничуть не менее тяжелого выступления перед репортерами, как услышала, вернее даже ощутила, как Аяз выдохнул, словно бык на арене корриды. И Кывылджим была в полной уверенности, несмотря на то, что расположилась к нему спиной, желая сбежать от любых разговоров, что сейчас его брови пришли в расположение крыши домика, и он своим привычным движением почесывает одну из них, ожидая хотя бы какого-то вразумительного от нее ответа.

- Что-то еще, Аяз? – развернулась она в его сторону и белый листок, выхваченный внезапным ее порывом, вылетел у нее из рук, опускаясь прямо перед дорогими туфлями мужчины из черной кожи.

- Ничего, Кывылджим, кроме того, что снаружи тебя ждут журналисты, и мне совершенно не нравится эта нелепая затея с провокацией убийцы, выдуманная тобой и господином Уналом. 

Только что Аяз стоял, как и предполагала Кывылджим, оставляя на своей брови такой успокаивающий его жест, а сейчас он плавно наклонился, чтобы поднять совсем скомканный, отчего на его поверхности образовались довольно нелицеприятные вмятины, листок. Совершенно случайно его взгляд, проницательный, как и обычно, упал на печать судебного решения одновременно ухватив дело, по которому оно было вынесено.

- Соглашения с требованиями истца господином Эльмазом? – озадаченно спросил он у Кывылджим, переводя на нее взгляд и передавая листок обратно. -  Что это за новость, Кывылджим?

Его голос выразил неподдельное – что вовсе было ему не свойственно, и в минуту обнажило его невсемогущественность – удивление. Аяз схватился за галстук, поправляя его чуть более напряженно, чем обычно, как будто этот признак строгости и власти был сковывающим его атрибутом, и прицельно всмотрелся в глаза напротив, желая найти ответы на свои незаданные вопросы.

Он был в курсе всех ее дел. И то, с каким упорством она вмешалась в дело Эльмазов, возбудив против мужчины невероятное по безуспешности и размаху дело, вызывало в нем не только беспокойство о судьбе этой женщины, но и небольшую насмешку, глядя, как рьяно она отстаивает права женщины, в этой стране благодаря своему мужу не имеющую ни на что право. Бороться с господином Эльмазом – означало бороться с самим министром, и это даже его позабавило, когда он позволил ей вмешаться в столь глупую затею.

Но такого решения, он уж точно не ожидал.

- Ты имеешь к этому отношение? – сурово спросил он, понимая, чем такое соглашение может грозить всем им, спросил он, глядя ей прямо в глаза.

- Нет, Аяз, - покачала головой Кывылджим. – Это...это господин Эльмаз сам пошел на требование его бывшей супруги.

- Хочешь сказать, что ты никак не оказала на него воздействия, Кывылджим?

- Никакого, господин главный прокурор, - с нарочитой издевкой бросила прокурор. – Можете считать это жестом его доброй воли.

- Что за чушь? Это человек не из тех, кто поступает подобным образом!

И он намеревался это выяснить. Каким способом адвокат, которого приставила Кывылджим к этой невзрачной женщине, смог добиться таких результатов, да еще и без выдвинутых в ответ требований. Если здесь могла быть хоть каплю замешана его самая любимая подопечная, головы полетят не только в прокуратуре, но достанется и его жене, что еще больше вызывало в нем опасения.

Он даже двинулся вперед на Кывылджим, вместе с тенью, которая теперь полностью захватила отбрасываемую телом Кывылджим стройную фигуру, подхватывая ее под локоть. Минуя всякие условности, и настойчиво, желая прояснить ситуацию хотя бы в скрытой манере, потому как госпожа прокурор не поддавалась давлению, он увлек ее за собой вниз по ступеням. Его шаги были уверенные, а улыбка на лице столь приятная, что никто бы сейчас не мог сказать, насколько внутри трещат по швам все его годами выстраиваемые подпорки, которые он скрупулёзно воздвигал, и на чем держался весь его построенный мифический властный мир.

Обладать большой властью – стоило иметь мужество и выдержку, а еще не менее покладистую натуру, способную в какой-то момент поддаться на провокации или поступиться своими принципами, лавируя среди бесчисленного числа интриг, творящихся за пределами понимания этой женщины.

- Ты что не рад, что мальчик останется с матерью? – прошипела Кывылджим, стараясь освободиться от его руки на своем локте, цокая за ним по ступенькам.

- У мальчика есть отец, ничего страшного не случилось бы, останься он с ним, Кывылджим.

- Ну конечно, за исключением того, что тот регулярно избивал ребенка и свою жену! Деньги решают еще не все в этом мире, господин Шахин!

- Ты подменила закон эмоциями, - процедил Аяз, плотнее прижимая непокорную женщину к себе, чтобы ее каблуки шли в ритм с его телом.

- Закон, который не видит слёз ребёнка – это слепота, Аяз.

Они, наконец, достигли конца этих бесконечных ступенек, и ей удалось достать свою руку из его крепкой ладони. Глаза моментом прониклись к Аязу пружинистым непониманием и призывно всматривались в темные, как ночные воды, зрачки главного прокурора, когда она повернулась к мужчине, сосредоточив между ними остроту недоверия.

Как могло быть сейчас такое разительное отличие в этих мужчинах, один из которых маневрировал между бурными течениями власти в этой стране, а второй бросался в омут с головой, не ведая последствий, но повинуясь взращенным чувствам?

- Ты хоть знаешь, Кывылджим, что эта госпожа Эльмаз- бывшая проститутка? - голос Аяза резал холоднее мраморных ступеней. - Думаешь, она принесет в жизнь мальчика много моральных принципов? Если уж взялась защищать этого ребенка до конца, так шла бы до последнего – заперла бы его в государственное учреждение. Ты вообще проверяла правдивость слов его матери о побоях сына?

Кывылджим осеклась. Так, как может осечься человек, в одну минуту представший перед правдивостью серого мира, в своем мышлении видя лишь черное или белое.

- Закон требует доказательств, - мрачно ответила она. - Но разве боль госпожи Эльмаз была менее реальной оттого, что камеры не зафиксировали побои?

- С каких пор ты начала философствовать, Кывылджим вместо того, чтобы проверять реальные факты?  - и лицо его исказила догадка. – Неужели господин Унал так непрофессионально повлиял на тебя?

- С каких пор, Аяз, ты начал уподобляться господину Эмре и Шифаджегилю? Этот Эльмаз – настоящее чудовище, какой бы ни была его жена, никто не имеет право уничтожать женщину морально и физически, и уж тем более поднимать руку на ребенка!

Женщина, казалось, распалялась все больше от глубокого недопонимания и сейчас смотрела на главного прокурора просто сжигающим взглядом, а тот лишь хмурил губы и брови, внутри понимая, что эта женщина никогда не прекратит нестись по пятам справедливости, которой возможно и не существовало вовсе.Он сделал наступательный шаг в ее сторону, позволяя телу скрыть ее от спускающихся людей с позади оставшихся ступеней, и продолжил более требовательно:

- Ты понимаешь, куда ты влезаешь, Кывылджим?! У меня скоро не останется возможностей прикрыть все твои стремительные порывы!

- Куда я влезаю, а, господин Шахин?! Мы дали этому ребенку шанс на честную и, вероятно, счастливую жизнь!

- Мы? – изумился Аяз, до которого только сейчас достигла правда: мужчина, с которым Кывылджим теперь делила свой кабинет на четвертом этаже, стал больше, чем проблемой.

Кывылджим замолчала. Резко, грубо и больше не в состоянии сказать еще что-либо. 

Они стояли под черным экраном, друг напротив друга, эти два профессионала, жаждущие вершить закон и судьбы, руководствуясь одними принципами, но разными методами, и не понимали в эту минуту друг друга, а листок, как немое напоминание существовавшей между ними, с недавних пор, третьей стороны, покачивался от потока воздуха, который создавали проходящие между ними люди. И тяжеловесное проявление современной эпохи – черный экран - скрадывал их лица, тогда как тени пропали и вовсе, обнажив их содержащуюся внутри истину.

За стеклянными дверьми, откуда бил яркий солнечный свет, и не нужны были в эту минуту, никакие софиты – настолько естественный светильник достойно справлялся с этой функцией, уже слышались возбужденные голоса репортеров. Кто-то из них рвался на передние позиции, заслоняя других, и в какой-то момент возникла небольшая давка с выяснением отношений. Некоторые скромно стояли в образовавшемся полукруге по углам, более вдумчивые и менее заметные, что, очевидно, принадлежали серьезным программам или социальным группам. Их голоса звучали по нарастающей громко, как приближающийся поезд, который неумолимо несся на Кывылджим со всей своей массой.

И Кывылджим, замечая ускоренно множащуюся толпу, инстинктивно, находясь рядом с Аязом вдруг представила перед собой образ профессора, с его открытой миру искренней улыбкой и ямочками, что вчера оказались под ее пальцами. Видение захватило ее дрожащее от сомнений тело, напитывая его особым могуществом, и листок в ее руке как будто стал еще теплее, чем температура ее тела.

Так часто бывает, когда много значимый для тебя человек, даже в минуты своего отсутствия, вселяет в тебя уверенность в своих силах, делая это незаметно и не требуя взамен, лишь наслаждаясь смелостью зажигающуюся в твоих глазах.Как часто бывает и то, что мы не замечаем рядом с собой другого человека, воспринимая его как само собой разумеющееся. Но стоит ему пропасть из нашего поля зрения, и столбы уверенности рушатся сами собой, и в этот момент мы, наконец, прозреваем – как важен и нужен был этот человек в нашей жизни, пока мы, слепые, принимаем его присутствие за данность.

Как тихий фотосинтез нашей души: кислород – тот, кто дает нам дышать и чье отсутствие убивает мгновенно, и углекислый газ – тот, кто годами растворяется в нашей крови, незаметно формируя кости решимости, и чья внезапная нехватка ломает скелет души, обнажая, что даже яд в нужной пропорции был строительным раствором нашей целостности. Оба они – растят ветви растения кверху.

Женщина замирала в этих ощущениях тепла, исходящего от белой печатной поддержки, и сейчас кинула непреклонный взгляд в сторону распределившихся журналистов. Они, как тогда в университете Бильги, стояли широкой стеной, распределив между собой свои роли и, случись такое раньше, Кывылджим скорее всего вышла к ним, подрагивая от ужаса. Но теперь все было иначе. Толпа больше не приносила сковывающего трахею ощущения, а глаза не грозились прорваться слезами, испытывая тот же животный страх, что и в девять лет в парке, оставшись без поддержки отца. 

Большое зеркало, которое совсем еще недавно, рабочие расположили перед входом отразило ее – такую почти уверенную, с тихим молчаливым достоинством, сжимающую в руках листок. И внезапно она поняла: закон был совершенен, пока не соприкасался с людьми. В остальном – она имела право выбирать, каким образом закон в руках таких разных его представителей вершил судьбы. 

Она набрала в свой организм побольше воздуха, хоть его и так ей вполне хватало – больше не держали ее оковы панической атаки, и слабо улыбнулась, впервые подхватив Аяза за руку. Так, как делал это Омер – понимая, поддерживая и не осуждая.

- Знаешь, Аяз, - с горечью сказала Кывылджим, - я выбираю быть тем, кто нарушает правила, чем шестеренкой в бесчувственной машине.

Выжидая буквально секунду, она, бросив последний раз взор на Аяза, с бесстрашием повернулась в сторону стеклянных дверей. И звонкий стук ее красных туфель, удаляющихся прочь от главного прокурора, разрядил ослепленное полуденным светом царственное величие обители законопорядка. Там, где каждый них, мечтал вершить правосудие, а теперь оказался в клетке с позолоченными прутьями – где рушились юношеские идеалы: разрешение на обыск, подписанное министром, чей сын сидел за кокаин; постановление о прекращении дела против депутата, избившего жену. Система, как удав, душила даже тех, кто верил в ее справедливость

А двое мужчин, один из которых сейчас провожал госпожу прокурора влюбленными глазами с высоты второго этажа, играя своими ямочками, а другой – гордился ее прямой несгибаемой осанкой, стояли как невидимая защита ее храбрости.______________

Звук был включен на максимум. А потому повторяющаяся реклама йогуртов из цельного, если не сказать изысканнее – почти парного, молока, что он отчетливо и во всех красках помнил с возраста пубертата вместе со старым дряхлым холодильником в подвале, орала в огромных черных колонках, выстроенных в ровную линию словно оловянные солдатики.

Пыли почти не осталось – по крайней мере, когда он отложил синтетическую тряпку в сторону, обещающую ему на заголовке карточки товара идеальный блеск, мужчина удовлетворительно хмыкнул, обнажив весьма приятное подобие скалистой улыбки на лице. В этот раз реклама не подвела. И хрупкое стекло под его птичьим взглядом впитывало отражение среднего возраста мужчины, все в той же черной толстовке с оранжевым лейблом, особенно ему полюбившимся.

Тем самым, что компания Meet.you выпустила в прошлый новый год, желая почтить несуразные в его стране европейские традиции с целью расширения своего сетевого владычества. Ход оказался правильным – и продажи электронных ключей, которые он наблюдал на следующий день в специальном приложении, попивая неизменный кофе (не чета тому, что ему предлагали в прокуратуре, от которого у него сводило скулы) - значительно возросли. А вместе с ними – вырос и приток в группу, которые обладательницы профилей с одинаковыми селфи вряд ли отличающие султанов от шехзаде, прозвали «невинные, но не глупые», будто не соизмеряя сарказма в собственную сторону.

«Они подобны скоту, но ещё более заблудшие», - не без ироничного вздоха напомнил он сам себе, поглядывая в сторону белоснежной невинной стены с долей воодушевления.Именно заблудшие белые овечки, которые так нуждались в поводыре в этой прогорклой жизни, до сих пор смотрели на него с живостью во взгляде, стоило ему пройтись неспешными, больше с целью замедлить собственные ощущения, шагами из кухни в сторону спальни с большой двуспальной кроватью в центре.

Мужчина пронзительно посмотрел на свои руки. Они уже давно настолько крепко сжимали черную пластиковую рамочку с фотографией белокурой Зейнеп, что внизу, между ног становилось ощутимо больно от наливавшейся плоти, с усилием вжатой в ширинку темно-синих широких джинс. Вероятнее всего, ему стоило подумать о том, что в утробе собственного дома давно пора носить нечто более располагающее к накатывающим внезапно ощущениям, иной раз застающим его врасплох. В особенности, когда он, включив напропалую звук в высоких напольных колонках, проходил возле стены, увешанной небольшими фото в одинаковых рамках.

Они образовывали четкие углы пятиугольника, особенно издалека напоминая пентаграмму, о символике которой, к его сожалению, скользящие полчища равнодушных пресных взглядов окружающих мужчину вряд ли задумывались, ежедневно шествуя мимо множества таких знаков, возведенных на стройных стремящихся к Аллаху минаретов, на декоративных элементах хранящих многовековую историю зданий, изобилующих в Бейоглу или Нишанташи, на гипсовых узорах мечетей, которыми так любили пощеголять туристические гиды, особенно смакуя весьма условную связь масонских ложей и истинной тюркско-османской атрибутики.

Проведя нежными, как у пианиста, пальцами по тончайшей похоронной линии, обрамляющей фото юной красавицы, мужчина с неким подобострастием вернул его на законное место, начиная новый отсчет. Как раз возле уже полностью завершенного пятиугольного рамочного узора, а потому особенно ему дорогого - как творение собственных рук. Не без гримасы желчи, которая возникла в момент на его лице, заставляя в желудке испытать схваткообразный приступ, и пошевелив внутри языком, обнаружить недостойный, но всегда сопровождающий его металлический привкус горечи, от которого он старательно пытался избавиться в последний год, даже снизив количество выкуриваемых сигарет.

Из пяти невест в его пентаграмме, не иначе как наделенных особым сакральным смыслом – так часто изображали пятиугольник на свадебных нарядах в его культуре, желая уберечь от дурного глаза, лишь одна была несуразным, нелепым, выделяющимся коричневым пятном. И именно ее он повесил в самый острый угол весьма необычной интерьерной задумки – да еще и наградил специфической деталью – мелким снимком узи, прикрепленным возле плеча его жертвы.

Шальная мысль, пробежавшая в его голове, вызвала новую ехидную ухмылку на лице, когда пальцы невольно пробежались по густой брови, почесывая ее, как и подобает его любимому жесту - погружая в размышления относительно состоявшегося на месте башни Долмабахче диалога на расстоянии. С человеком, ставшим приземленной тенью прокурорской мегеры. Но, несмотря на видимое любому глазу помутнение вкупе с эротическими фантазиями относительно ледяной прокурорши, так отчетливо написанных в глазах мнившего себя экспертом в области чужих душ профессора - все еще сохранявшего способность логически мыслить.

Па с цветком ферулы – был феноменальным.

Мужчина с резвостью во взгляде, уцепил на первом многоугольнике фотографию слегка полноватой принцессы, чье пышущее обилием косметики лицо вместе с нежным, исконно природным румянцем, навечно застыло в умильном выражении пытливых глазенок, и в эту минуту смотрело на него с радостью во взгляде. Все же, Мелек была, несомненно, хороша, и, пожалуй, самой легкомысленной из всех его невест. Настолько хороша и безобидна, что он позволил себе еще раз пройтись тряпкой, подхваченной с тумбы, по бликующему стеклу, как если бы его поглаживания сегодня в увеличенном объеме достались одной из его коллекционных куколок.

Голубая ткань из микрофибры вновь аккуратно легла на шпонированную вытянутую тумбу. А мужчина, возложив руки на талию, затуманенным похотливым взглядом отчетливо разглядел на лице Мелек коричневую желтизну увядающих цветков, которые сегодня ему предстояло хорошенько выпотрошить тяпкой, не оставив ни единого напоминания на участке в Силиври.

Он бы с удовольствием сейчас даже прислал букет выкорчеванной ферулы по известному ему, давным-давно, заученному адресу Омера Унала, чтобы почтить гениальный цветочный ход. А заодно, и выказать ему свое уважение как человеку, идущему след в след за ним, пользуясь его подсказками.

Нужно было отдать профессору должное – он понимал его как никто другой. Особая ментальная связь образовалась между ними еще со времен Айлин – дьявольского ангела, чье фото однажды положило начало его впечатляющей коллекции.

Теперь, их стало чуть больше. И новый пятиугольник уже пополнился двумя живописными фото, распечатанными со страницы сетевых профилей. Что, несомненно, упрощало работу, но и, в итоге, если бы он прямо сейчас перестал соблюдать всю осторожность могло вывести хитрую схему на чистую, но такую отравленную воду.

Внезапно, по стеклам на фотографиях пробежала яркая алая линия, как будто струйка атласной крови воедино соединила всех бездыханных жителей на стене этого дома, и мужчина обернулся в сторону движения на экране, до этого мелькавшего в отражении девушек неоднозначными и излишне инфантильными кадрами.

Одновременно с пробежавшей сардонической ужимкой плотно сомкнутых губ, в его уши ворвалась заставка новостной программы, красным пятном растекшейся по огромной плазменной панели словно флаг турецкого государства в очередной раз смешали с грязью этих показавшихся в эфире глумливых лиц. На экране показалась съемочная студия, с длинным серым, почти президентским столом по центру, во главе которого восседала царица всех гиен, еще недавно толпившихся у каменных стен и ленточных ограждений комплекса Долмабахче. Блондинистая краска на волосах надменной стервятницы Севды никак не закрашивала исконных хищных, как у ягуара перед прыжком, желаний: оказаться впереди гильдии падальщиков, имеющих гордое название «журналистов» в ЕГО стране.

В данную минуту глаза этой хищницы смотрели с вызовом и кощунственной насмешкой, что не могло не радовать. Ибо он совершенно точно знал, что произойдет дальше.

Студия погрузилась в настойчивый выверенный режиссером и световиком сумрак, предлагая несмышлёным умам увидеть лишь две сияющие на экране яркие точки – панель с символом турецкого народа и стоящую на фоне нее, одетую словно в костюм группы Abba – настолько тот сидел по фигуре и вбирал свет софитов своим металлическим цветом, женщину с маниакальной широкой улыбкой на сделанном лице.

Белокурый, почти стальной локон, мелькнул на красном флаге позади журналистки, и развевающаяся путем искусственного интеллекта ткань так и осталась создавать фоновые волны, покуда обладательница режущего голоса, похожего на воронье карканье, начала свое вещание.

«Сегодня днем прокурор Кывылджим Арслан дала короткое интервью относительно будоражащего всех дела жестокого убийцы по прозвищу Цветочник. По ее словам, полиция и прокуратура, уже имеет подозреваемого в серии убийств, и в кратчайшие сроки предполагается его арест. Исходя из заявления, госпожи прокурора – за предполагаемым убийцей установлена слежка, однако в целях сохранения тайны следствия и сопровождающих его оперативных мероприятий, на сегодняшний момент личность преступника не может быть обозначена. Остается лишь полагаться на профессионализм Дворца Правосудия и Центрального отделения полиции Стамбула в лице ведущих расследования госпожи Арслан, начальника полиции Эртугрула Османа и не менее известного привлеченного специалиста в области психологической криминалистики – господина Унала».

Если бы его квартира не находилась в соседстве с другими десятками людских убежищ от роковой правды, раскатистый смех, который вырвался из его рта после язвительной речи пафосной журналистки, мог бы стать почти громогласным. Но мужчина вовремя собрал свои эмоции в присущую ему сдержанность, оставляя лишь руку на своем животе, колыхающегося от очередного приступа хохота.

По-иному и быть не могло. Сегодня они с этой поборницей весьма субъективной правды, так ядовито обнажившей, всего парой слов и толикой интонации, не только разруху существующей правоохранительной системы, но и личностный фактор отношений двух ответственных лиц, пока еще Севде не ведомый, были на одной волне. Севда снова приукрасила реальность, искусно преследуя собственные цели.

От смакования несказанного удовольствия, которое только что отдалось по его телу напряжением всех имеющихся мышц, однако, его отвлекли. На плазменной панели вновь показали тривиальную заставку из алеющего флага с полумесяцем, после чего мужчина застыл перед экраном, въедливо рассматривая пущенную в эфир картинку.

Камера начала свое движение от одной из колонн Дворца Правосудия, скользнув по мраморной поверхности с потрескавшимися углами. И достаточно резво, будто бы оператор от рефлексии вдруг озадачился главным действующим лицом, перескочила на госпожу прокурора, уже стоявшей перед целой толпой, мелькающей перед на редкость обретенным уверенность лицом прокурорши.

Прежде, такую решимость он за этой охотницей за справедливостью не замечал.

Не отрывая взгляда от пылающих, неуместным, по его мнению, огнем плотского чувства, пронзительных глаз, мужчина потянулся в карман джинс, поневоле сморщившись, когда плотная ткань почти приятно прошлась по возбужденному состоянию. Нащупав внутри одного из них небольшую вещицу, мгновенно охладившую его пальцы своим металлом, он накинул кольцо выдворенного из полости ткани брелка на палец и принялся крутить вокруг своей оси.

Маятник в виде пентаграммы сработал исправно. Задержавшись на несколько секунд в этом мгновении – монотонном движении, позволяющим собрать мысли воедино, он оскалился, обнажая передние зубы, и весь обратился в слух, с особым усердием следя за движением губ госпожи прокурора.

Мягкие ветрозащиты микрофонов, настырно были подставлены к носу Кывылджим Арслан, покуда ее глаза слепили яркие вспышки камер, вовсю направленных на нее в ожидании. А она в эту минуту едва ли заметно для кого-то другого, прикусывала мельчайший уголок губы, отчего натуральный оттенок в этом месте сгинул вместе с кровью и с удвоенной краснотой проявился, когда она отпустила истерзанный участок обратно.

Взгляд был устремлен глубоко вдаль, как будто сквозь всей этой журналисткой своры.

На удивление, личностные методы психологии верно работали. Мужчина, стоящий с разливающейся камерной ухмылкой перед собственным телевизором, поощрительно кивнул, отдавая дань мозгоправному лечению с изобретенными персонифицированными приемами. И вновь обратился к вопросам неуемного сброда, что с упоением внимали каждому шагу публичных личностей, мечтая раздуть из этого убогую сенсацию, а в лучшие времена скандальный репортаж.

«- Госпожа прокурор, что нового Вы можете сообщить по делу Цветочника? Молодые девушки продолжают гибнуть от его рук! Долго ли еще будет продолжаться такое беззаконие?!

- На сегодняшний день, я могу сказать, что мы имеем свидетеля, проходящего по делу Цветочника. Во избежание разглашения тайны следствия и согласно программе защиты свидетелей, я не имею право давать дальнейшие разъяснения. Однако, от себя могу добавить, что полученные нами показания достаточно ясно дают нам предполагать возможную личность преступника.

- Вы хотите сказать, что знаете, кто убийца, но до сих пор его не арестовали?!»

Гул, вполне оправданный, рокотом возмущенности прокатившийся по нестройной кучке назойливых репортеров, нашел свое завершение в мефистофилевском смешке мужчины, только что со всей значимостью усевшегося на диван ровно напротив выхваченного камерой крупного лика некогда святой Кывылджим Арслан. В последнее время, женщина совершала ошибку за ошибкой, проигрывая дело за делом, и будто бы намеренно пороча свой идеальный образ правозащитника глуповатыми оговорками, выглядевшими от женщины с явно выраженным мужским достоинством все более идиотическим проявлением женского начала.

Мужчина оттянул и поправил давящий на его трахею капюшон, выравнивая спиральные шнурки до безупречной гладкости, и снова всмотрелся в бегающие карие глаза госпожи прокурора. Помощи в этот раз ей ждать было неоткуда, а вопрос был настолько провокационным, что злостное отравленное чувство пекло ему холодную кожу от довольства ее публичного падения.В прямоугольнике вновь возникло лицо женщины, и мужчина поглубже растянулся на мягком диване, самозабвенно продолжая прислушиваться к ядовитому меду речи журналистов, растекающемуся по его ушам.

«- Вы меня слышите? Я сказала, что у нас есть свидетельские показания, позволяющие нам обозначить предполагаемого преступника, и, как только доказательная база будет гарантировано указывать на конкретного человека, мы предъявим ему обвинения в умышленных убийствах.

- Экрем Челик отбывает свой срок за чужое преступление?

- Без комментариев.

- Кто ответит на предъявленное ложное обвинение в сторону Экрема Челика? Кто вернет ему годы свободы?

- Без комментариев.

- Получается, что посадили невиновного, а настоящий убийца продолжал разгуливать на свободе?! Как теперь вести себя мирным жителям и выпускать молодых девушек из дома?!

- Вы делаете безосновательные выводы. Экрем Челик – убийца, и это доказано.

- Госпожа прокурор, какие меры на сегодняшний день Вы предприняли, чтобы уберечь молодых девушек от вероятного насилия?

- На сегодняшний день мы с Главным прокурором обсуждаем вопрос введения комендантского часа для определенного круга лиц...»

Неожиданный грохот, раздавшийся со стороны выстроенной им доски почета, оторвал его от созерцания заканчивающегося терпения госпожи прокурора. Мужчина вперил свой стеклянный взгляд в видавший лучшие дни паркет, натертый им до блеска, и до хруста в челюстных суставах стиснул зубы, поглядывая на пол. Рамка с Зейнеп, только что любовно возвращенная им на место, теперь валялась на полу, а стекло на ее лице образовывало сложный узор потрескавшейся паутины осколков, придавая девушке зловещее выражение искаженных гримасой мятой бумаги губ.

Мужчина нехотя встал с дивана, склоняясь к крайнему фото, и с неодобрением во взгляде уставился на изрезанное лицо девушки с идеальными чертами лица. Он бы себе такого не позволил. Не позволил нарушить красоту человеческого тела подобными издевательствами. А потому только цветы – чистые и невинные, созданные самой природой – отражали степень его аккуратной жестокости и бережного убийства.

По спине пробежала волна холода, будто бы кто-то сверху пристально следил за каждым его шагом. Цепкий, отточенный взгляд вернулся к пустотам, что образовывал второй пятиугольник. Пустующие безликие рамки уже висели, но в них еще не дышали золотистые пряди, не смеялись разноцветные глаза, не наливались огнем нежные губы. И им не было оказано должного уважения – ни одной из двух никто не подарил цветов, не вручил так необходимого невесте свадебного букета, а малый цветок ферулы и вовсе был предназначен для других целей – важного разговора мужчин, борющихся за право первенства.В этом был непорядок, который он старался недопускать в своей скрытой ото всех жизни. Каждая рамка на этой стене была как пощечина гнилой морали, которой каждому из них предстояло любоваться.

Мужчина протяжно вздохнул, выпуская из легких шумную струю воздуха и со всей деловитостью взялся за рамку, намереваясь исправить ситуацию с Зейнеп.

Резкая боль настигла его моментально. Обнажая свои верхние зубы в кривой манере, он обратил внимание на свой безымянный, не иначе как по велению рока, палец из которого сочилась тонкая вязкая красная полоска как напоминание о его живости. Растерев капли между пальцами, он как будто в неверии, поднес руку себе под нос, чтобы ощутить тот самый железистый запах, который иной раз щекотал его обоняние до дрожи даже в кончиках пальцев ног.

Даже вкус был прежним. Он почувствовал это, когда втянул в себя теплую дорожку своей крови, и тут же заерзал спиной, толстовкой пытаясь унять раздраженное в воспоминаниях место. Стебли ферулы жгли под лопаткой при любом удобном случае, вот как сейчас, когда приправа в его рту в виде металла напомнила о темном подвале оранжереи своей названной матери. Залечивать раны подорожником – вот и все, что он знал будучи совсем малым ребенком о том, как унять ядовитое прикосновение ферулы в оконцове оставившей вечный след на его теле в виде изгибов змеиного тела. На удивление эта природная татуировка так безупречно сочеталась с любимым принтом его матери, да и не только с принтом, но и с состоянием души.

В голову снова ворвался призывный сигнал государственной заставки. Веки его дернулись в сторону панели, где новостной репортаж о Цветочнике прервался рекламой удобрения для роз. Маркетинговый магнит в этот раз подействовал не раздражающе, и мужчина всерьез прислушался к тому, что происходило на экране, стараясь запомнить название для применения в своей цветущей оранжерее.

Уголки его губ дрогнули, повинуясь старой привычке – улыбаться, когда больно, противно, или хочется сгинуть со свету. Иначе – наказание было неминуемым.

Распускающиеся как по мановению волшебной палочки бутоны пестрили своими красками, а внизу экрана, красной каймой шла бегущая строка с белыми печатными буквами: «Полиция просит сообщать о подозрительных активностях в районе Силиври по телефону». Ноги уже порядком ныли, сообщая своему хозяину, что пора бы принять вертикальное положение перед его невестами и вернуть Зейнеп в законную рамку, не забыв заказать еще одну для последнего острого, но такого влекущего угла. На экране всплыл хештег Цветочник, а красные буквы поползли вниз, как кровь по стеклу разбитой рамки.

- Ты ловишь одного, госпожа Арслан, - ухмыльнулся мужчина, обращаясь к второй, пока еще пустой пентаграмме. - А на его месте – вырастут десять. Это как прополка сорняков: пока не удалишь корни, буйство не остановить.

Собрав воедино несколько отлетевших осколков на фотографию, мужчина встал, сбрасывая стекляшки в урну, ненароком поглядывая в телевизор. Цветастые пятна на экране растущих ввысь роз после отменного сдобривания биогумусом сменились изображением стеклянной бутылки с белой тягучей жидкостью, которую со смехом передавали друг другу молодые люди.

Девушка, поразительно похожая на Айлин, на экране потягивала йогурт, а реклама орала его «натуральности».

Он замер, сжимая в руке теперь уже пустую черную рамку, в углу которой все еще продолжало переливаться свечение голубого экрана на оставшемся фрагменте и грязно выругался, когда резной край стекла проделал ту же шутку, что и с его безымянным пальцем. Рамка выскользнула у него из рук и с грохотом приземлилась на паркет, прочертив на нем линию, похожую на трещину в стеклянной витрине его памяти.

Поддев носком тапка черный прямоугольник, он с остервенением откинул его подальше от места преступления, но липкое жжение уже расползалось по ладони, заставляя вспомнить ту первую, вечно смеющуюся над его шуткой о «венечке безбрачия», которая так же обжигала его кожу, цепляясь руками за его пальцы в последней попытке выжить, когда яд скручивал ее в комок напряженных нервов.

Где-то внизу, под рёбрами, ёкнуло, и он судорожно схватился за край тумбы, наставив свой взгляд на Леман Унал, вместе с фотографией ее нерожденного ребенка. Лицевые мускулы исказились до неузнаваемости, превращая лицо мужчины в маску физической и моральной боли. В ушах зазвенело – то ли от вторгающегося визгливого голоса Севды, то ли от рева обезличенной въедливой рекламы, то ли от стеклянных криков рамок, так похожих на вой ветра в широких полях Силиври, завываниях бриза среди бойниц Девичьей Башне или в заунывном клокотании муссона на третьем этаже Башни Долбахче.

Руки оторвались от тумбы, с ожесточением надавливая на уши, оставляя почти синяки в попытке скрыть свищ из рева, криков и мольбы. Но какафония не стихала, а тело мерно начало раскачиваться, чувствуя, как твердеют ноги, а потом и руки в безуспешной потуге сделать хоть одно движение.

Эти коричневые кудряшки были лишними. Настолько, что его рука, превратившаяся в каменную, с усиленным исступлением потянулась в сторону четырехугольного изображения, срывая его со стены и отправляя в слепящий его телевизор.

Стекло затрещало, повторяя ритм предсмертного хрипа Леман, и разлетелось звездами на глянцевый паркет, оставляя неестественное изображением крашенной блондинки на плазменной панели, чье лицо теперь украшала сетка из резанных ран. Осколки задребезжали по ослепительно натертой доске, подпрыгивая и ударяясь об его ноги, точно море разбивалось о скалы. Фото Леман выскочило и легло возле него последним, накрывая собой переливающиеся в рекламных огнях кристаллы. Лицо – не мертвое, каким он его запомнил, а живое, смеющееся, каким оно было до того, как он сам вписал его в свою коллекцию – смотрело на него с усмешкой.

Почти неповинующейся рукой, он скользнул в другой карман джинс, нащупывая округлость и неровные буквы внутри. Холод безумно жег руку, но это было приятно. Вытащив вещицу, он со всей возможной язвительностью, замерзшей в его взгляде ледяной пустыней, повернул золотое кольцо в сторону экрана, рассматривая как косой солнечный луч, заглянувший к нему в окно, проходится по его гравировке, гласившей «Леман Айвуз». Так, словно вознаграждение за ошибки было куда большим призом, чем все чистые глаза девочек.

За окном, в такт его мыслям, минарет мечети Сулеймание пронзило наскочившее в миг облако, точно гигантский кинжал, брошенный Аллахом в сердце грешного города. А на журнальном столике в уходящем блике небесного светила пламенело фото белокурой принцессы, еще не одетое в черный прямоугольник.

_________________

Стамбул. 14:30 по местному времениБашакшехир

Здание полыхало в лучах солнца, будто гигантский кристалл, выточенный из льда и стали. Его фасад, сотканный из тысяч голубоватых стеклянных панелей, пульсировал мерцающими линиями. Пембе Шахин, глядя на это торжество цвета с пассажирского сиденья Mercedes-Benz, подумала о том, что каждая секция напоминала кадр кардиограммы: где-то ровные волны покоя, где-то резкие пики стресса.

Машина скользнула по зеркальной плазме подъезда к парадному входу в здание, отражаясь в изогнутых стенах нового НИИ по кардиологии при Университетской больнице Бируни. Несколько дней до открытия еще одного ее детища. Масштабы ее кампании начинали набирать обороты, и это было...так, как и должно было быть.

Водитель открыл дверь, и женщина ступила на плитку, будто подсвеченную изнутри мягким алым - эффект отражающегося солнца даже от земли, которая дышала под ногами собственной жизнью. Она сделала глубокий вдох и оглянулась по сторонам: вряд ли обычный житель Стамбула, оказавшись здесь, смог бы идентифицировать себя именно в этом историческом городе. Все здесь дышало инновациями.

Локация строительства НИИ не зря была выбрана в Медицинском городе Башакшехир: здесь уже функционировал крупнейший кластер Европы с 8 специализированными больницами, включая кардиохирургический комплекс. А соседство с онкологическим и неврологическим центрами, несомненно, будет упрощать междисциплинарные исследования, например, в изучении кардиотоксичности или нейрогенных аритмий.

Пембе сощурилась на яркость солнца: мужчина в стального цвета костюме, чей галстук повторял оттенок светящихся линий на фасаде, спешно подошел к ней, почтенно склонив голову в приветствии. Она даже не могла однозначно для себя определить, раздражало ее подобное заискивание или же наоборот удовлетворяло.

- Госпожа замминистра? - его голос прозвучал услужливо, но со всей серьезностью, как и подобает куратору подобного учреждения. - Меня зовут Ибрагим Рыйя, я директор по связям с общественностью. Рад Вас приветствовать, мы ждали визита.

- Но не сегодня и не в это время?

Пембе ухмыльнулась, глядя на него снизу вверх так, как будто бы видела все его нутро насквозь. Должно быть, это был один из ее коронных приемов при небольшом росте - заставить оппонента чувствовать себя неловко, возвышаясь над ней. Ибо даже там, где она проигрывала как в комплекции, так и в званиях, она брала интеллектом и статью.

- Все нормально, Ибрагим, - произнесла женщина, оценивающе скользнув от настороженных глаз мужчины к выдохшемуся за долгий день платку в кармане пиджака. - Не будем утомлять друг друга. Давайте без лишних церемоний проводим меня к господину Фурану.

-Как скажете, госпожа Шахин.

Мужчина кивнул, и отрепетированным жестом, который, вероятнее всего, являл до этого многочисленным комиссиям аудита НИИ перед открытием, указал ей в сторону стеклянных дверей, отдающих бликами соседствующих зданий. Ее каблуки вторили ритму секунд, когда она, следуя за сотрудником института, сканировала пространство на соответствие когда-то утвержденному инженерно-дизайнерскому проекту.

Унал не подвел. Впрочем, разве это было возможно в положении генерального подрядчика по госконтракту, учитывая количество средств, выделенных бюджетом на строительство значимого объекта?

Уголки ее губ изогнулись в иронии при воспоминании последней встречи с этим жадным до прибыли, но скрупулезным в делах бизнесменом. Неужели когда-то давно и вправду она могла связать свою жизнь с этим человеком? Сейчас, спустя двадцать семь лет, это казалось совершенно забавным. Как и ее переживания о том, что союз произойдет против ее желания. Потому что, как оказалось, все в жизни было подчинено именно ее воле. В этом госпожа замминистра убеждалась уже множество раз.

Этажи здания медленно опускались, в то время как она в сопровождении Ибрагима ехала на 6 этаж в стеклянном лифте, обводя взором открывшийся, как на ладони, главный вестибюль НИИ. Внизу у регистратуры столпились сотрудники центра - администрация. Одетые в новую бело-синюю форму, они внимали женщине перед ними, записывая что-то в планшеты. На разных уровнях здания по открытым коридорам плавно передвигались врачи и научные сотрудники: как если бы прямо сейчас центр уже вовсю работал чуть ли не в полную силу.

Госпожа замминистра одобрительно кивнула в сторону Ибрагима Рыйя, который с упоением докладывал ей о проводимых мероприятиях по подготовке к открытию. И хоть целью ее визита было вовсе не проведение аудита, задала несколько вопросов по мере продвижения к блоку руководства НИИ, чтобы дать возможность директору по связям с общественностью проявить себя. Что-что, а вовлеченность в дело она ценила превыше всего.

- Прошу вас, здесь располагается приемная зона господина Авджи, - произнес мужчина, указывая на дверь из матового стекла. - Он только что написал, что будет в течение нескольких минут. Может быть, пока Вы его ждете, Вам подать кофе или чай? Эмине, будь добра..., - обратился он к секретарю, которая поднялась со своего места тут же, как увидела высокопоставленных гостей.

- Не нужно, господин Рыйя, - тихо проговорила Пембе, переключая взгляд с него на девушку в стильной форме. - Я предпочту дождаться господина Авджи в его кабинете.

- Да, конечно, прошу...

- Одна, - заключила она, сдержанно улыбнувшись уголками губ - так, как будто отдала приказ. - Думаю, что у вас перед открытием много дел. Госпожу Эмине тоже займите чем-нибудь. Если она понадобится господину Авджи, он воспользуется телефоном.

Султанский взгляд госпожи замминистра, по обыкновению активирующий людей к молниеносному подчинению ее просьбам, тотчас включил режим исполнения обоих сотрудников научного центра. Указав подбородком секретарю в сторону выхода, Ибрагим Рыйя и сам поспешил ретироваться из приемной. Неслышный автоматический механизм захлопнул за ними двери, оставляя Пембе Шахин дожидаться доктора Авджи в приятной и привычной ее ушам тишине.

Женщина продвинулась в сторону двери с голографической табличкой, где красовалось имя директора стамбульского филиала НИИ, и открыла ее, проникая внутрь самого кабинета. Помещение встретило госпожу замминистра стерильным сиянием: белые панели с вкраплениями светодиодов, стеклянный стол с антибликовым покрытием, минималистичная мебель в кремово-синих тонах. Воздух казался отфильтрованным до молекулярной чистоты - ни пылинки, ни случайного звука.«Как в операционной», - подумала Пембе не без одобрения, осуществляя равномерные шаги по периметру помещения, изучая каждую деталь. На столе не было ни единого документа, который мог бы выдавать повестку, занимающую доктора. Однако ее взгляд упал на нечто, затесавшееся между стеной и огромным монитором с динамической инсталляцией.

Неторопливым движением она взяла в руку фотографию в металлическом корпусе и развернула ее, чтобы рассмотреть изображение. Юная блондинка с природными пышными локонами улыбалась призывной улыбкой, стоя на побережье в легком цветастом сарафане. Ее голубые глаза горели, подсвеченные синими водами моря из-за спины. Дерзость, обаяние, предвкушение - девушка светилась изнутри, вероятно, ощущая себя принцессой. По меньшей мере, того пляжа, где было сделано фото. На вид ей было лет 18, не больше.

«Ничего не меняется», - подумала про себя Пембе, проводя подушечкой пальца по гладкой поверхности стекла в районе улыбки девушки. И тут же усмехнулась. Время летело вперед семимильными шагами прогресса, а люди... люди оставались прежними. Такими же травмированными, сентиментальными и слабыми.

Пожалуй, все, кроме нее.

- Госпожа Шахин? - внезапный голос со спины чуть ли не заставил ее вздрогнуть. - Добро пожаловать.

Развернувшись вокруг своей оси, она встретила пронзительный взгляд совершенно неприлично красивого мужчины средних лет. Его уже практически полностью седые волосы подчеркивали белизну врачебного халата, а синева глаз была настолько яркой, будто бы в них вживили люминесцентные импланты. В точности, как у девушки на фото в ее руках.

- Благодарю, Фуран, - промолвила Пембе холодно. Выглядишь неважно.

Она вскинула правую бровь, оценивая внешний вид мужчины. Серые круги под глазами выдавали недюжую усталость на лице, как если бы он днями и ночами трудился в лаборатории. Впрочем, в его случае работа на экспериментальной площадке была самым что ни на есть разумным времяпрепровождением.

- В последнее время много работы, госпожа замминистра, - сдержанно, но твердо ответил он.

- С работой лучше, чем без работы, не так ли, Фуран?

- Несомненно.

- Я смотрю, ты здесь уже обосновался. Как на новом месте?

Аккуратные женские пальцы со сдержанным маникюром как бы невзначай в этот момент отбили ритм по фотографии, которая до сих пор находилась в руках Пембе Шахин. Взгляд доктора Авджи приковался к рамке, и его скулы напряглись до скрежета челюстных суставов. Блики от мерцающих голограмм на стенах зацепили край серебряной рамки, отдавая в пространство холодным блеском.

Не отрывая взгляда от фотографии блондинки в ладонях госпожи Шахин, мужчина молча выхватил у нее рамку - чуть более несдержанно, чем требовало их взаимодействие, основанное на негласном сотрудничестве. Сделав несколько шагов в сторону собственного стола, он разместил фотографию на законное место. Между монитором и стеной. Ровно в двух сантиметрах от клавиатуры. Так, чтобы посторонние не могли ее разглядеть, а ему удавалось лицезреть ее, работая за компьютером. Тень болезненной улыбки смягчила его усталое лицо на долю секунды, после чего он уставился тяжелым взглядом на свою гостью.

Как и всегда при их редких очных встречах, госпожа замминистра выглядела, словно только что над ней потрудились парикмахеры со стилистами. Черный сдержанный костюм сидел, как влитой, подчеркивая статус и грацию. Идеальный фасад с подпорченным содержимым внутри, как и у всей верхушки власти... Казалось, ей и вовсе были чужды человеческие чувства. Иначе как бы этой женщине удавалось сохранять сладкую маску спокойствия, манипулируя им, как только ей вздумается?

- Все в порядке. - хрипло произнес мужчина, подавляя першение в горе. - Клиническая база готова к приему пациентов. Сегодня было общее собрание с заведующими отделений: коллектив готов к открытию. Тестовые запуски оборудования проходят всю последнюю неделю, пока сбоев не обнаружено...

- Об этом я и так в курсе после того, как мой ассистент предоставил отчет, - прервала его доклад Пембе. - Меня интересует совершенно другое, Фуран, и ты прекрасно знаешь об этом.

Женщина разочарованно вздохнула, предугадывая исход их сегодняшней встречи. Снова никаких изменений в статусе и снова отговорки - вот что ее ждет. Она сразу это поняла по его понурому виду и избегающему взгляду.

Пембе Шахин отошла к окну: работа не останавливалась ни на минуту не только внутри, но и вокруг НИИ. Несколько поливочных машин в этот момент занимались очисткой асфальта от несуществующей грязи, очевидно, выполняя дневной норматив по расходованию моющих средств на дорожные покрытия научного города. Будто бы стирая с плиточного покрытия возможные свидетельства чьих-то не совсем честных дел.

Тонкие губы, очерченные помадой в тон румян, сжались в почти невидимую линию. Нет, это было выше ее сил - тянуть на себе людей, которые того гляди могут ее подставить по-крупному.

- Что с твоими тестированиями, господин директор? - коротко спросила она, продолжая следовать глазами за траекторией уборочной техники за окном.

- Образец пока еще не готов.

- Я устала слушать одно и то же, - Пембе развернулась лицом к доктору Авджи, облокачиваясь спиной на подоконник. - Новая версия нужна была мне еще месяц назад. Чем ты занимался все это время?

- Я провожу тесты. Пока безрезультатно.

- Ты хоть понимаешь, что это значит, Фуран??!

- Понимаю, госпожа Шахин. Вот здесь последний отчет, - мужчина обошел край стола и, достав из тумбы увесистую папку, начал пролистывать лист за листом, а потом развернул к ней на нужной странице. - Мы зафиксировали новый срок смерти подопытных. 72 часа. Но это не прорыв, а просто отсрочка агонии.

Пембе медленно подошла ближе и наклонилась к отчету, опираясь ладонями на стол. Ее пальцы впились в гладкое стекло, оставляя на нем отпечатки рисунка кожного покрова ладоней. Пульс участился при одном лишь воспоминании о последнем разговоре с начальством, и на какую-то долю секунды даже отчет перед ней поплыл разноцветными кругами.

Нет, ей нельзя приходить с нулевым результатом. Категорически запрещено.

Госпожа замминистра моргнула черными ресницами, приводя себя в чувства мгновенно. Что-что, а выдержки у нее было не отнять.

- Раньше они сгорали за сутки, - медленно проговорила она, блуждая глазами по графику. - Теперь - за трое, и это прогресс.

- Прогресс - это когда мы контролируем процесс, а не наблюдаем, как крысы сгорают изнутри медленнее! - Фуран ударил пальцем по снимку с бордовыми пятнами под микроскопом. - Препарат вызывает неконтролируемый апоптоз клеток. Видите гистологию?

- Тромбы? А кто без них в наше время? - нахмурилась она, изучая документ. - Люди глотают аспирин тоннами. Твоя задача - чтобы они доживали до инфаркта, а не умирали на пробежке.

- Эти тромбы - не в сосудах, госпожа Пембе, - горячо парировал врач, и глаза его загорелись от волнения и возбуждения. - Они формируются прямо в предсердиях, обрастая фибрином, как ракушками. Мы не продлеваем жизнь - создаем иллюзию стабильности! - он перевернул страницу отчета туда, где под микроскопом было видно, как нити фибрина душат кардиомиоциты. - По крайней мере, пока... у нас нет готового продукта, госпожа Шахин.

- У тебя нет права на перфекционизм, Фуран, - начала терять терпение женщина. - Кабинет министров вложил в этот институт миллиарды! Через месяц выборы. И мне нужна громкая победа, а не твои нравственные терзания о грызунах.

Она в досаде швырнула подальше снимки с неутешительными результатами тестирования очередной версии препарата. Если бы можно было убивать презрением, доктор Авджи прямо сейчас уже бился бы в предсмертных конвульсиях на полу перед госпожой замминистра.

- Вы хотите, чтобы я подписал смертные приговоры? - тихо произнес он. - Кто даст гарантии, что с людьми будет иначе?

- Гарантии требуют времени. А времени..., - женщина улыбнулась ледяной улыбкой, - у тебя больше нет. Одно мое распоряжение - и я превращу твои ошибки в уголовное дело.

- Я делаю все, что в моих силах, - выдохнул он, закрывая папку, и практически отчаянно вздохнул, возведя глаза в потолок.

- Тогда делай старательнее, Фуран. Если не хочешь закончить также, как твоя дочь.

Расчетливое спокойствие, так сильно разнящееся со спектром эмоций, которые оба в этот момент проживали внутри, заполнило технологичный кабинет господина Авджи обволакивающим дурманом. Это было опаснее, чем прямой гнев, раздражение или угрозы быть уволенным за некомпетентность. Это было манипуляцией.

Такой, что перед доктором Авджи на одно мгновение явилось изображение блондинки с пустыми голубыми глазами, хрупко лежащее в его больших руках - бездыханно, безмолвно и безнадежно. Его персональный кошмар, которому не было срока давности, и которому суждено было держать его на крючке вне зависимости от воли.

«Я не позволю тебе испортить еще чью-либо жизнь», - мысль, как принятое решение, пронеслась в сознании подобно молнии. «Не за мой счет. Не за счет невинных душ». Он должен был завершить начатое как можно скорее. Даже если это будет стоить ему свободы.

Если бы не он, белобрысая стерва уже давно была бы в могиле - Фуран это знал абсолютно точно. Ибо вся власть госпожи Шахин строилась за счет таких, как он - талантливых в своих областях, но слабых в силу личных причин, людях. Иногда, после особо раздражающей его встречи или диалога с этой мегерой, он даже закрывал глаза и в красках представлял, как однажды выставит эту надменную суку за дверь, после чего будет наблюдать ее публичное падение. В мельчайших подробностях. По всем местным и зарубежным СМИ.

Да, это было бы поистине восхитительно.

Однако прямо сейчас он, как и всегда в ее присутствии, не то что не высказал своего недовольства, но и вовсе не дрогнул и мускулом. Ибо хорошо знал цену каждому своему слову и поступку.

- Кстати говоря, господин директор, - как ни в чем не бывало, произнесла госпожа замминистра, неторопливо прохаживаясь по кабинету. - Должность руководителя отдела по молекулярной биологии пока стоит попридержать.

- Что это значит?

- Моя дочь прямо сейчас не может приступить к обязанностям в силу занятости. Но ее будущее назначение в силе.

- Что случилось, госпожа Шахин? Нурсема не стремится присоединиться к Вашим проектам?

Инстинкт ответить на ее прошлый выпад сработал прежде, чем доктор Авджи успел его остановить. Слова вылетели, заставив брови Пембе Шахин устремиться вверх в искреннем удивлении.

- Не стоит играть со мной и моим терпением, Фуран, - произнесла она после недолгой паузы, внешне оставаясь совершенно беспристрастной.

Что этот мужчина попытался только что сделать? Неужели и вправду думает, что она позволит прощупывать ее слабые места? Еще один недотепа, который строит из себя научного гения, а на деле не способен совершить открытие. В последнее время Фуран разочаровывал ее, не давая должного результата. А когда-то именно она сделала выбор в его пользу, предоставив тогда все возможности для проведения научной деятельности молодому дарованию.

Нет, она уже не удивлялась этой неблагодарности людей, которым она помогала на своем пути. Однажды обжегшись, она сделала единственно верный вывод: любое сотрудничество имеет место быть до тех пор, пока люди приносят пользу друг другу. Ни о какой другой мотивации, кроме выгоды, не могло идти и речи.

Выгоды.

Проект строительства трех филиалов НИИ по кардиологии в Анкаре, Стамбуле и Измире был ВЫГОДЕН бесчисленному множеству заинтересованных лиц. Начиная от правительства, которое инвестировало в прозрачные инновационные проекты, и заканчивая гражданами турецкой республики, которые со временем получат доступ к высококлассной медицинской помощи. Потому что там, несколькими этажами под ней, находились подземные лаборатории, оборудованные новейшей робототехникой - то будущее, которое она видела для страны. И собственной дочери.

Легкое сожаление прокатилось мурашками по коже госпожи замминистра от одного воспоминания ее последнего диалога с Нурсемой. Эта девочка могла совершить научное открытие, оставив значимый след в истории медицины в стенах НИИ. Но предпочла отдать свой талант посредственному анализу чьих-то ДНК под устаревшими версиями микроскопов.

Впрочем, Пембе была уверена в том, что это решение Нурсемы - временное. Гены возьмут свое. Амбиции возьмут свое. Разочарование в системе возьмет свое, как это однажды произошло и с ней самой. Уж в этом она - человек с богатейшим жизненным и трудовым опытом - не сомневалась. Однако разница в ее судьбе и судьбе ее дочери будет заключаться в том, что Нурсема не останется бороться один на один. Потому что она, Пембе Шахин, сделает все, что возможно и невозможно для своего ребенка. 

- Есть еще одна важная тема, Фуран, - резко сменяя вектор беседы, произнесла женщина.

Она вновь устремила свой взгляд в окно, где на смену ясному солнцу пришла облачность, мягко рассеивающая игривые лучи на медицинский город будущего. Техника для уборки исчезла из виду, предоставив госпоже замминистра любоваться идеальными формами гиацинтовых клумб вдоль высаженной аллеи с ровными средиземноморскими кипарисами. Упорядоченность форм действовала на нее благосклонно. Именно поэтому она, цепляясь взглядом за симметрию узоров, созданных ландшафтными дизайнерами, сосредоточилась на еще одном вопросе, который ее немало беспокоил в последние дни.

- У моего мужа могут возникнуть проблемы из-за дела Адлета Кайя, - произнесла она тихо. - На него давят, и совсем скоро, вероятно, последуют новые проверки. Если Адлета свяжут с лабораторией...

Доктор Фуран Авджи, бросив в спину женщины пронзительный взгляд при упоминании фамилии своего бывшего коллеги, внутренне напрягся.

- Мы... мы подчистили всю базу, с ним невозможно ничего связать, - проговорил он быстро, совершенно точно понимая, какие последствия его ждут, если он ошибся.

- Ты точно уверен в том, что его следы отовсюду стерты, Фуран? - она развернулась, холодно оценивая его взглядом.

- Да. Ничего не осталось.

В этом вопросе мужчина и женщина, до этого захваченные взаимными претензиями, оказались едины. Обоим было важно, чтобы Адлет Кайя так и оставался для всех случайной жертвой нераскрытого убийства, пополняющего отрицательную статистику правоохранительных органов по раскрытию заказников. Потому что этот мужчина, тесно сотрудничавший с доктором Авджи и вышедший из-под контроля некоторое время назад, представлял реальную угрозу для обоих. До сих пор, даже будучи мертвым.

- Такой однозначный ответ меня устраивает гораздо больше, Фуран, - подитожила госпожа замминистра. - Так бы со всеми нашими задачами.

Она подошла и положила свою руку поверх ладони мужчины, лежащей на столе. Может быть, это было подписание соглашение о перемирии, которое было важно обоим для завершения важного этапа. А может быть, жест милосердия со стороны госпожи Пембе Шахин, которая практиковала кнут и пряник во взаимодействии со своими подчиненными. Впрочем, господину Авджи грех было жаловаться. Потому что до сих пор кнут в его адрес от госпожи замминистра проявлялся исключительно в словестной форме.

- Я рассчитываю на тебя, - произнесла она, щекоча его уши одним из доверительных тональностей своего тембра. - Вариант препарата для демонстрации нужен мне в улучшенной версии через две недели вместе с отчетом.

И, невзначай бросив последний взгляд на фотографию на столе директора НИИ, госпожа замминистра плавно развернулась к выходу, отмеряя каблуками замедливший ритм сердца мужчины.

-Увидимся на открытии НИИ, господин Доктор, - долетело до него прежде, чем он успел ответить.

И дверь в кабинет Фурана Авджи захлопнулась с плавным щелчком, оставляя его в одиночестве буравить взглядом юную блондинку, так сладко взывающую к нему сквозь стекло серебристой рамки.

_______________

Стамбул. 16:30 по местному времениБешикташ

Уютный двор шестиэтажного дома Бешикташа дышал особой жизнью. Одно из мест, где Аяз наблюдал, как историческое наследие соседствует с современным дыханием. И в этом был особый шарм, создающий какое-то ностальгическо-предвкушенческое настроение.

По крайней мере, именно таким оно было прямо сейчас у Главного прокурора, пока он рассматривал в лобовое стекло своего мерседеса калейдоскоп самых разных картинок, которые в иной раз вряд ли были бы совместимы друг с другом.

Чего только стоил уголок для отдыха пожилых посетителей, где тусовались местные бабушки на лавочках, и соседствующая в нескольких метрах спортивная площадка с турниками - всегда занятая кем-то из местной молодежи. Или новомодная детская зона с безопасными аттракционами для малышей, граничащая с веревками для сушки белья. Сколько он помнил этот двор - всегда это белье развевалось на ветру вне зависимости от времени года. Поразительная выживаемость для пережитка прошлого, по мнению Аяза, когда мир уже давно перешел на другие сушилки - электрические или обычные, внутри каждого дома.

Впрочем, как раз в этих деталях и заключалось очарование. Сегодня, как никогда прежде, оно ударило ему в глаза. Когда он вдруг с интересом обнаружил, что кафе на углу с плетеными креслами, кажется, обзавелось декоративным фонтаном. И, судя по сгрудившейся толпе детей вокруг него, еще и с рыбками внутри него. А старик Ферит - местный садовник - обзавелся какой-то модной курткой, которую сейчас с бахвальством демонстрировал соседям, восседающим на лавочке. Как это и бывает в кварталах, где люди живут поколениями, они знали друг о друге гораздо больше, чем Главный прокурор, к примеру, знал о своих коллегах. И, теперь уже совершенно точно, о друзьях, которые остались где-то в прошлом Анкары.

Телефон завибрировал, и Аяз, посмотрев на экран, решил, что сегодняшним вечером точно не время для решения рабочих вопросов. Потому что в планах было совершенно иное - то, отчего он даже проснулся утром в приподнятом настроении, несмотря на кучу валящихся на него со всех сторон проблем.

Глаз зацепился за открывшуюся дверь нужного ему подъезда, откуда сосредоточенной походкой, так вторящей выражению строгого лица, стремительно вышла девушка. Ее темные длинные волосы, как обычно, были забраны в высокий хвост, тонкий ремешок сумки перекинут по диагонали через бордовый джемпер, который восхитительно оттенял смуглое лицо с острыми чертами. Главный прокурор улыбнулся - чуть заметно - с удивлением отмечая, что его дочь уже превратилась в завидную невесту. Судя по всему, последние лет пять он был слишком занят собственными карьерными воплощениями, вовсе упустив момент ее подросткового взросления.

- Привет, папа, - донеслось до него сверху, как только Чимен открыла дверь автомобиля. - Да ладно, мы с тобой что, в одном цвете?

Девушка приземлилась на пассажирское сиденье, пропуская внутрь тепло улицы вместе с детским задорным смехом. Вихрь свежего воздуха ворвался в салон приятным дуновением и стих, когда дверь захлопнулась, оставляя обоих в тишине.

- Привет, задира, - после недолгой паузы, произнес Аяз, осматривая дочь. - Ты... хорошо выглядишь, - добавил он, улыбнувшись.

Только сейчас, при свете дня, он смог внимательнее разглядеть те черты, которые ускользнули от него в их последнюю встречу после товарищеской волейбольной игры из-за сумрака вечера. Веснушки на ее носу, кажется, стали теперь более проявленными - в  точности, как у ее матери. Эти коричневые точки даже придавали ее и без того изящному лицу еще больше свежести. А вот взгляд карих глаз - с глубиной и необыкновенной собранностью - был способен по меньшей мере распознать любой мотив собеседника или с точностью до десятых определить вероятность того или иного события. Чисто прокурорская наследственность. Как у него.

Лицо Аяза Шахина, по обыкновению строгое и будто бы замершее в выученной блокировке любых эмоций по долгу службы, сейчас отпустило свою сдержанность. И проявило какое-то несвойственное ему любование. Потому как прямо сейчас в его воображении непроизвольно возник образ уже совсем взрослой Чимен - вероятно, спустя лет десять - которая, блестяще окончив факультет международного менеджмента, покоряет мир своими докладами в Министерстве торговли. Или способствует свершению особо крупных государственных сделок, являясь, к примеру, международным дипломатом. Или же возглавляя рабочие группы по экспортно-импортному сотрудничеству.

Если, конечно, она решит идти по его стопам и захочет найти себе применение в государственных структурах. Но захочет ли? Аяз не знал.

Главный прокурор шумно вздохнул, в то время как его ладонь взметнулась к макушке черных волос. Оказывается, он ничего не знал ни о дальнейших планах дочери, ни о том, что занимает ее рутину, ни о том, насколько она довольна студенческой жизнью в Бильги.

- Хорошо выгляжу? Ну ты даешь, папа, - покачала головой девушка, натягивая на себя ремень безопасности.

Замок щелкнул приятным лязганьем, после чего ткань ремня подстроилась под изгибы ее тела, деликатно прикрепляя к сиденью.

- С каких пор ты стал щедр на комплименты?

- Что значит, с каких пор? - вскинул брови Аяз, заводя двигатель. - Я что, не могу похвалить собственную дочь?

Его крепкие ладони вывернули прохладный кожаный руль под пальцами, и автомобиль плавно тронулся, выписывая медленный маневр задним ходом. Чимен широко улыбнулась кому-то, кого увидела спереди, и махнула рукой в знак прощания. А после направила на отца многозначительный скептический взгляд.

- Может быть, и можешь, только вот раньше я за тобой этого не замечала. По большей степени тебе свойственна критика, или я не права? Вот взять даже последнюю мою тренировку, на которую ты попал без моего ведома...

- А что плохого в конструктивной критике? Я просто хочу, чтобы твоя картина мира была адекватной, Чимен. Ты бы что, хотела вместо этого слепое восхваление?

Чимен ехидно цокнула, направляя взгляд в боковое окно. Слепое восхваление точно было ей без надобности. Ибо она прекрасно знала о своих сильных и слабых сторонах - как в учебе со спортом, так и в характере.

- Но если твой прием мяча и вправду оставляет желать лучшего, я непременно скажу тебе об этом, - добавил Главный прокурор, устраиваясь в беглый транспортный поток. - Быть может, именно эта обратная связь тебе поможет преуспеть, ммм?

- Вот давай только пуху на себя не набрасывай, папа, - отозвалась девушка. - Именно твоя обратная связь поможет мне преуспеть, как же...

- Я и не набрасывать пуху? Ты забываешься, мадемуазель.

Две пары карих глаз, выпустившие озорные стрелки друг в друга, зажглись пламенными огнями, в то время, как оба изо всех сил старались держать губы сомкнутыми, дабы не расхохотаться. И все же через секунду одновременно издали добродушные смешки, задавая темп их сегодняшней активной сходке. По крайней мере, Чимен планировала повеселиться. И, судя по настроению господина Главного прокурора, он был настроен исключительно радушно.

- Ты меня удивил, - произнесла Чимен, щурясь от ярких лучей, проникающих сквозь стекло, и откинула солнцезащитный козырек. - Что решил составить мне компанию.

- Я же обещал... к тому же, это ты оказала мне услугу, что позвала, задира.

- Только вот зачем мы едем так рано, папа? До матча еще целых два с половиной часа!

- Затем, что до матча у нас есть еще важное дело, - усмехнулся Главный прокурор.

Он надеялся, что Чимен понравится сюрприз. Нет, даже так: он был уверен в этом. Вероятно, именно из-за этой задумки его сегодня сопровождал какой-то особенный запал. Аяз перестроился в правый ряд, намереваясь продолжить и дальше движение по набережной Бешикташа, однако его взор устремился вперед - на картину, которая окатила приливом тепла. Прикинув что-то в уме, он хитро улыбнулся сам себе и, глянув на дочь, свернул на парковку. Резкое торможение согнало с облюбованного места двух чаек, которые с возмущенным гарканьем взмыли ввысь, разрезая белыми крыльями голубое небо, и заставило корпус Чимен инертно податься вперед от неожиданности.

- Вернее, два дела до матча, - пояснил Аяз, глядя на округлившиеся карие омуты дочери. - Отстегивайся, мы приехали.

Морской воздух ударил в ноздри Чимен солью и запахом рыбы. Наблюдая за тем, с каким энтузиазмом отец запрыгнул на бордюр, заправив руки в карманы, и улыбнулся ей совершенно безудержно - так, как она видела, наверное, всего лишь несколько раз в жизни, - молодая девушка не смогла сдержать смешок. Судя по всему, с ним что-то происходило, раз он решил совершить экскурс в прошлое. Ибо с интересом в ее сторону странное поведение отца она связать вряд ли могла.

Когда-то давно, мечтая о том, чтобы их встреча на этой самой набережной хоть когда-нибудь перетекла в совместные выходные или хотя бы ночевку, Чимен всегда обманывалась. Потому что ее слишком занятой отец едва ли выкраивал несколько часов для встречи. Побаловаться совместными играми, прогулками или походами в исторические места Стамбула, о которых с упоением мог долго рассказывать, осыпая ее разного рода легендами древнего Константинополя. Легенды были увлекательными, однако рассказы отца - непродолжительными. Ибо ненавистный маленькой Чимен телефон вносил свои коррективы в их график, в котором приоритетное место отдавалось вовсе не ей. А экстренным собраниям, расследованиям, сборам доказательств, судебным заседаниям и обеспечению защиты прав граждан. А еще - его семье, в которую ни она, ни ее мать на законных правах не входила.

И вот сейчас, наблюдая его игривость в их излюбленном когда-то месте, она ощутила что-то сродни сожаления. И ностальгии. И азарта. Целую гамму чувств.

Захлопнув массивную дверь мерседеса, Чимен неспешно последовала за отцом, осматриваясь по сторонам. Бетонный помост набережной встречал маленькие кустистые волны темно-синей воды, которая разбивалась брызгами о бетон, взмывая ввысь белыми пенными каплями. Паромы и лодки в разной степени дальности от берега проходили мимо, создавая ощущение вечного праздника и движения. А еще - переменчивости.

Переменчивость бросалась в глаза.

Особенно Аязу, который на данный момент повидал немало трансформаций совершенно разных мест. Но здесь... все было иным. Даже несмотря на то, что старика Назима - того самого продавца мидий - уже не было на набережной. В то время, как продолжение его дела - процветало, ведь вместо него вполне умело сейчас принимал заказы мужчина средних лет с уже прослеживающейся в бороде сединой.

Аяз встал в очередь к киоску с производством их с Чимен секретного лакомства, пристрастие к которому она с некоторых пор скрывала от матери. И с вызовом взглянул на девушку, которая с укоризной подошла к нему, излучая сомнение в его, казалось бы, гениальной идее.

- Ты это сейчас серьезно, папа?

- Раз мы отправляемся на состязание двух команд, где будем болеть за противоположные, я подумал, что стоит задать темп нашим личным поединком, - заметил он. - Или ты пасуешь?

- Я не пасую, я просто сейчас думаю... а кто из нас двоих ребенок?

- Ребенок - всегда ты, дорогуша. Что это за постная мина? Я ожидал более яростного и воодушевленного выражения на лице.

Чимен усмехнулась, качая головой в деланном скеписисе. Что ее отец пытается из себя изобразить? Мидии на причале... давно уже канувший в лету ритуал.

- Четыре десятка мидий с лимоном и острым соусом! - сделал заказ Аяз. - И еще добавьте щепотку сушеного тимьяна, - добавил он, протягивая продавцу купюры. - И две порции айрана.

- И что же, ты всерьез задумал со мной соревноваться, папа?

- А что, с тобой соревноваться только в шутку?

Аяз усмехнулся, направляя прямой взгляд на дочь: весь ее вид был настолько ершистым в моменте, что ему так и хотелось ее встряхнуть, чтобы вызволить ту самую Чимен. Его задиру, которая, хохоча громко и задорно, заставляла забыть обо всем на свете, хоть и на короткий промежуток времени. По крайней мере, на это у него было вполне законное право. Или не было?

Время сделало свое дело: она выросла. Осознание этого, вероятно, и подстегнуло его к этой дурашливости, которую раньше в их общении обеспечивала она. Это она всегда была для него праздником, врывающимся ненадолго, но с огоньком. Теперь все изменилось. Очевидно, она перестала быть той, кого можно удивить одним лишь незначительным жестом в ее сторону. И стала той, которая разбирается в людях. Может, даже получше, чем он сам. Или наравне с ним.

Но сегодня был особенный день. Пусть даже дочь не разделяет этого его задора, который Аязу тоже был не особо свойственен. Вероятно, эту его сторону и вовсе никто не знал, кроме Чимен. Поскольку именно она могла быть свидетелем расслабленного состояния Главного прокурора, когда он не находился в оборонительной позиции, как это было обычно в его окружении. Именно она, которая была еще не испорчена скрытыми помыслами, разочарованием в человеческих узах и меркантильным началом, которое проявляется после предательства себя в угоду какому-то человеку или цели.

- Господин, ваш заказ - пропела рядом с его ухом девушка-помощница продавца, провожая обоих взглядом к одному из высоких столиков на берегу.

Ее руки умело расположили на поверхности две горки мидий, истончающих изумительный аромат специй, маринада и солоноватой свежести, смешивающейся с запахом морского ветра, подхваченного у причала. И две упаковки айрана вместе с салфетками. После чего оставила отца и дочь наедине с их состязанием в предвкушении вкусного лакомства, которое оба любили.

Чимен зажмурила правый глаз, чувствуя острую кислинку лимона - резкую, поднимающуюся с паром от раковин. А следом - дымчатый шлейф чеснока, обволакивающего, словно теплый плед - настолько его нотки казались в этот момент сладкими и теплыми.

- Кто первым съест 20 мидий, не уронив ни кусочка и не оставив ракушки "невылизанными", побеждает! - провозгласил Аяз, засучивая рукава своего бордового джемпера. - Ты готова?

- Папа, я не буду... я не буду есть это наперегонки...

- Тот, кто победит, загадывает желание, Чимен.

Чимен закатила глаза, как если бы слова отца были неимоверной глупостью.

- Пап, ну хватит! Давай без этих дурацких соревнований - я тебе сразу желание исполню, ладно?

- Ничего не знаю, Чимен, - хлопнул в ладоши Главный прокурор, нацеливаясь на пышущую жаром закуску. - У кого останется пустая тарелка, тот и в дамках. На старт, внимание, марш!

И Аяз схватил первую мидию не из своей тарелки, а из тарелки дочери, показательно тыча перед ее лицом раковиной, после чего расщелкнул ее пальцами и отправил содержимое в рот, прикрывая глаза от наслаждения. А оно действительно было ощутимым. Настолько, насколько постарался сегодня повар этой забегаловки в Бешикташ. Процентов на девяносто из ста, ведь этот мужчина, замещающий старика Назима, скорее всего, являлся наследником семейного дела, которое продолжалось в лучших традициях турецкой уличной кухни.

Покачав головой от глупости собственного отца в этот момент, девушка облокотилась подбородком на ладонь, внимая его жестам в явной критике. Однако Главного прокурора вряд ли волновало сейчас ее недоверие, в то время как он, старательно выложив на газету перед собой раскрытую ракушку, потянулся к следующей из ее порции. И, в точности также, как и до этого, расколол пальцами, дав соку течь. После чего поднес ко рту, вбирая в себя ее содержимое со смачным звуком.

- Эй, ты рискуешь моим здоровьем, Чимен, - усмехнулся Аяз, протянув руку к третьей мидии из ее тарелки. - Потому что если ты не начнешь есть, я тут один умру от обжорства! Ты что, забыла, как это бывает?

Вероятно, его воодушевленный вид сыграл свою роль. А может быть, азарт, который она словила еще там, у подножия набережной. Или его игривое настроение, которое редко баловало Чимен в их последние встречи. Но после того, как ее отец проделал манипуляции с третьей мидией из ее запаса, лукаво подмигнув, она включилась в игру, теперь имея явное преимущество, которое он осознанно создал своим отцовским жестом с поеданием из ее тарелки.

И в один момент они оба - наперегонки - начали бой по уничтожению морских жителей с характерными чмоками, громкими и вкусными. Аяз - делая это в три жевательных движения, запивая их глотком айрана. Чимен - игрой на скорости, когда одной рукой ела, а другой - поливала лимонный сок на следующую порцию.

В какой-то момент Аяз даже подавился острым соусом. Горло сжало от спазма, на глазах проступили слезы, и он, подняв вверх руку в предупреждающем жесте, начал отчаянно кашлять, осознавая расплату за излишнюю свою прыткость.

- Ну вот, что и требовалось доказать...

Чимен, хохоча, с силой хлопнула его по спине, но тут же закашлялась сама - то ли от застрявшего кусочка в горле, то ли от специй, которые вдохнула слишком агрессивно в порыве соревнования. Оба с красными лицами в один момент уставились друг на друга - в недоумении, но совершенно счастливые, будто бы справиться с мидиями в этот вечер означало выиграть пожизненный билет в безмятежные отношения "отец-дочь". А может быть, для них это и было таковым сейчас, когда они с готовностью раскалывали последние ракушки в собственных тарелках с целью выиграть желание.

Счет 19:19. Разбросанные по столу раковины, наполовину выпитый айран и запыхавшиеся отец и дочь. Момент истины, когда борьба двух сосредоточилась на последней мидии у каждого.

Как раз в этот момент Главный прокурор и просмотрел ракушку, затесавшуюся между газетным свертком и пластиковой тарелкой, уже полной обильной горстью скорлупы от некогда живущих в море существ. И, с досадой осознав промах, обусловленный не иначе, как излишней самоуверенностью, поднял ладони вверх, тем самым признавая собственный проигрыш дочери. Впрочем, вполне обоснованный и желанный.

- Что это? - произнесла Чимен, выдыхая. - Для кого оставил заначку, папа?

- Как остроумно, задира, - смахивая липкость с рук в сторону, проговорил Аяз. - Очевидно, удача просто отвернулась от меня сегодня.

- О Аллах, удача отвернулась от бея «я везде и во всем номер один»?

- Заметь, это мне говорит ханым, которая еще в тот первый раз что сделала? Объелась так, что обеспечила всем бессонную ночь...

Чимен захохотала, оживляя в памяти картину десятилетней давности, когда она, вернувшись с соревнования в поедании мидий от отца, проснулась ночью с ознобом из-за жесточайшего отравления. Тогда, обнимаясь с унитазом несколько часов напролет, она лишила всякого сна мать, которая в испуге пичкала Чимен какими-то энтеросорбентами, которые вовсе не помогали.

- Не напоминай, - рука взметнулась к животу, сокращающемуся под давлением смеха, - как она перепугалась тогда, с тех пор напрочь запретила мне морепродукты...

- Ага, а как она кричала? Спустила на меня всех собак: "ты чем вздумал кормить моего ребенка"!

- Оооо... ну так ей досталось больше всех, она даже не пошла на работу в тот день, пришлось вызывать скорую...

- Мне она тоже спокойно жить не дала, весь участок слушал вопли о том, какой я никудышный отец, - засмеялся Аяз, вытирая ладони салфетками. - "Больше никакой уличной еды"!

- Ну да, никакой уличной еды.

Хихиканье Чимен сменилось задумчивой улыбкой. Щурясь от солнца, она машинально провела указательным пальцем по дуге правой брови - резко, снизу вверх, будто отсекая лишнее. Точно такой же жест сопровождал Аяза всякий раз, когда он пытался одолеть нервы в суде, сосредотачивался на сопоставлении улик или сдерживал любые проявления эмоций. Его жест. Теперь - ее. Его ДНК, вплетенное в ее манеры, его упрямство - в ее ехидстве, его лидерство - в ее целеустремленности.

Тепло разлилось в груди, как от дозы наркотика. У него всегда было так: общение с Чимен, как допинг перед следующим марафоном неотложных дел влиятельного человека.

- Как дела у мамы? - спросил Аяз, повторив ее жест: палец резко взметнулся к брови.

Чимен не заметила подражания. Может, лишь в глубине мелькнуло смутное узнавание, ведь будучи ребенком она с упоением ловила эти зеркальные черты, как ловят солнечных зайчиков - лишь на мимолетное мгновение.

- У мамы все хорошо, она уже неделю, как в Лондоне.

- Вот как?

- Да, какие-то срочные встречи с клиентами, - пожала плечами девушка, отламывая кусок булки. - В последнее время она нарасхват.

- Ну... это же хорошо? Она грамотный адвокат.

- Конечно, грамотный. Я не жалуюсь, папа... я уже вполне самостоятельный человек. К тому же, в последнее время она все чаще проводит время с господином Фураном, а я... у меня своя жизнь.

Чимен улыбнулась уголками губ, замахнувшись ломтем хлеба, и со всей мощи отправила его вперед - прямо в море. Хрустящая корочка светлым пятном прокатилась по голубому небу и, отдав яркостью под прямыми солнечными лучами, была подхвачена чайкой перед тем, как оказаться в Босфоре. Белоснежный хвост птицы зацепил соленую пену, расплескивая хрустальные капли в разные стороны. И, словно испустив негласный клич своими движениями, чайка призвала и других поморок. Они подорвались в сторону отца и дочери, которые теперь стояли плечом к плечу прямо на краю волнореза.

Аяз отломил кусок вслед за дочерью и с размаха запустил его ввысь. А потом, проводив далекую траекторию взглядом, с удовлетворением глянул на Чимен.

- Ты невозможен, папа, - покачала головой она. - Даже и не думай: в дальности бросков я с тобой точно соревноваться не буду.

- Да что ты все заладила, задира?! - притянул ее под свое крыло Главный прокурор. - Но в этом ты права: не стоит лезть к противнику, который превосходит тебя по силе.

- Отцовский совет, стоящий тысячи других.

- А что не так с советом? И раз уж на то пошло - гордись: ты выиграла у меня желание. Что это будет?

- С этим придется повременить, - усмехнулась Чимен, морща лицо от внезапного ветра. - Мне нужно будет придумать нечто стоящее. И кстати: что еще за важное дело перед матчем, о котором ты говорил? Это ведь были не мидии?

- Это сюрприз, - загадочно произнес Аяз Шахин, сдерживая улыбку, но внутри расцветая от предвкушения. - И, кстати, нам уже пора, - добавил он, глянув на часы.

После чего оба, отправив в море к чайкам последние ломти хлеба, проследовали к машине, оставляя на набережной Бешикташа еще одно воспоминание на двоих. Которое для одной стало подтверждением того, что ее - видят, а для другого - попыткой почувствовать хоть что-то искренне.

_______________

17:00 по местному времениКемер, набережная

- Папа, папа! Хакан снова кинул в меня камни! Ну папа!

Маленький светловолосый ангелочек рассерженно, выражая все свои ярые эмоции умильными взмахами рук, запрыгал возле хохочущего отца – невысокого коренастого мужчины с копной русых волос, указывая на своего брата, который, обиженно насупившись, до сих пор оставался у каемки ласкающего его голые ножки безбрежного моря.

Мальчик, стоящий в отдалении, не пошевелился – лишь отвернулся спиной в детской демонстрации своих уязвленных чувств. Он был старше, а потому не имел неоспоримого права указывать на недостатки брата, которые плавали на поверхности. Темный кусочек сосновой коры, меланхолично покачивался на изумрудной поверхности в собственных раздумьях. А вода, подбирая мелкую гальку из-под его пят, медленно скрадывала его следы своим крепким прикосновением, словно стирая право на обиду.

Отец, чья улыбка напоминала прилив — широкая, солёная, неизбежная, — подхватил буянившего мальчонку на руки, запутывая руки в его волосах. Его детские локоны, спутанные морским ветром, были похожи на драгоценные диковинки, выброшенные редким штормом на старые рыбацкие сети, и так здорово переливались на ветру, несмотря на заволоченное низкими тучами небо, что смотреть на них хотелось долго, и заодно, наслаждаться этим золотым мгновением.

- Джан! - позвал второго ребенка отец.

Паренек, совсем еще маленький, не больше семилетнего возраста, вздрогнул – едва заметно, и как будто бы сквозь царящие внутри него размышления, повернулся к отцу. Его густые темные брови, не чета младшему брату, собрались в районе переносицы, являя безлюдному пляжу картину полнейшего возмущения, а темные глазки сверкнули скрытым внутри пламенем, как два уголька. Казалось, еще немного, и накатывающие волны накинут на угловатые плечи мальчика величественную мантию из воды, обратив его в Посейдона с трезубцем в руках – так похож он был на него в своих невыраженных чувствах, в момент отразившихся у него на лице.

- Джан, почему же ты снова обидел брата? – вопрошал мужчина, совсем по-отечески: с тем добрым укором, что не имеет посыла принизить второго ребенка, а лишь проявить абсолютное внимание: мол, я слышу вас обоих, и мне важно разобраться в вашем конфликте, потому что вы оба представляете для меня наивысшую ценность.

Мальчик не ответил. Но в маленьком, совсем еще неготовым к осознанию своих умозаключений и чувств кулачке, сидящему в отдалении на пляже мужчине почудилось сжатая внутри темная с вкраплениями консистенция— скромный образ детской обиды, но вполне осязаемый, так похожая на ту самую мокрую мелкую гальку, что вот уже около часа составляла предмет его созерцаний.

Голоса отца и двух сыновей разбились в новом приливе высокой волны, с нахрапом разбившейся о бетонный волнорез, вернувшись эхом. Бетонный монумент высился посреди неспокойного сегодня мутного моря подобно крепости, стоящей на охране спокойствия жителей своего халифата. Его поверхность была сплошь покрыта вязкой лоснящейся слизью водорослей, и вода стекала по сероватому наклону с особенным ускорением - и без того гладкая поверхность обретала атласный блеск, отражаясь резью в усталых, с отчетливыми мешками под нижним веком, глазах полного мужчины.

Он сидел прямо на влажной от утренней мороси достаточно крупных камнях и с упоением, вряд ли естественной для его делового образа – делового серого костюма, повторяющего цвет сегодняшнего серьезного неба, галстука в фиолетовые полоски, словно его сегодня одевала сама природа – рассматривал как наполненные озоновыми слезами облака опускаются ниже уровня горизонта в стремлении срастись с необъятным морским пространством и, наконец, воедино соединить свои холодные струи, замкнув круговорот воды в природы. Да так и оставив его – завершенным, целостным, объединенным. Словно единой семьей.Семьей, которой у него, вероятно, до сих пор не было.

Веки странно отяжелели, будто на них оседали кристаллы соли. Той самой, что в эту минуту представляла предмет его вялотекущих размышлений, когда он украдкой, укоряя себя за излишнюю и такую несвойственную ему сентиментальность, поглядывал чуть правее, за несколько больших каменных валунов-исполинов, проходил, уже с заметно упавшим от времени, зрением по темно-бардовому борту яхты с высокой, натертой до глянца – такого, что даже сердитые облака не мешали ей сверкать во всей своей красе – мачте.

Соль успешно свершала свой временной замысел, оседая на плотном бардовом цвете каемкой заметно менее обильного и более тусклого цвета. И когда судно каждым своим боком порывалось дотронуться до мутной воды, словно играя в кошки-мышки, еще больше, вынырнув полоса становилась еще более заметной, с каждым разом все больше отделяя надежду от забвения.

Надежда на выход в море становилась все меньше, а забвение увеличивалось в разы с каждым годом, что яхта простаивала здесь.

Резной, такой заливистый смех снова приковал его внимание, и мужчина, не без тупого удара, кольнувшего ему сердце, повернулся в сторону отца, своими босыми щиколотками вздымающими пенную взвесь в попытках догнать обоих мальчиков. Парнишки уносились от него прочь, в туманную морось, которая оседала на смотрящего на них уже давно полысевшего мужчину приятной влажностью, наполняя его уставшую от подсчетов и давящих контрактов голову, тем самым нужным ему омовением, что вкупе с горячей молитвой было данью Великому Пророку.

Стало очевидным – мальчишки, что убегали от отца с такой горячностью и таким неотъемлемым от детства счастьем, помирились. И мужчина так искренне улыбнулся, хотя, возможно, для кого-то его улыбка показалась бы несуразной, что где-то глубоко в душе, ближе к сердечному насосу, стало жарко, вне зависимости от ноябрьского ветра, а глаза, почти лишенные ресниц от возраста, будто бы засвербели от невидимой пыли.

А ведь и правда, как это, большой бизнесмен, в этом его необъятном пиджаке с темными серыми полосками, наверняка сшитому на заказ, да еще и в лучших мастерских Стамбула, мог так щедро дарить улыбку штормливому зеленому морю, да еще и сидя один, на мокром берегу, словно вдруг потерялся от какой-то старческой болезни?

Нет, такого в мире Абдуллы Унала не существовало.И всё же он улыбался. Потому что в этой улыбке было чтото взрослее праздника: память и утрата одновременно. Он помнил тот день ясно — день самой большой потери и в то же время самой большой надежды.

***

Кемер, Kemer Turkiz Marina, 2019 год

- Господин Унал, у нас здесь есть разные модели Beneteau: Oceanis 50, Oceanis 55.1, Cyclades 50. Может быть Вас интересует какая-то конкретно, Вы только моргните?

Моложавый, почти только что оперившийся в сфере торговли продажник – высокий темноволосый юноша - в признании превосходства сидящего перед ним весьма раздувшегося, от обилия то ли денег, то ли статуса, мужчины, склонился низко над стеклянным квадратным столом, подобострастно листая глянцевые страницы каталога с ему уж точно недоступными величавыми яхтами.

Мужчина, которому стоило бы сейчас развалиться в кресле, признавая свои преимущества перед каждым, кто сновал в этом диком от спертого воздуха помещении, в противовес своему финансовому положению, сидел будто по стойке смирно – до скованности в позвоночнике натянув струну из удерживающих его мышц. Лицо было суровым, но настороженным. Как будто внутри происходили неведомые никому из присутствующих метаморфозы внутренних колебаний или решений.

Вокруг них сновали люди. Кто-то устраивал на зеркальной поверхности до спазма в трахее - до того терпко разливался в плотном воздухе запах – кофе в такой дорогой кружке, будто стоило бизнесмену немного оступиться и ее фарфоровое платье вдребезги бы разбилось о монолитную поверхность- счет за ее стоимость мог поравняться покупке, которую он прямо сейчас собирался совершить. Один из служащих, вперив до того притворный взгляд в Абдуллу, что-то бегло набирал на клавиатуре, стоящего на регистрационной стойке компьютера, сверяя короткими рубленным фразами наличие необходимого ему оборудования. Одна из менеджеров, в застывшем ожидании стояла возле входа, чуть поодаль от белого кресла, в котором он устроился, в любой момент готовая подорваться на зов наполненного достатком (только вот чего?) господина и исполнить любое его желанием.

И только одна женщина, хитрый и проникающий взгляд карих глаз которых скользил по чертам лица господина Унала, позволила себе оставаться отрешенной от значимой фигуры, стоя возле подсобного помещения и играя парчовой аквамариновой тканью в своих руках как с холкой любимого кота, не иначе.

Заинтригованный ее взглядом, Абдулла не сразу услышал новое к нему обращение от обходительного, но такого надоедливого мальчишки, что уже пару часов безуспешно пытался продать ему одну из самых дорогих на Турецком побережье яхт.

Этот порыв возник у него моментально, когда сегодняшним утром, он, находясь в огромном, со всех сторон будто бы продуваемом стеклянном пространстве из-за обилия панорамных окон по всему круглому периметру, получил четко отрапортованное сообщение: «Господин Омер Унал поднялся в воздух на борту Turkish airline, рейс 2156В. В Берлине его встретит господин Кадир. Похоронная служба назначена на 14.00. Все вопросы – улажены». Он еще тогда, тайком прикусывая до металлического привкуса во рту, внутреннюю сторону губы, до невозможности крепко сжал пальцы внутри кармана, а второй рукой, как ни в чем не, бывало, опустил телефон экраном вниз, и сдержанно улыбнулся присутствующим на сделке важным мужчинам.

Если его брат и считал его недостойным, то в случае Абдуллы все было иначе.

Омер был для него другом. Пожалуй, единственным, важным, но таким далеким в его мировоззрении.

А сейчас он собирался сделать то, что не смог ранее утром – то ли в силу своей трусости, то ли в силу своих заблуждений. То ли в силу того, что никогда не показывал никому – переживаний, настолько личных и настолько неуместных, не сочетающихся с его металлическим, как у Железного Человека образом, что рисовали в этих новомодных комиксах.

- Господин Унал? – уточнил настырный парень. – Может быть, Вам не нравится цвет, Вы только скажите? Или же парус не тот? Если Вы не хотите ждать, дело немного затрудняется. В противном случае мы могли бы вместе с Вами, по запросу, составить чек-лист и по нужным именно Вам характеристикам изготовить судно. Для моей матушки – это не проблема.

- У меня нет времени ждать, - отрезал Абдулла с жестким взглядом. – Мне нужна яхта в самые кратчайшие сроки. Но все это, - он почти швырнул новомодный каталог, который тут же пролетел по зеркальной поверхности несколько сантиметров и приземлился на самом краю стола, - не подходит.

Парень набрал в легкие побольше воздуха и плавно выпустил его в окружающее пространство, с едва ли ощутимым стоном. Жизнь явно не готовила его, подающего надежды студента факультета экономики, к такому положению – прислуживать богатеям, которые пухнут от жира собственных денег, выказывая свои капризы. Куда лучше было бы сейчас проводить время в баре, трелями своих речей собирая вокруг себя множество похотливых взглядов от девушек при виде его орлиного крючковатого носа, который, по заявлениям каких-то глупцов во всемирной сети, являлся показателем его мужского достоинства.

- Мне нужно что-то иное, - уточнил Абдулла, краем глаза поглядывая на женщину возле бархатных штор, и смягчил взгляд в сторону юнца перед ним. – Как тебя зовут, парень?

- Фираз Акбаш, господин Унал. Но это никак не относится к делу. Вы можете и не запоминать мое имя, - с подковыркой в глумливых искрящихся глазах, ответил молодой человек. – Вся загвоздка в том, что мы имеем ограниченный выбор яхт в наличии. Обычно к нам приходят с нужными запросами, а после – мы запускаем в покраску судно и обшиваем внутри по запросу покупателя. Те, что в наличии, несомненно, дешевле, но и не столь богаты...внутри.

- Ты меня не понял, Фираз, - настойчиво продолжил Абдулла. – Мне не нужны все эти новомодные штуковины, и дубовые панели. Мне...нужно что-то более...

- Изысканное?

Голос раздался от занавески. Такой правильный. Такой ироничный, но вместе с тем волнующий, с хрипотцой, кажется, как будто давно забытое ощущение внутри – кажется, привкус жизни? – вдруг в один миг ударил ему в районе солнечного сплетения и вынудил замереть в каком-то погруженном восприятии своих неожиданных эмоций.

Женщина, в платье до пят цвета самого спелого баклажана, оторвалась от мягкости ткани, выпуская ее из рук с оставшимися угловатыми отметинами на поднятом ворсе, и в неприметной гармонии на своем лице, как если бы ирония, вкупе с женственностью и королевскими манерами, была ее вечным спутником, подняла бровь, вопросительно всматриваясь в реакции на лице Абдуллы.

- Что?

Галстук на шее, завязанный утром, будто бы стал то ли резко мал, то ли резко бесполезен. И мужчина, подергал раздражителя рукой, ослабляя его деловую хватку. Петля ослабла, но, вероятно, не в полной мере, ибо в горле все так же застрял комок, приправленный дурацким кофе, который Абдулла поспешно отправил вслед за вздохом. А вдогонку за этим, глаза его налились давлением, когда он, сдерживая покашливание, попытался хотя бы сглотнуть, чтобы не дать себе, отъявленному бесчувственному господину, замертво упасть в обморок.

- Если Вам не нужны «новомодные», - тут женщина намеренно усилила напор своих слов, - «штуковины», возможно, Вас может заинтересовать кое-что другое. Здравствуйте, господин Унал. Меня зовут Асуде. Асуде Акбаш.

Женщина поравнялась с его мягким убежищем, до этой поры дающим ему выигрышное положение – сидеть посреди наполненного ароматом ванили помещения, где под ногами турецкий ковер скрадывал и без того бесшумные шаги служащих, призванных обеспечивать максимальный комфорт высокопоставленным клиентам. Складки ее платья плавно опустились вниз, принимая заведомо выигрышное для нее положение – уютно расположившись между ногами, как будто тканью обнажая их идеальность. Кружево, облегающие стройные руки, вместе с глубоким вырезом успокоилось, когда его величественная хозяйка, устроила их, скрестив перед собой в замок, лишь подчеркивая смуглость вздымающейся в умиротворении груди.

Асуде предстала перед ним как королева какой-то другой, неизвестной ему сказки, с точеными чертами лица, тонким носом и умудренными, дающими странное ощущения необъятности мира, глазами. Так, будто в этом помещении, с его затемненными витринами, на которых узорчатыми, с множеством завихрений буквами, было выведено "Asude yacht club", она была не просто владелицей, а устойчивым несгибаемым стержнем с осознанием всего мирского смысла. И немного, с буйством взрывной энергии власти, что сверкало в ее смолистом взгляде, оттененном пурпурной атласной тканью.

- Фираз, - обратилась она к молодому мужчине. – Будь так добр, сынок, принеси мне мое пальто. Мы с господином Уналом совершим небольшую пешую прогулку. Вы ведь не против, господин Абдулла?

Ее тон, показавшийся ошарашенному, возможно, впервые в жизни мужчине, который не ведал до этого момента, что помимо мира цифр есть еще и мир чувственных ощущений, почти приказным, будто бы не потребовал от мужчины несогласия. Как будто намертво пригвоздил его, внушительного и насквозь пропахшего акциями мужчину, к кокону велюрового кресла, как это позже еще не раз при особом звуке ее голоса будет происходить с некогда всевластным господином.

Женщина вызывающе, даже с долей жалости в бархатных завораживающих глазах, настойчиво всмотрелась в молодого продажника, в этот момент строящего в ее сторону вряд ли подобающие видеть матери гримасы. Внезапно, глаза ее поменяли свое нежное выражение, сменившись на пронзающий повелительный взгляд, будто бы внутри женщины, под маской глубинного дружелюбия проявилась с ударной скоростью волна гнева, накатившая на лицо и заставившая ее слегка поджать уголки губ, нервно подергивающихся.

- Я попросила бы тебя, Фираз, сделать это побыстрее. Не будем заставлять господина Абдуллу ждать.

- Маменька?

- Быстрее, Фираз.

Язвительно улыбаясь, молодой мужчина кивнул матери и, напевая под нос одну из современных композиций, в которой Абдулла никак не мог угадать исполнителя, скрылся за той самой бархатной шторой, что еще несколько минут назад являлась заложницей в ладонях Асуде.

В моменте - возникла странная пауза. Будто бы время, до этого жившее вокруг него в измерении диаграмм, графиков и ценных бумаг, остановилось, отрезвляющим жестом откидывая свой цифровой круг в сторону и надевая на себя новый – тот, где вместо трех часов по полудни, что только что пропиликали на его телефоне мелодией, обозначающей одну из запланированных встреч, было робкое изображение пенистой волны моря – чистой и синей, краски которые бывают только в природе.

- Господин Абдулла, я не пояснила нашу с Вами цель прогулки, - начала вдруг женщина, обволакивая его своим железным, но мягким голосом. – Дело в том, что у меня на примете есть для Вас один экземпляр яхты, которая Вам, я уверена, понравится.

- Уверены?

- Более чем, господин Абдулла.

Странное исполнение своего имени в словах стоявшей перед ним женщины завораживало. Гипнотизировало. Одновременно с тем, что немного даже щипало за какие-то вдруг обнаруженные им струны души. Как будто мама, Гюлер Унал, внезапно оказалась за спиной этой стоявшей в ожидании своего пальто женщины, показно сжимая брови с выражением неодобрения на лице, и журила его, совсем мальчишку: «Абдулла, надень куртку, ты замерзнешь».

Мужчина повел бровь, выражая неуверенность в правоте ее слов и, встав во весь рост, поправил на себе солидный в своей ткани пиджак, словно вместе с символом сурового мира бизнеса надевая броню – строгую, но без признаков жизни.

Женщина рядом с ним вдруг показалось ему, тучному и несуразному, такой идеальной, что он даже немного стушевался, отступая назад и натыкаясь ногами на выдающиеся ножки кресла, украшенные позолотой.

- И куда мы собираемся отправиться? – спросил Абдулла, пытаясь найти в витрине хоть какую-то помощь, вещь, не выдержанную не идеальность, чтобы зацепиться за нее глазами и как болван не робеть перед этой породистой женщиной.

- Здесь, в G Marina Kemer, у меня небольшая стоянка яхт, выставленных на продажу. Но я покажу Вам совсем другой экземпляр, господин Абдулла.

- Вы меня интригуете, госпожа...Асуде?

- Все верно, госпожа Асуде. Никакой интриги. Я вижу, что Вы ищете нечто более личное, чем просто древесина, покрытая лаком с прямой мачтой. И думаю, что мое предложение Вас заинтересует. Вы ведь ищите яхту не для себя?

- Э...нет.

- Тогда это точно то, что Вас приятно удивит. Где же Фираз? – не без тени сожаления добавила женщина, оглядываясь в пространство и нервно отбивая ритм своего вопроса ногой.

Штора подсобного помещения распахнулась, открывая взгляду освещенное дальнее помещение, где на первом плане посреди довольно обширного пространства стоял большой дубовый стол, с аккуратно разложенными бумагами, на спинке которого покоился черный женский пиджак. Как и хозяйка - неуловимым образом создавая ощущение безупречного порядка, холодности и деловитости, свойственной его обладательнице.

Фираз, показавшийся из подсобки, с достоинством, будто бы лотерея была его вечным спонсором в этом мире, а он только что с облегчением скинул с себя непосильную для него ношу – ублажения требовательного клиента, нес на руке перекинутое черное пальто – лаконичное и ничем, пожалуй, не примечательное. А может, и вовсе скрывающее ото всех нутро его владелицы.

- Маменька, - протягивая ей пальто, расплылся Фираз. – Приятной вам прогулки. Когда доберетесь до дядюшки Карая, передавайте ему привет! Давно сама госпожа Асуде не баловала его своим присутствием. С тех пор, как...

- Замолчи, Фираз, - процедила женщина, стараясь выглядеть как можно более равнодушной. – Мой сын говорит о местном рыбаке, он присматривает за принадлежащими моей компанией яхтами, - пояснила она Абдулле Уналу.

- Ну да, присматривает. И не только за яхтами, - просмеялся Фираз, бегая огоньками в наглых глазах между упитанным мужчиной и своей матерью.

Издевательский тон молодого мужчины не заметить не мог даже Абдулла, который до этого времени никогда особо не придавал значения каким-то скрытым подтекстам, витающим вокруг него интригам.

Последнее время в его жизни все было намного проще.Сделав однажды выбор, даже не собственными силами, а генетическим родством, он уже не сходил с намеченных целей, преумножая фамильное состояние. Неудачный брак, в котором он не получил должного, даже согласно его статусу уважения, сменялся многочисленными романами, как фоном посреди бесчисленных контрактов, совещаний, командировок, не давая ему возможности чувствовать ничего, кроме жесточайшей усталости и разочарования в простой жизни.

Только лишь три вехи в истории его жизни, вероятно, могли тронуть оцепеневшее сердце строительного магната, надёжно запечатанные под маской полнейшего хладнокровия – день, когда семья Сакиджи и собственный отец разрушили, казалось бы, нерушимую дружбу, день, когда он навсегда, кажется, потерял связь с собственным братом и день, когда он впервые ощутил то, что ОНА называла любовью. Только к другому мужчине.

Он вернулся в двумерное окружающее пространство только лишь тогда, когда распахнувшаяся дверь и совершенно по-детски висящий над ней колокольчик с порывом январского злостного ветра, резким движением огорошили его задумчивое тело, пробираясь, кто под пиджак – пробегая холодной дорожкой по спине и вторгаясь даже под воротник, вызывая ознобливую дрожь, а кто в уши – прозвенев как разрывающий границу между прошлым и будущим сигнал – звонко и приветливо.

Абдулла торопливо оглянулся в сторону морозного воздуха, наполняющего вместе с веселыми разгульными криками нескольких подростков с улицы яхтенный салон, и застенчиво, что было совсем вопиющим для него ощущением, кивнул женщине, с ухмылкой остановившейся в дверях.

- Господин Абдулла? Вы идете?

- Да, госпожа Асуде, - с улыбкой, едва ли правильной, ведь уже много лет она отсутствовала на его лице, даже смотря на дочь, ответил Абдулла.

Повыше подняв воротник плотного твидового пиджака с подкладом, все также оставляя галстук растерзанным напоминанием о чем-то, что раз и навсегда сегодня изменило его остаток жизни, так поздно, но так вовремя появившись, Абдулла Унал первыми несмышлеными шагами, будто бы ребенок, впервые почувствовавший под собой твердую опору, направился вслед за женщиной. Небо было удивительно ясным. Настолько, насколько январские пушистые облака заволакивали небосвод, перемежаясь с первыми согревающими лучами солнца. Солнечные дети, оставляя немало тепла на плечах черного пальто и будто в тон подобранного пиджака Абдуллы, перебегали проезжую часть и с превеликим удовольствием тонули в изумрудном море, плескаясь в его тихих волнах.

Мужчина вздохнул, наполняя свои привыкшие к формальным стенам, легкие побольше густого хвойного воздуха, подставляя лицо свету и тут же поморщился. В глаза попали фиолетовые блики от длинных серег, качающихся из стороны в сторону на мочках Асуде ханым, пока ее обворожительная улыбка сопровождала медлительный рассказ о набережной Кемера. Легкая непринужденная беседа, в которой статная женщина, несомненно, была инициатором, а также историком, что выдавало в ней истинного любителя своего родного города, текла подобно прибою – чуть с придыханием надежды, приоткрывая завесу будущей жизни, в которой им обоим скоро предстояло погрузиться.

- Страшно подумать, господин Абдулла, но когда рыбацкая деревня Эскикёй еще не превратилась в то, что вы сейчас видите перед глазами, здесь была огромная заболоченная территория из-за регулярных селей. Горных рек тут хоть отбавляй, а они, как и полагается, приносят камни и ил. Построить здесь что-то стоило большого труда.

Голос женщины был магнетическим. Притягивающим. Льющимся, как мелодия классической музыки. Но, как будто бы, проникнутый чем-то большим, содержащий внутри потаённую страсть и, возможно, властность.

Непременно властность. Иначе, как можно было объяснить, что никому не подчиняющийся до этого господин мог вот так запросто повестись на прогулку посреди бела дня, забыв о том, что с утра занимало всю его душу?

И дело было не только в брате. В его трагедии. В их трагедии. В трагедии Абдуллы, о которой, к счастью, Омер не знал.

- Давайте вот здесь перейдем дорогу, - женщина ухватила его за локоть, совершенно растерянного, переводя быстрым шагом через проезжую часть. – Нам сюда.

Асуде указала чуть правее, в сторону тянущихся к самому небу высоких лакированных матч и парусиновых развевающихся полотен, которые мерно покачивались из стороны в сторону, то показывались, то прятались за иглистыми верхушками деревьев, и неспешно продолжила свой путь, не оглядываясь как будто, следовал ли за ней Абдулла Унал.

Такова была ее сущность – независимость, которая без лишних просьб заставляла мужчину подчиняться, не чувствуя себя не в своей тарелке.

Абдулла покорно проследовал за женщиной, ощущая как бетонные плиты с узором в виде размашистых сосновых веток, отдавали в его тело своей упругостью, и до странности это ощущение отзывалось в его теле неведомой силой – будто бы по ногам поднималась живительная сила, усиливая его ощущения стократно. Те, что он до этого не чувствовал в своей жизни уже давным-давно. С тех пор, как отец в последний раз отправился в ними на морскую прогулку. Только Реджип, Абдулла и совсем еще юный Омер. Там, где отец еще не был жестким и принципиальным, а Омер так доверчиво внимал каждому слову брата, что Абдулла специально, абсолютно по-доброму провоцировал его до выставленных в сторону брата маленьких кулаков.

Мимо него пронесся велосипедист, обдав Абдуллу мощной направленной струей и вихрем поднявший несколько заблудших и невыметенных сухих листьев, заставив мужчину еще раз удостовериться в реальности своих движений.

Он шел по набережной, навстречу ему шагали люди, не много, разве что несколько человек, с улыбками на лицах, слева оставались ряды высоченных сосен как естественный забор от возможного морского буйства охраняющий город, а Средиземное море проплешинами мелькало между стволами, обрушивая шумные плески на мелкую гальку.

Вокруг пахло...безмятежностью.

Асуде остановилась, все также не оборачиваясь назад и, поправив узкий пояс пальто-халата, собрала в натянутую линию плечи, в ожидании мужчины, ступающего аккуратно. Так, чтобы не попасть в линии между плитками, из которых виднелись желтые редкие травинки, что с его избыточным весом и впрямь давалось ему нелегко. Но ровно так, как он не единожды делал в детстве, соревнуясь с Омером во продолжительности такой исконно детской забавы.

Сейчас именно это ему было нужно. Вдохнуть полной грудью, сбросить камень, вот уже много лет висевший у него на шее, а точнее семнадцать, сковывающий все его земные ощущения до ежедневной рутины, властных приказов, рациональных решений, похотливого поиска. Идти рядом с кем-то, кто спокойно рассказывал ему о нетривиальности жизни, или просто ожидал, не желая от него чего-то большего. А над ним бы проплывали те пушистые облака в причудливых формах, с той же скоростью, что проплывали его воспоминания. Ее улыбки, ее смеха, ее живых карих глаз.

Которых больше в его жизни никогда не будет. Даже издалека. Даже под предлогом, что терпеть не может.

- Надеюсь, господин Абдулла, Вы еще не устали. Потому как то, что я Вам хочу показать, находится не в этой части пристани. Нам нужен второй причал, - начала Асуде, когда Абдулла поравнялся с ней, пристраиваясь к ее размеренному шагу.

- Как будто бы это прозвучало из Ваших уст не слишком уместно по отношению к моему весу, - цокнул с усмешкой Абдулла. В другой раз он бы и глазом не моргнул, а посмевший такое высказывание человек уже был бы предан как минимум анафеме.

– Я не устал, и мы можем идти дальше.

- Если я Вас задела, я прошу меня извинить, господин Унал. В силу своего бизнеса, вероятно, я привыкла говорить с людьми особым образом.

- Разве продажа яхт не ваш основной доход?

- Нет, не что Вы, - усмехнулась Асуде. – Это всего лишь дело для души. Заработок отца, который он так любил. Он сам строил яхты, а когда пришло время, - женщина немного помолчала, наблюдая сияющими морем угольными глазами как упрямая волна опустилась возле соломенного зонтика и вновь вернулась обратно в море, - передал небольшую верфь мне. Семья моего покойного мужа имела строительно-монтажную компанию, которая после его смерти упала на мои плечи. В Кемере я родилась и выросла, приезжаю сюда несколько раз в год, ради подпитки своих сил и контроля за персоналом.

- Вы...весьма сильная женщина, госпожа Асуде.

- Если мерило силы в количестве денежных средств на счетах, то Вы, вероятно, правы. Но я больше склоняюсь к мысли, что сила заключается не в способности наращивания капитала, а в возможности противостоять слабостям, разрушающим тебя изнутри.

- Например?

Абдулла задумался, проходясь глазами по ее лицу. Темные волосы по плечи, все еще хранившие османские корни – а потому темные и густые, легкий прибрежный ветер откидывал назад, позволяя ему рассмотреть ее неидеальную, уже с отметинами возраста шею. В носогубных складках залегли признаки волевых морщин, между бровями прижилась тонкая черта, без лишних слов говорящая о сомнениях, а неяркий румянец на щеках, вероятно, был свидетелем множества часов, проведенных в офисе.

- Например, любовь, господин Унал.

- Любовь?

- Она часто разрушает, если происходит подмена понятий. Это как пытаться построить дом на песке.

- Я не очень Вас понимаю, госпожа Асуде.

- Люди часто принимают страсть за любовь, господин Абдулла. Застревают в этом чувстве, лишаются разума, а потом долго корят себя за что-то, что не является правдой, вместо того чтобы поставить во главу другие приоритеты и ценности.

- И что же ценно, госпожа Асуде?

Абдулла спросил это так, будто бы сам давно искал ответа на этот вопрос. И не находил его, отодвигая в дальний угол все сантименты. Он не был похож на брата в его эмпатичности, не был похож на мать с ее искренней заботой ко всему живому. Эта сторона характера с лихвой досталась Омеру. Он же унаследовал от отца носорожью способность невосприимчивости и собранности в лихие виражи, которые с достатком предоставляла ему жизнь в вечной гонке и ответственности принимаемых решений.

Там, где Омер имел право выбирать и быть свободным - у него такое право отобрали. Продолжатель рода, хранитель традиций, приемник бизнес династии – одним словом, СТАРШИЙ. А значит, рассудительный, а значит, ответственный, а значит рациональный.

«Ты чертов сухарь!» - взвилась вверх вместе с криком горлицы, рассекающей своими пестрыми крыльями бескрайний простор неба, крикливая память слов его бывшей жены. Птица сделала большой замах, заходя на посадку, и приземлилась ровно возле его ног, поклевывая оброненную сосной шишку, что была так похожа на расцвет ее собственных крыльев. А мужчина впервые за долгое время увидел перед собой то самую пеструшку из сказки матери наяву.

- Доверие, господин Унал, - голос женщины рядом оторвал его от созерцания птицы. – Любовь, - как птица, которая может улететь, если её не беречь. Но без доверия даже самые крепкие крылья не помогут ей взлететь.

- Может быть Вы и правы, госпожа Асуде.

Он продолжил свой ход, огибая фонтан посередине дорожки из тротуарной плитки, сменившей большие мостовые, и они оба оказались на отрытом пространстве, запечатанном в асфальтовое полотно, плотно граничащее с обочиной из камней разной величины и цвета: от темных, особенно черных в это время года, до цвета мокрого песка.

Причал, о котором говорила женщина, располагался в нескольких метрах от них, с его деревянными мостками, и натянутым между столбиками крупным сизальным канатом, раскачивающимся на ветру. В это время года, на пирсе было совершенно безлюдно. И пока они оба, шедшие, соприкасаясь черными тканевыми локтями в полном молчании, среди которого был слышен плеск воды, покоряющей бетонные подмостки набережной, никто из возможных работников на мосту так и не появился.

Кажется, когда пришло время остановиться, Абдулла сделал еще несколько шагов вперед, по инерции, петляя глазами по одиноким макушкам сосен, растущих теперь по левую сторону. И Асуде придержала его рукой за предплечье, чуть сильнее, чем предполагало их только что состоявшееся знакомство, сжимая свои пальцы.

- Мы пришли, господин Абдулла.

Она окинула взглядом несколько стоящих перед ними суденышек, так мало подходящих на звание «яхта года», которые, внимая тихой колыбельной волн, плавно совершали колебательные движения, касаясь бортами о деревянные сваи. Время будто бы застыло в этом месте, без напыщенного лоска бликующих бортов, лакированных штурвалов, врываясь в их ноздри запахом дизеля и масляных пятен на неровной поверхности воды.

Абдулла огляделся следом, всматриваясь в представшие перед ним яхты, тщательно выискивая то, что собиралась предложить ему госпожа Асуде. А женщина стояла сбоку, сгибая и разгибая пальцы, натянув молчанием и без того прямую спину как струну лука, внимательно следуя за взглядом своего клиента. И кажется, загадочно приподнимала уголки губ.

Глаза мужчины искали то, что нужно. Первая – слишком дряхлая, как будто старик, с ее обшарпанными бортами и ободранной носовой палубой – не подходила. Вторая – с вычурно зеленым бортом и выжженым гротом – тоже. Третья – на конце брушприта имела какой-то невообразимый элемент в виде клюва птицы.Он вообще мало, что понимал в яхтах, в отличие от отца или Омера. Но старательно в эту минуту исследовал маленькими глазами с дрожащими веками, наверное, от близости моря, судна, которое бы ему откликнулось.

Редеющее солнце вдруг выглянуло из-за плотности сизых облаков, просверлив лучом – не иначе, как по Божьему замыслу – одну из яхт. Она выделялась: темно-бордовый борт с полосой от соляной пленки, как шрам, вдоль ватерлинии. Мачта из красного дерева, лакированного, но все же кое-где явно потертого, словно на ней уже выходили в море. На ней на единственной сейчас показался мужчина в белой рубашке, рукава которой были закатаны, а под ними виднелись загорелые руки. Сквозь воцарившуюся тишину, пахнувшую тиной и прощанием, Абдулла различил, как скрипнули под ногами моряка доски палубы.Женщина рядом продолжала молчать. Но, если до этой минуту, уголки ее губ лишь скромно вздымались вверх, то сейчас морщинки вокруг глаз собрались в заметные складки, а внутри показалась влажная пелена.

- Выбрали, господин Абдулла? – несмело спросила Асуде.

- Не думал, что это будет так просто. Та, что последняя, - и он указал в сторону полюбившейся ему яхты, чувствуя, как по сосудам внутри пробежала теплая волна, отзываясь правильностью решения.

- Хороший выбор, Абдулла бей.

- Правда?

Женщина усмехнулась. Пальцы сами собой расцепились, опускаясь вместе с руками вдоль по телу, словно в предопределении, а прямая всегда спина впервые в жизни позволила себе расслабиться, опуская плечи.

Почему она сразу поняла, что Абдулле Уналу нужна именно эта яхта? Упрямая гордость за то, что, очевидно, творение рук ее отца послужит благим, а вовсе не корыстным хвастливым целям осела выдохнувшей усталостью на плечи. Глаза мужчины, которые она рассмотрела в салоне, не могли врать. За собранной стеной финансового величия кроились куда более личные моменты.

- Это последняя яхта моего отца, - тихо заметила она.

- Я не...Она не продается, госпожа Асуде?

Он смерил ее разочарованным взглядом, горестно поджимая подбородок, словно в миг потерял возможность сказать последнее слово тому, с кем сегодня прощался его брат. Легкие сжались, выпустив воздух до упора, как воздушный шарик испустив последний вздох того чувства, которое Омеру с изобилием было доступно, пока он выбрал путь отчужденности.

- Она НЕ продавалась, господин Унал. Но ВАМ я сделаю исключение, - коротко ответила женщина. – У меня будет лишь один вопрос: какое имя Вы ей дадите?

***

Удар нового пенного прилива о стальные сваи был почти бесшумным, но Абдулла уловил и это, весь превратившись в задумчивый слух.

Джутовый канат, накрепко привязанный к швартовым тумбам, натянулся со скрипом, и вновь расслабился, ослабляя свой поводок, прочно удерживающий танцующую медленный вальс яхту. Буквы на борту цвета бургунди были золотыми, и, несмотря на пасмурность и тлетворное влияние морских примесей, пока еще отливали блеском.

«ЛЕМАН», гласили они.

Абдулла поднял глаза.

Пять простых букв. Как контракт на спокойствие, обещание, что утрату все еще можно было оплатить вниманием и временем. Попытка поставить знак равенства между пустотой и возмещением.

Полы пиджака взметнулись вверх под воздействием несмелого муссона, и, должно быть, принесли вместе с прохладой под белую сорочку, щепотку добрых воспоминаний о женщине, чье имя навеки было запечатлено на темно-вишневом боку, ежедневно подставляющий его под ласкающее солнце. Мужчина передернул всеми мышцами сразу, хотя и при его весе такой трюк был весьма забавным наблюдать со стороны, как часто внемлялось, что людям с избыточным весом не бывает зябко. Ему было прохладно от насмешки жизни.

В день, когда они оба навсегда потеряли Леман, он нашел Асуде.В день, когда он навсегда решил увековечить ЕЕ имя золотыми витиеватыми буквами, со временем надеявшись передать памятную яхту в руки брата с надеждой вместе с ним выйти в море, робко вспоминая любимую женщину в багряных закатных лучах.

Судно ей шло. Цвет, означающий духовность и преданность, продолжался в значении имени. Насыщенный, он воплощал жизненную энергию и страсть, которой была полна эта хрупкая миловидная женщина, что первым своим появление в доме вместе с Омером вынудила Абдуллу краснеть как мальчишку, без надежды на взаимность. Кажется, он даже тогда убежал скорее в сад, боясь показаться отцу слишком странным в своих запинаниях и междометиях от неожиданности того, что с ним происходило.Брату знать об этом было необязательным.

Мужчина встал, тяжеловесно опираясь руками на свои колени, не без отдышки, ставшей ему вечным спутником, и мысленно прочертил дорожку до яхты, на которую собирался взойти первый раз в своей жизни, не спеша двигаясь в ее сторону, поднимая носками туфель мелкие камушки, пока пятки оставляли глубокомысленный след во влажной будущей песочной взвеси.

Возле судна, на деревянном настиле толпилась небольшая группа людей: менеджер в голубой рубашке, судовой механик с уставшими пальцами, молодой помощник господина Унала, голос которого донесся до Абдуллы даже за несколько сотен метров – настолько привык он говорить громка и важно. Разговоры, происходящие на пирсе, он не слышал, но отчетливо мог догадаться – речь шла о цифрах, пламенная и с тревогой.

Извечные вопросы – какой транш ушел в компанию подрядчика, кто подпишет страховку на перевозку материалов из России, на сколько позиций поднялись сегодня акции Unal Holding.В какой момент его мир сузился до цифр, словно математический график?

Абдулла пригнулся, проходя под высокими сваями, на которых море оставило свои вневременные следы – растущих водорослей и рассадник ракушек, и в треске коричневой гальки потонули его барабанные мысли.

Цифры не знали людей. А вот причал помнил, как она уходила в туман на рассвете, возвращаясь с сочными раскрасневшимися щеками и сияющими в эйфории глазами, рассказывая наперебой своему мужу и его брату, как яхта рассекала глубинные воды, ныряя носом в волны, вся полная остатков соли, что белыми точками высыхали на ее длинной шее.

Грудь сдавило будто его пропустили через жернова. Может быть, в его возрасте уже пора было следить за своим здоровьем, особенно если учесть, что клиники с фамильным брендом открывались по всей Турции. Но от болезни, которую он проживал один – лекарства еще не было.

Боль, которая никуда не уходила, со временем притупилась. И даже померкла, когда в его жизни появился ураганный вихрь с именем Асуде. Тот, который приносил в его пустую жизнь, с ее вечными препирательствами с дочерью, конфликтами с сыном, решительностью в принятии решений – ту самую искру, тот самый долгожданный за всего 55 лет свет.

Сваи остались позади, и Абдулла решительно развернулся в сторону бескрайности моря, лизавшего ему туфли с настойчивостью голодного зверя, приподнимая пригоршню будущего песка черного маслянистого, пахнущего глубиной. И пропустил его сквозь пальцы, наблюдая, как тот падает обратно в воду, оставляя мутные разводы, как и от решений, которые он ежедневно принимал, совершая выбор, вместо брата.

Омера бы он не предал. Не признался бы ему о Леман. Потому, что единственный спасительный остров, который до последнего времени, помимо любимицы дочки, заставлял его ежедневно продолжать жизнь и путь большого бизнеса, вопреки мнению брата, - был сам Омер. Кровные узы, которые Абдулла ценил превыше всего, превыше самого себя и своих глупых мечтаний, на уровне подсознания, привитые ему отцом – были оплотом его существования.

Однажды взяв на себя обязательства, которые до сих пор холодили его кровь, он подвел черту между их близким общением, негласно давая Омеру возможность стать честным и свободным. Чего, наверное, не мог простить ни себе, ни ему.Один – пренебрёг традиционным устоем ради сомнительной справедливости, которой в мире не существовало, хотя, возьмись они за дело вместе, Леман была бы жива, а братья сидели бы за одним столом, вознося Аллаха. А сам он – обуглился от жаровен весомых решений, все больше обнаруживая в себе алчного, привыкшего к властвованию человека, будто бы ДНК наследия Реджипа Унала полностью повторялось в нем без каких-либо примесей.

День, когда этот выбор окончательно закрепился, он помнил до сих пор вкупе с приказным тоном отца, который до сих пор звенел в ушах похоронным звоном.

***Стамбул, 1997 год

- Программа «Инновации в фармакологии» позволяет выставить тендер на возведение «научно-исследовательского центра». Не проблема сделать так, чтобы твоя компания, Реджип, выиграла борьбу. И не только в этом госзаказе.

Голос огромного по своей массе и внушительности статуса человека, сидящего в кресле, напротив походил на магическое заклинание. По меньшей мере, именно такое воздействие он произвел на отца Абдуллы, сидящего с грозным видом в своем кожаном бордовом кресле, а позади него алел на фоне государственного флага господин Президент, вместе с ним раздумывая над поступившим предложением.

- Усилим оснащение лаборатории для синтеза препаратов, может даже, добьемся хороших результатов, - не без иронии в низком голосе, добавил представительный мужчина. – Ну а после...посмотрим. Болгары предлагают товар отличного качества, грех будет отказаться от такого.

Мужчина рассмеялся так зычно, как мог себе позволить лишь влиятельный человек, и его смех просочился сквозь обивку простых серых кресел, на которых восседали сыновья Реджипа Унала, внимающие каждому слову, творящемуся в кабинете с широко раскрытыми глазами. Осознать, что замминистр здравоохранения сидел перед ними было в равной степени сложно, как и принимать в реальности то, что вылетало из его уст.

- А Ильхами?

- Он вышел из игры, Реджип. Теперь меня интересует только твой ответ. И прямо сейчас.

- Чагатай, ты ставишь меня в неловкую ситуацию.

Реджип Унал, откинувшись на кресле, отчего оно коснулось стены, оставляя въедливую черную отметину, скрестил руки на груди, кивая в сторону сыновей, сидящих в конце длинного стола переговоров. Пальцы невольно прошлись вдоль по густым, но уже заметно посеребренным усам, а скользкие черные глаза, прищурившись, просканировали сорокалетнего мужчину, сидящего перед ним в его отутюженном деловом костюме, выжидая ответного слова.

Пауза на раздумья для старшего господина Унала больше походила на отсчет секунд до взлета или падения, какая ежедневно бывает на бирже перед открытием, застывая равномерной линией на графике с точкой отсчета. Возможно, именно они, графики с производной вверх проносились перед лицом Реджипа, перебирающего пальцами по столу с монотонным ритмом словно по клавишам фортепиано.

- Твои сыновьям давно пора вплотную заняться семейным бизнесом, а я предлагаю Вам реальный шанс на безбедную старость.

- Я не планировал спекуляции в лаборатории, Чагатай, - волной бровей обозначил свою позицию бизнесмен.

- Скажи свой процент, и можно будет договориться, - злобная ухмылка пробежала по лицу темноволосого мужчины, когда его запястья коснулись поверхности стола на всеобщее обозрение выставляя золотые часы на левой руке, с гравировкой на циферблате. – Только не заговаривайся, Реджип. Во всем должна быть мера.

Два брата, сидевшие рука об руку, мгновенно насторожились. Ощутимо напрягся Омер, чувствуя, как в воздухе повисло незримое напряжение – подобно угрозе, что вот-вот обрушится со всей силой на их неподготовленные головы. Солнце наравне с тучами за большим окном, не панорамным, а исполненным в духе византийских традиций в самом центре Бейоглу, где располагался офис Unal Holding, спорило за право сегодня распоряжаться небесным куполом, и, в конце концов образовало яркий коридор, прямо к строгому дубовому столу, тогда как остальная часть кабинета находилась в полутьме, скрывая свои закрытые шкафы, как секреты.

Абдулла сохранял удивительное спокойствие. Ни один мускул не дрогнул на лице истинного османца. Да и мог ли? Брак по наставлению родителей с подругой детства, разбив вдребезги мечты трех людей, был неминуем, как и право первенства владения семейным состоянием. Спина, еще не обросшая жирком опыта, была по смирительной стойке, пока его кресло плавно опускалось в полумрак, а световой коридор уходил в сторону Омера.

На лице Реджипа по сих пор гуляла маска сомнения. Большой бизнес требовал игр по свирепым правилам, а смерть жены была лишь прямым тому доказательством. Он с хищным взглядом скользнул по плотным занавескам, почти не пропускающим в загадочное пространство свет, которые некогда выбирала ему в кабинет Гюлер, немного выдерживая паузу, поглаживая усы – примета, делавшая его размышления особенно вдумчивыми, и вновь вернулся к созерцанию Чагатая Алтынсоя.

- Прежде, чем окончательно утвердить размер сделки, мне необходима оценка рисков, Чагатай. То, что ты предлагаешь - заманчиво. Однако, Ильхами в курсе, а, значит, мог т возникнуть проблемы. Он ведь находится в твоем министерстве. А брак наших детей состоится в следующем месяце. Одному ли мне придется его успокаивать?

- Об этом не беспокойся, - цинично ответил замминистр, поправляя манжеты своей идеальной рубашки, и улыбнулся, словно змей искуситель. – Я все улажу.

- Что ты имеешь в виду?

- Все в рамках закона, Реджип. Он ведь не хочет потерять свою должность, и его исследования смогут продолжать жить.

Манерная особенность растягивать слова господина Чагатая могла бы сейчас запросто заворожить любого с искусством мага, не сводящего рук с хрустального шара. Слова обволакивали, усыпляя бдительность, вместо холодной решимости, так свойственной людям подобного ранга, переговоры Чагатай предпочитал вести в его излюбленной манере лести. Галстук стоило затянуть потуже, что он и сделал в следующую минуту, чувствуя, как твердая ткань уперлась ему в кадык, надавливая до болевых приятных ощущений. Все шло так, как ему было нужно и с нужными людьми.

- Чтобы перевезти первую партию, мне понадобятся твои грузовики, Реджип , и склады для временного хранения. Пока будем действовать так, а дальше – посмотрим. Возможно, нас ждет расширение.

- Что ж, Чагатай, - Реджип привстал с кресла, заслоняя собой портрет Президента и протянул руку будущему компаньону. – Такие предложения дважды не поступают, а я, как бизнесмен, не могу его упустить.

- Именно это я и ценю, Реджип Унал, - зрачки Чагатая были расширены, как будто то, что он собирался поставлять уже копилось в его крови, расширяя объемы сознания.

Рукопожатие было плотным, густым, закрепляющим и...грешным.По крайней мере, так показалось молодому Омеру. На него, начинающего студента юридического факультета, во всю ведущего разгульную молодую жизнь, буравившего просторы любимого Стамбула и наблюдая, как много жестокости свершается посреди бела дня на улицах, утонувшее в темноте скрепление союза мгновенно впилось под кожу тысячами пылающих искр.

- Какого дьявола, отец?! – кресло под Омером с грохотом упало, пока его возмужавшее тело нависло над столом, опираясь на ледяные ладони.

Это ведь был его отец. Жестокий, принципиальный, чтущий. Но честный. Или же нет?

- Неужели мама стоила этого?! – просипел Омер. – Как ты можешь слушать этого человека?! Это же путь в бездну!

Раскрывшиеся до предела глаза выглядывали в человеке, которого он привык почитать, каплю здравого смысла. Каплю разума, не затуманенного влиянием денег. Каплю милосердия и того, что Гюлер Унал называла человечностью. Это ведь этот человек брал их с собой на яхту, рассказывая о морской свободе, о маяках, которые указывают путь даже тогда, когда находит отчаяние. Этот человек посылал их на рынок – торговать, получая первые азы управления и искусства продаж. Это человек всегда был для него компасом.

Молодого человека, верно, постигла волна озноба, того самого, что накатывала периодически, из-за чего отца раз за разом вызывали в школу, указывая на горячность, пусть даже и справедливую, проблемного младшего сына. Потому как сейчас, пальцы Омера сами собой сомкнулись на краю стола, сдирая лак с позолоты. Осколки покрытия застряли под ногтями, оставляя золотистые заусенцы. Единственное, что он мог сделать – это содрогнуться под пробежавшей волной ужаса, до предела сжимая кулаки. В сторону отца.

- Молодость всегда категорична, - промолвил сбоку от него Чагатай, не сделав в сторону от него ни единого шага. – Но мудрость приходит с опытом, молодой человек. Не спешите с выводами. Наше с Вами сотрудничество только начинается.

- Никакого сотрудничества у нас с Вами не будет! – рявкнул Омер так, что сотряслись, кажется, даже стены соседнего здания, сопровождая свой голос ударом обоих кулаков о деревянную поверхность. – Отец?!

Реджип не ответил. Возможно хотел, но лишь надменно обронил взгляд в сторону Абдуллы, указывая на младшего сына, и немного посмеиваясь над вспыльчивостью молодого человека. Он уже опустился в кресло, предоставляя себе властное преимущество даже в положении сидя, и поднимал трубку телефона, чей провод напоминал витки его жизни, в спешных указаниях для своего помощника.

Молчание старшего брата стало окончательным приговором. И Омер, теперь уже с отчаянием хлопая кулаками по некогда манившему его столу, в сердцах выругавшись, бросился к двери, без оглядки оставляя зияющую пропасть в своей родословной.Тяжелый удар пришелся как раз кстати, вытягивая из оцепенения Абдуллу, до сих пор с силой сжимающего край стола – так, что пальцы прощупывали каждую черточку его структуры. Руки сами собой разжались, совершая выбор. После чего – он встал, покорно приосанившись и демонстрируя отцу то, что в Омере отсутствовало напрочь – смирение.

- ТЫ ОБЯЗАН ЕГО УБЕДИТЬ, - властно сказал старшему по крови сыну Реджим Унал, слегка приподнимаясь в своем кресле.

- Оставь его отец, - Абдулла прокашлялся, убирая першение в горле. – Пусть учится спокойно. Я буду у тебя на подмоге. Со временем все уляжется. Я ему все объясню.

А потом Абдулле стало жарко. Так жарко и так душно, будто бы он попал в самое пекло ада, без права возврата. Но все еще вспоминая, как выгораживал перед отцом младшего братишку в далеком теперь уже детстве.

***

Деловой костюм вторил неспокойному морю, а шаги – оставляли вдавленные в молотую водой гальку глубокие следы, прогибаясь под грузностью мужчины, пока он задумчиво шел, прогоняя преставшие перед ним картинки. Море дышало свинцовой тяжестью, обволакивая яхту в солёные объятия.

Абдулла, миновав металлические опоры, не без труда поднялся по бетонным ступеням, отделанных порошковым покрытием и медленно, насколько позволяла ему его тучность, двинулся в сторону яхты, до сих пор им не опробованной.

В сущности, море не было его страстью, в отличие от брата, но боль, проживаемая наедине с самим собой, возле этого судна – уменьшалась. До сегодняшнего дня он смотрел на нее лишь издалека, слушая рассказы жены о том, как ее отец по крупицам собирал грок-мачты, ванты, краспицы, и эти рассказы будто бы сближали его с одновременно с одной женщиной, оставляя о другой лишь теплую память.

Кемер в эти дни встретил его сухим ветром, пахнувшим, по традиции, смолой и коркой старой краски, доносившейся со стороны пристани. Марина сегодня распалась на ряды тонких матч и тяжелых корпусов, а лодки стояли ровными зубцами, уткнувшись носами в бетонные пальцы причалов. Со всех сторон, при его приближении к яхтам шел знакомый шум – голоса матросов, стук инструментов, возгласы королей, способных скупить не меньше половины всего водного парка. Все это – шум бизнеса, где каждый звук имел цену. Шум его сегодняшней жизни.

Абдулла лизнул губы, скрадывая с них соленый привкус. Исполненный для него как печалью, так и радостью, которую он обрел рядом со своей женой и ее мудрыми поступками.А сегодня он собирался совершить то, что уже давно следовало сделать.

- Господин Унал, все уже готово, господин Алтынсой скоро будет.

Выскочивший как черт из табакерки, услужливый и извечно приторный Атеш, отрапортовал важно, и тем не менее, устало двигающемуся человеку, новостные сводки, следующие за первой фразой. Но Абдуллу вряд ли интересовало остальное. Все внимание в этот день было приковано к одному – сейчас он впервые в жизни взойдет на «Леман», сядет за лакированный стол из красного дерева и последует своему долгу.

Скрип первой деревянной доски на металлическом основании мостка, перекинутого к яхте, вынудил его остановиться, вглядываясь в палубу. Окно в каюту было распахнуто, и оттуда доносилось шкворчание зажаривающейся рыбы, судя по аромату, который вырвался наружу одновременно с вязким запахом тины, идущим от темно-бардового борта. Очевидно, приглашенный повар уже близил обед к завершению, обеспечивая прием высокопоставленных людей. И отчетливый вид накрытого палубного стола, который Абдулла разглядел на корме, с разнообразными тарелками с орехами и фруктами как нельзя более откровенно говорил об этом.

Рука мужчины в одночасье задержалась на металлической перилле, пока Абдулла обвел взглядом открытое пространство яхты, разыскивая взглядом важного ему человека, подумывая не обождать ли с визитом до ее приезда. Нога, вознесшись прежде над дощатым полом, в нерешительности опустилась обратно, сопровождая скромный смешок, вырвавшийся из уст бизнесмена. Для пятидесятипятилетнего мужчины, уже почти тридцать лет, неизменно руководящего огромной строительной корпорацией, подобное поведение было в новинку.

Он словно на короткое мгновение оказался в том дне, когда, сидя на голубом резном диване, глупо рассматривал прятавшуюся за спина Омера девушку с копной торчащих в разные стороны кудряшек. А вместе с тем ее короткое платьице в цветочек, открывающее стройные ноги чуть больше, чем в его мире на то имели право женщины.

- Госпожа Асуде уже на месте? – спросил он Атеша, оборачиваясь в его сторону.

- Нет еще, господин Унал. Никак не могу знать ее местонахождение, но, если Вы позволите, я свяжусь с госпожой Акбаш Унал, чтобы прояснить ситуацию.

- Нет, Атеш, не нужно. Я уверен, она скоро придет.

Абдулла покровительственно махнул рукой, отсекая воздух с тихим свистом, и удрученно провел ладонью по выбритой голове, вот уже лет пятнадцать способствующей его новому облику. Гладкость оказалась влажной, хотя, сидя на берегу, он не почувствовал ни проникающего воздействия мокрых камней под ткань его брюк, ни то, как падающая сверху морось, покрыла его кипящую голову.

Медлить между прошлым и будущим было странным, ибо Атеш в эту минуту смотрел на своего работодателя с неприкрытым удивлением, отразившимся на смуглом лице с восхищенными синими, как море в лучшие дни, глазами. Абдулла набрал в свои легкие побольше воздуха и большим, почти исполинским шагом, пересек последнюю черту, оказавшись на палубе.

Яхта робко качнулась, словно соизмеряя вес, какой бы он ни был – тела или финансов, и вернулась обратно в горизонталь. А Абдулле пришлось ухватиться за какой-то разноцветный канат, идущий от рубки вдоль всей сиюще-белой стены – до того яхта выглядела чистой и невинной, не считая царапин на ее мачте.Запах примененных абразивов, судя по всему, предназначенных для вышколенного приема гостей все еще перемежался с яхтенным лаком, который как медный тазик то и дело переливался, подставляя свои бока – то левый, то правый, - от плавных покачиваний на тусклом свету, едва проникающим среди сердитых туч.

Почему он ожидал услышать здесь другие ароматы? Не рыбы или дорогих яств, которые мирно, и до того идеально, уложенные лежали на небольшом столике, бликующего от дневных вспышек. В них Абдулла не без разочарованного вздоха различил королевские креветки, лангустины и даже морских ежей, щедро залитых густым желе. Это не было тем самым, что всегда сопровождало Леман, стоило ей в редкие моменты появится в их фамильном особняке, с корзинкой пахнущих корицей булочек. Это было...Как грубая констатация упрямых фактов его жизни – кровные узы, традиции народа и жесткое воспитание – сделавшие его тем, кем его брат быть отказался.

Абдулла еще несколько секунд позволил себе помедлить прежде, чем, нервно поправив пуговицу пиджака на своем животе, проследовал в сторону кричащей достатком поверхности из красного дерева. И лишь затем разрешил себе опуститься на довольно мягкую бардовую подушку, устанавливая ладони на стол, отчего несколько тарелок с разноцветным национальным узором тут же зазвенело, соприкасаясь синими боками.

Судно выглядело каким-то...новым. По крайней мере, ему так показалось, когда он испытующим взглядом пробежался глазами по доступному с кормы виду носа, кормовому релингу и гику. Возможно, шутку с ним сыграло его воспоминание, отделяя желаемое от действительного, когда воплощение его тихой скорби, а может, искупления собственных ошибок перед братом и Леман, не нашло должного отклика – изысканного, но будто бы в поисках домашнего, в убранстве яхты.

Абдулла стиснул губы, собирая их в разочарованную линию, и залпом осушил стакан с водой, расположенный перед ним персоналом, в точности угадывающим его желания.

Скорее всего, для его жены яхта кажется куда более личным, чем постигшие в эту минуту его ощущения – это была всего лишь запоздалая дань, не наполненная отметинами смеха, улыбок и блаженства ни женщины, ни мужчины, ни их кудрявого сына, являющегося ему племянником. То, что он на самом деле желал видеть ежедневно рядом, за своим столом, пусть и не имея право на некогда любимую женщину, но купаясь в ощущении правильности, семейственности и близости – не только традиций, но и спокойного счастья.

Схватив крупную ягоду винограда, мужчина, ритмично катая ее между пальцами, обратил свое внимание на двигающийся по узкой прибрежной дороге черный тонированный лимузин, умеренно приближающийся к причалу и к последствиям его решения. Он в точности знал, что произойдет дальше, когда, нацепив на себя бесцветный взгляд и вооружившись стальной улыбкой, смотрел, как запыхавшийся Атеш открывает двери остановившегося автомобиля седому высокому мужчине, склоняясь перед ним так низко, как лучше бы склонился перед своей недавно обретенной супругой. Поскольку дела, которыми молодой помощник почти ежедневно спекулировал, отвечая жене по телефону, не имели ничего общего с теми поручениями, которые Абдулла ему отдавал. А лишь скрывали его истинное времяпрепровождение, далее от доверительной семейной жизни.Но таких людей, как Атеш, Абдулла, тем не менее любил. Иметь возле себя помощника, готового в любой момент соврать, предать или продать – было сродни выражению «держать врага еще ближе», наблюдая падение человеческой морали не только в своем полусгнившем теле, но и в ком-то другом, находя, вероятно, себе оправдание.

Поджарый, несмотря на возраст мужчина, семидесяти лет степенно шествовал по тому же пути, по которому несколько минут назад к яхте пришел сам Абдулла, а Атеш тащился где-то позади, по очевидности, в прытких глазах, уставившихся на спину постаревшего за эти годы человека, соизмеряя возможности своего господина и того, что следовал перед ним.

Нахлынувший к моменту, когда гость поравнялся с трапом, ветер, встрепенул белоснежный, явно недавно поменянный парус, одновременно призывая мужчин – и Абдуллу и того, что замер, не опустившись на палубу, резко задрать головы вверх, оценивая обстановку. Мачта из красного дерева, то из немногих, что было не тронуто к торжественному приему, уходила ввысь, по ощущениям – почти касаясь неба, висевшего над судом тяжелым грузом. А плотный дакрон вырвался из риф-штертов, развеваясь одним своим концом по налетевшему муссону, издавая вибрирующие звуки.

- Твои помощники никуда не годятся, Абдулла бей, - грубым старческим голосом, заметил мужчина. – Не могут даже парус закрепить как нужно.

В отличие от Абдуллы, он мгновенно переключил свое внимание на собеседника и сейчас усаживался рядом с бизнесменом, сканируя его состояние и изображая на лице лицемерную улыбку.

- Рад Вас видеть, Чагатай бей, - привычно ответил Абдулла, отрываясь от плавающей по небесному морю ткани, и мгновенно напрягаясь всем нутром. – Как прошла поездка?

- Сносно. Но что за суденышко ты решил мне тут представить? Нельзя было выбрать иное место? Я люблю погреть старые кости на побережье, но предпочитаю не выбирать места с плотным туристическим потоком.

- Ноябрь не располагает к туристам, Чагатай бей. А эту яхту изготовил отец моей жены. Считайте, она дорога мне как символ. Думаю, прием моих помощников Вас не разочарует, как и временное неудобство.

Словно в подтверждение слов бизнесмена, из каюты, располагающейся на ступень ниже тут же показалась молодая девушка с металлическим подносом с напитками и ловко установила его на руке перед мужчинами, сдержанно кивая обоим в знак приветствия, как будто старалась не привлекать к себе вообще никакого внимания. Даже форма – наглухо закрытый воротничок черной рубашки, черные брюки – и те, делали из нее одноцветное пятно на фоне свинцовых туч, лакированного дерева и царственных людей, по какой-то роковой случайности оказавшихся однажды единым целым.

Абдулла снова выбрал воду, желая сохранить ясность, а, заодно, и промочить настойчивую сухость во рту. Вторым выбор был в руках у Чагатая Алтынсоя, который недолго думая, протянул свою руку к бокалу красного вина, замирая с ним в руке и наблюдая, как рубиновая жидкость совершает движения вместе с яхтой. Вверх-вниз. Создавая опьянение властью.

- Хотел поиграть со мной на своей территории, Абдулла бей? Ты же знаешь, я люблю путешествовать, исследуя новые горизонты, - провожая темное ничего незначащее пятно тела обратно в каюту, заметил мужчина.

- Знаю, Чагатай бей, - усмехнулся Абдулла. – Но выбор места нашей встречи не имеет ничего общего с Вашей персоной. Вы правильно заметили про игру, господин министр. Я выхожу из нее.

Молчание стало ледяным, протяжным и черным.

Как и глаза человека напротив, губы которого только что тронула ехидная гримаса, сменяясь сардоническим выражением. Бокал с вином, так и не пригубленным, господин Министр чинно опустил на лакированную поверхность, а затем, с видом человек, удерживающего любую ситуацию в этом мире под контролем, откинулся на поролоновую подушку позади себя, закрепленную на кормовом релинге.

Мгновенное сходство с Реджипом Уналом, как в том дне, когда отец, точно так же откинувшись в кресле насмехался над пылкой речью брата, вернувшегося после ухода тогда еще замминистра Чагатая Алтынсоя из затемненного кабинета, пеленой размылось перед глазами Абдуллы. Возможно, именно сейчас он на какую-то долю времени почувствовал себя, наконец, Омером, с его горячим правом отстаивать собственное видение мира, несмотря на традиционные законы в своей стране.

- Твои клиники, Абдулла, отличная возможность для сбыта, - как ни в чем не бывало продолжил министр, разминая перстень с гербом, словно проверяя, не расшаталась ли власть. – Я уже получил на руки сертификаты, дело остается за малым, препарат испытывается, чтобы не было той же ситуации, что и в Германии. А партия уже стоит на границе. Вчера мой помощник получил от меня подписанный документ о инвестиционном спонсировании твоей новой клиники в центре Измира. Ты, видимо, забыл об этом?

- Отнюдь, Чагатай бей. Но дальше я планирую идти честной дорогой.

- Честной?

Смех мужчины, раздавшийся раскатисто над всем пространством яхты, больше напоминал изрыгание гиены с радостью смотрящей на падение газели под хваткой льва. Господин Алтынсой вытянул вперед постаревшие руки, все изъеденные морщинами – единственным элементом, который не брала никакая пластика, - и нарочито мерно, ровно пять раз прохлопал бледными ладонями друг об друга. Ехидство на лице не заменяло, а лишь подчеркивало идиотизм ситуации, где сносный напарник оказался, судя по всему, укушенным своим братом, если решился озвучить в воздух такую непомерную, издевательскую глупость.

- Это какой такой честной дорогой, Абдулла? – сквозь показавшиеся слезы смеха, растрогавшие мужчину до глубины души своей несуразностью, насмешливо спросил господин министр, опуская большие ладони на колени и упокоевая их там. – Где ты взял ее, эту честную дорогу?

- Вы не поняли, Чагатай бей. Я не собираюсь больше этим заниматься. Моя компания вернется к прежним настройкам, и я передам бизнес своим наследникам.

- Наследникам? Твоему психологу-братцу? Или его сыну-суициднику? А может, пасынку, который только и может, что забивать свой гвоздь в тела юных красавиц у меня под носом? Сентиментальность - роскошь стариков, Абдулла. Твои больницы, порты, мосты, — он провел рукой по далекому берегу, будто бы стирая нарисованный мир, - они рассыплются, как песочные замки, если я уберу палец с плотины.

Вероятно, в словах сидящего напротив человека Абдулле Уналу открывалась жестокая истина, до того накатывающая на его тело волнами рези, что на короткий промежуток времени, ему пришлось сглотнуть слюну от скованности в своей трахее, поправляя галстук, надетым сегодня в тон яхты, в тон памяти светлого для него человека.

Глаза устремились на мачту, высокий красный шпиль которой гипнотически рисовал в небе знаки бесконечности, играя в сложную игру с сознанием бизнесмена. Между завещанием и долгом. Между наследием и совестью. Между родом и персональным.

От несдержанности, в которой он вряд ли бы остановил себя сейчас схватить обезумевшего от власти и статуса, в сущности, не особо отличающегося от него самого, чиновника, удержал Абдуллу лишь появившийся, пока еще слабо различимый контур фиолетового платья женщины, со знакомыми изгибами в походке, неспешно направляющийся в сторону причала. Женщина делала медленные, тихие шаги по бетонному пирсу, а Абдулла, временно отрешившись от положения на яхте, считал минуты, когда окажется с этой грацией тела в каюте, наслаждаясь ароматом пачули от ее волос.

Но выпад министра требовал ответа по тем же правилам. В эти игры Абдулла Унал играл со времен своего становления во главе компании, и даже, когда еще был совсем юным, но таким любимым сыном властолюбивого отца. И потому взгляд от созерцания человека, ставшего ему не просто женой, а другом, пришлось оторвать и направить стеклянный, не предвещающий ничего хорошего взор в сторону самодовольного мужчины, привыкшего облекать свои черные мысли в пафосные слова.

- Вы осведомлены, господин министр, - заметил Абдулла. – Какими бы не были представители мужского пола в моей семье, это не отменит моего решения. Попробуем играть без подножек, Чагатай бей.

- Ты уверен, что хочешь выйти именно сейчас? – седая бровь министра, которой, по-хорошему, полагалась бы укладка, взметнулась вверх, удивленная настойчивости Абдуллы. - Ты хоть понимаешь, чем тебе это грозит? Начнем с того, что поднимем документы о соответствии технологии строительства твоих зданий сейсмоустойчивым стандартам. Не думаю, что найдем там идеально следование нормативам, даже, если так и было, - с видом абсолютно уверенного в себе человека, пояснил Чагатай.

- Я пропущу Вашу угрозу, господин министр, - сдержанно ответил бизнесмен, проходясь рукой по своей гладкой голове с ощущением нелепости ситуации. – Я в своем бизнесе не какой-то неоперившийся мальчишка, чтобы приходить в трепет от таких заявлений. У меня, как и у Вас, всегда есть, что терять. И что приобретать – тоже.

Пары злости Абдулла почувствовал даже сквозь набегающий холод. Они буквально зарядили плотность воздуха, устанавливая между двумя далеко не молодыми людьми искрящуюся стену из выбора, который представлялся многим на этой планете, не имеющим ничего общего с большими решениями, легким и подчиненным принципам морали. Но существовали ли такие нормы, нарушение которых однозначно вело в сторону длинной дороги распада личности? Или на то у каждого были свои, благородные в самом начале, причины? Мог ли он предположить, что, уберегая брата, в итоге не спасет красавицу Леман от смерти? И знал ли он истинные причины поступков в сидящем перед ним человеком?

Абдулла не ведал, но для себя лично принял решение. И теперь его красноречивое молчание говорило о многом, пока глаза его обводили плавность бедер госпожи Асуде, уже оказавшейся возле накинутого для удобства деревянного помоста к яхте. Жена бросила быстрый изучающий взгляд ему в глаза, заменяющий любые вопросы – долгий, обжигающий, глубокий. Хотя он и был уверен, что следом за ним она выдаст череду новых дел – касающихся нового заключенного контракта, утвержденной им сметы объекта, повышения заработной платы сотрудникам ее яхтенного клуба. Ничто не заменяло обретшее в конце жизненного пути умиротворения – забываться возле этой женщины, поглаживая ее плечи, лаская грудь и растворяясь в тембре ее голоса.

В реальность его разомлевшее тело вернул жесткий удар старческих ладоней о деревянную поверхность – сильный и страждущий. Пожилой министр поднялся с дергающимися от негодования губами и во весь рост, который часто вынуждал его сутулиться в многочисленных, непредусмотренных по высоте, арках и проемах, встал, склоняясь на Абдуллой с издевкой в глазах.

- Тогда играем по правилам. Честным, ведь так, Абдулла? Будущий тендер на строительство медицинского центра в Урле пусть рассматривает коллегия. А тебе, Абдулла, желаю удачи. Она тебе точно понадобится, - мужчина выпрямился, разгибая плечи и кольнул взглядом Асуде, смиренно стоящую чуть дальше, уже на яхте.

- Всего хорошего, господин министр, - железным голосом ответил бизнесмен, с усердием сжимая зубы, пока тень мачты ложилась на его лицо крестом.

Высокий мужчина резво для пожилого человека тронулся с места, отчего судно накренилось на правый борт настолько мощно, что Асуде с некоторым испугом, ухватилась за металлический релинг, сжимая его до передела, пока Чагатай покидал яхту. Ароматы жареной рыбы давно перестали витать на борту, а еда на столе так и оставалась нетронутой, призывая голодных чаек уже наматывать круги над головами мужчины и женщины, оставшихся на яхте в судьбоносном молчании.

Асуде не торопилась. Давая возможность мужу, в голове которого происходили мыслительные процессы, побыть немного в разумном забытьи, покуда его глаза, маленькие, многим казавшимися прожжёнными от искушений и пагубы, на самом деле не менее человечными, чем у кого-либо другого исследовали ее тело. Как часто рациональный подход к жизни, даже в ее случае, путали с холодной отстранённостью, отсутствием переживаний и алчностью? К этому она уже давно привыкла.

Дождавшись, пока взгляд Абдуллы обретет прежнее осознанное выражение взамен встревоженного и злобливого, она приблизилась к нему вплотную, тихо усаживаясь рядом, гораздо ближе, чем сидел до этого Чагатай, но не так, чтобы нарушить момент его единения.

- Я принесла бумаги, Абдулла, - ровным голосом заметила она, протягивая до сих пор почти не заметные в ее руках два скоросшивателя в разноцветных обложках.

- Спасибо, госпожа Асуде, - голос мужчины был снова мягким и покладистым. Таким, каким она привыкла его видеть последние пять лет.

- Он ушел рассерженным.

- Я это предвидел, госпожа. Ничего не поделаешь, я принял решение и менять его не собираюсь. Надеюсь, ты меня понимаешь.

- Дело не в том, чтобы я поняла тебя, Абдулла. Дело в том, поймет ли тебя брат. Вспомни ваш последний разговор в доме. Ты обвинял его в поиске справедливости, укоряя за жизненный выбор.

- Часто во мне говорит разум, госпожа Асуде, признаю, - с усмешкой произнес Абдулла.

- Это не разум, Абдулла. Это обида маленького мальчика.

- А теперь я хочу попытаться исправить пропасть между нами.

Взор Асуде ханым устремился на мужа с вспышкой секундного порицания, но мгновение спустя вновь обрел прежнюю успокоенность. От других женщин в жизни этого мужчины, с залегшим в носогубных складках глубоким неприятием женского начала, вся прелесть которого раскрывалась в его случае лишь видом толстого портмоне, ее отличала мудрость, воспитанная отцом. Своевременное молчание, равно со своевременным мягким наставлением шли рука об руку, не сгибая волевой стержень, заложенный от природы.

Рука женщины легла на пока еще абсолютно ровную, но уже покрытую пигментными коричневыми пятнами, тыльную сторону ладони полного мужчины, даря ему необходимую поддержку и понимание. А глаза молчаливо наблюдали, как Абдулла, быстро-быстро моргая глазами, окунулся в далекое и достаточно больное воспоминание, пока второй рукой, наконец-то, освобождал тело от тюрьмы делового образа, расстегивая пуговицы пиджака.

***

Стамбул, 2005 год

- Господин Унал, господин Унал! Простите, я не смог ее удержать!Голос Юсуфа, по-прежнему сохраняющего уважительные и скромные ноты, несмотря на призывную интонацию прорезал пространство большого кабинета, расположенного в историческом здании в Бейоглу.

И, возможно бы, Абдулла, сидя за столом своего отца не придал бы ему значения, ибо был слишком занят сопоставлением схемы логистической цепочки транспортировки порученного отцом груза, через Румынию, но настойчивый аромат корицы, мгновенно отозвавшийся в его теле застывшим вздохом, вынудил его пустить колесико мыши и обратить свой взор в сторону белой классической двери.

Оторопелая, но улыбающаяся невообразимым образом, словно кабинет окутало внезапной мирской радостью, невестка стояла на пороге, сжимая в руках миниатюрную сумочку, а позади нее, возвышающийся на голову худой помощник, стоял, делая знаки начальнику, что вряд ли был виноват в таком срыве рабочей деятельности. Нелепый сарафан в раздражающий глаз салатовый горох облегал точеную фигурку, давно забывшую вес беременности, будто бы она стала еще более кукольной после родов. Небрежные каштановые кудряшки заиграли на ярком июньском солнце, просочившимся из окна, придавая облику детское выражение, за которым, Это Абдулла знал уверенно, скрывался перченный характер и стальной столб, способный противостоять любому давлению.

- Прости, Абдулла, - нежно проворковала Леман, делая несмелый шаг в его сторону. – Юсуф сказал, что ты занят. Но мне срочно нужно с тобой поговорить. Насчет...брата.

- Все в порядке, Юсуф, - обратился Абдулла к помощнику, утвердительно кивая. – Можешь идти.

Тело, еще не обретшее в будущем бесформенные очертания, подскочило с кресла, почти без ведома будущего строительного магната, и Абдулла вытянул вперед руку, указывая Леман на гостевое кресло перед председательского вида столом господ Уналов. Кабинет сегодня был весь залит светом, и Леман, усаживаясь на указанное ей место, смешно поморщила нос, в провальной попытке не встречаться с лучами взглядом, отчего рисунок оборванных линий на ее переносице стал еще более проявленным. И немного, магнетическим, приковывающим внимание Абдуллы с важным, как и подобало серьезному бизнесмену, видом, усаживающемуся обратно в кожаное кресло.

- Здравствуй, Леман. Рассказывай, что ты хотела? Что-то случилось с Омером?

- Хвала Аллаху, он в полном порядке. Это..это скорее...о тебе.- Обо мне?

Кудряшки вздрогнули, когда голова их владелицы застенчиво и быстро кивнула, а радужные переливы упругих волосков вонзились в прячущийся взгляд Абдуллы, за маской деланного безразличия и отрешенности от новоявленного члена семьи Унал. Леман всегда это чувствовала – намеренную холодность этого молодого мужчины, особенно напыщенно выглядевшей в моменты, когда она оказывалась рядом. И еще более неуместной в минуты, когда ей приходилось самой делать увлеченный вид за столом, едва ли содержащим хоть каплю любви друг к другу в огромном фамильном особняке своего мужа. Закатывая глаза от щебетания жены Абдуллы Севтап, склоняя голову, когда Реджип Унал благоволительно, но по обыкновению, неуместно отчитывал младшего сына, скрепляя свои пальцы с теплыми ладонями мужа под столом, в знак их общего заговора в каждый из семейных редких ужинов – просто выдержать, не разжигая огонь непонимания дальше.

Но сегодня она пришла не с войной. А с взволнованным сердцем, ибо лишь недавно поняла все о человеке, сидящим перед ней, и теперь собиралась посвятить его в собственные сомнения, пока пальцы ее рук до омертвления сжимали пластиковые ручки ее нетривиальной сумочки. Ведь ее образ всегда отражал ее характер.

- Я пришла сказать тебе...спасибо.

- Спасибо? Мне? Леман, я пока ничего не понимаю. Будь добра, объясни мне. Я не люблю загадки.

Дрожь в голосе показалась даже ему слишком явной. Поскольку о причине ее визита, Абдулла понял сразу, не без помощи Юсуфа, который утром сообщил о звонке ректора Анатолийского университета, предупредившего о визите Леман в приемную учебного заведения с определенной значимой целью. Взмокшие ладони он опустил на белые листы с множеством рядов черных цифр и синих гербовых печатей министерства здравоохранения – как будто хотел уберечь самого себя от в миг возникших противоречий: столбцы цифр от министерства против одного столбика с номером договора.

- Я знаю, что это ты оплатил учебу Омера в Анатолийском университете, пока он остался без жалования, когда в него стреляли, - вымучила Леман довольно необычное для нее признание – благодарность к тем, кого она всерьез не считала хорошими людьми. – Спасибо, Абдулла.

Безжалостная в своих порывах руку девушка опустила сверху пальцев мужчины, с усердием вдавившего пятки в металлические полозья вращающегося кресла. Покуда в ушах обоих возникли отчетливые звуки, доносящиеся из-за деревянной двери: протопали мимо кабинета звонкие каблуки, мужской гогот унесся вниз по каменной лестнице, распахнулась и захлопнулась чья-то дверь, с гулким стуком потревожив дверное полотно застывшего в признательной паузе кабинета.

Что было с его сердцем он и сам не знал, потому что в этот момент оно у него, по обыкновению, прыгнуло и вместе с промежутком вздоха поднялось ближе к горлу. Собрав все свои немногочисленные мужские силы, Абдулла мягко, осторожно, наслаждаясь единственным в своей жизни тайным мгновением, который будет помнить до самого последнего вздоха, высвободил руку из-под ладошки улыбающейся женщины. Пиджак, будто бы стал не нужен – по спине струились липкие холодные капли волнения.

- Это мой..

А дальше – Абдулла запнулся. Ибо произнести слова о долге – было так неуместно и нелепо, когда он, сидя возле отца, выстраивал годами стену отчуждения между этой строптивой и так вкусно смеющейся женщиной и своим братом, имея под собой чуть больше личных мотивов, чем о нем думал Реджип Унал.

- Не объясняй, Абдулла, - нежная улыбка Леман достигла целительного воздействия. – Просто – спасибо.

- Омер знает? – дар речи вернулся к нему, но, быть может, не в полной мере, так как голос казался осипшим.

- Нет. Я сказала ему, что заработала и оплатила дальнейшее обучение. Ты же знаешь, что он бы не взял этих денег. Пусть это останется нашим секретом, Абдулла. Он до сих пор излишне принципиальный, и мне это...нравится.

Руку Леман вернула обратно на салатовый неон ручки так сочетающийся с ее горошком на сарафане. В этом наряде она всегда казалась себе особенно привлекательной, осознанно выбрав его для такого важного дела – выказать благодарность тому, кто ловил ее мимолетные легкие движения в краткий миг их нахождения рядом.

Может быть, в этот момент ей не стоило говорить о возникшей между ними договоренности – и тогда, Омер, осознав всю глубину помыслов брата, поставленного в рамки ежедневного выбора и сокрытия его результатов, понял бы Абдуллу и примирился. Но, то ли ей не пришло это в голову, пока она купалась собственной значимостью в узких влюбленных глазах напротив; то ли, червоточинка мести, жившая в ней с момента встречи с грозным свекром и суровым видом деверя, дала о себе знать вместе с чувством собственничества.

Замешкавшись от ласкающего вместе с солнцем взгляда мужчины, Леман внезапно вспомнила еще об одной вещи, а потому быстро распахнула яркий пластик сумки и высвободила из недр сумки необыкновенную вещицу – овальный серебряный медальон с буквенной гравировкой и рисунком арабески с противоположной стороны. Слегка пододвинув листы с печатями господина Чагатая, как она успела заметить, Леман протянула фамильное наследие Абдулле, с немым вопросом сдвинувшего брови вместе.

- Медальон отца? – с непониманием уточнил мужчина.

- Именно, Абдулла. Вчера мы были в гостях у Хэвес и ее мужа, студенческой подруги Омера, и эту вещь я случайно увидела у нее в ванной. Прежде, у Омера я ее не наблюдала.

- Это...это, вероятно, недоразумение, - глаза упрямо не хотели смотреть прямым взглядом, отыскивая вероятность неправильных поступков брата в глубине своих знаний о нем.

- Я просто хотела бы спросить, Абдулла...это медальон Вашего отца, но кто из Вас оставил его у этой женщины?

Взгляд Абдулла перевел на металлический маятник, стоявший на консоли возле двери. Его стальные шарики находились в вечном движении ежесекундно соприкасаясь друг с другом, и тут же отталкивались, запуская цепную реакцию. Рука автоматически потянулась к душившей петлице галстука, но вовремя остановилась, соизмеряя минимальную, но все же возможною вероятность ошибки Омера. Очередной удар круглой стали оказался догадкой, поразившей его со скоростью света, и одновременно очередным выбором, обусловленным одной кровью.

Цвет лица, слился с солнечным рассеянным, но это не помешало Абдулле, давно привыкшему собираться в минуты экстренных ситуаций, будь то переговоры или личные обстоятельства, изобразить на нем суровую стену хладнокровия и сухим тоном произнести:

- Я, Леман. Этот медальон оставил у Хэвес я. Но, как ты понимаешь, это, как и в случае обучения Омера, должно остаться между нами и не дойти до ушей моей жены.

Кажется, Леман выдохнула, а кудряшки снова качнулись, будто бы те самые волны нежно приподняли и опустили их на место, как тогда, когда Омер вместе с ним и Севтап, оказались на яхте брата, в единственном, но впервые за долгое время дурашливом, легком и ироничном путешествии, наслаждаясь обществом друг друга.

Медальон мужчина поднял, прямо с бумаг, кричащих своей неправильностью, и драгоценный металл охладил его руку. Надпись, сделанная на обороте, которую они оба с братом выучили с детства была как нож, приставший к его горлу – «вера в сердце» у него еще оставалась, а вот «искренности в словах» давно уже не было.

Абдулла сжал ладонь, спокойно и с достоинством, вероятно, прощаясь с возможностью когда-либо почувствовать эту женщину рядом, и, как в прежние времена, заливаться хохотом с братом, гоняя мяч по залитой водой траве, поднимая в воздух тысячи мелких брызг. И, даже, вероятно, сейчас он бы не вспомнил, указал Леман на дверь.

- Я верну его Хэвес сам, - спокойно сказал он. – Рад, что мы друг друга поняли, Леман.

- И я рада, Абдулла. Хорошей тебе работы, - ответила она, поднимаясь с кресла и растворяясь в обилии солнечного шара, с лихвой заполняя пустоту в его кабинете.

*** Возможно, ее шаги тихой поступью отразились тенью на ковре с вычурным орнаментом, возможно, дверь тогда хлопнула, чуть более радостно, чем ожидала Леман, возможно, он до вечера первый и последний раз провел в размышлениях о личном, а возможно, последующий откровенный разговор с Хэвес дал ему, мужчине, встречавшему до этого иных женщин, впервые возможность уважать представительницу слабого пола. И этого он бы не мог утверждать. Память со временем стерла.Но лишь одно продолжало терзать его душу еще много лет, несмотря на слова, которые, как правильно заметила госпожа Асуде, вылетавшие под влиянием затаенных несбывшихся желанийв сторону брата, - наблюдать, как складывается судьба двух мальчиков, в которых текло продолжение Реджипа Унала и, немного, его собственное.

Волна с рывком ударила в бардовый борт и лакированное дерево затрещало под напором волн, подталкивая его решение, а пенистые брызги застыли на щеке Абдуллы солевыми слезами. Где-то за горизонтом, в туманной дымке, маячил силуэт лаборатории, в которой Ильхами Сабаджи и Реджип Унал в старой дружбе были готовы прожить иную судьбу – на побережье Гюлер Унал становилось лучше. Тридцать лет назад его отец разбил первый камень империи. Теперь эти камни, как саркофаг, давили грудь.

Мужчина, все еще продолжая удерживать жену за руку, черпая ту решительность, которая с каждым разом становилась все большей проблемой, открыл прозрачные обложки обеих папок. Шариковую ручку протянула ему Асуде, улыбкой сопровождая принятое ими обоими решение.

Обе папки содержали немногочисленное количество листов, и Абдулла с легкостью дошел до последних – там, где нужно было поставить подпись. Синими чернилами, уверенной рукой, он вывел две росписи, удостоверяясь в правильности названий: «Договор передачи права собственности яхты на имя Омера Унала» и «Договор дарения пакета акций на имя Метехана Айвуз и Фатиха Картала», все еще сомневаясь в одном: где был баланс между слепым наследием традиций и зрячим выбором веления сердца?

_______________

Стамбул. 17:05 по местному времениПерекресток Haciosman Caddesi и Fenerbahce Yolu

Заглушая двигатель автомобиля на узкой мощеной брусчаткой улице с односторонним движением, Кывылджим разглядывала окрестности через лобовое стекло. Трехэтажные здания в османском стиле с резными балконами смотрелись эпично. Особенно, учитывая то, что в нескольких кварталах от места ее остановки располагалась Vodafone Arena - многофункциональный современный стадион на 42.000 человек. Именно туда она в первые в жизни согласилась отправиться с Доа на волейбольный матч, которому, вероятно, было суждено стать оплотом перемирия после недавнего разлада.

Потребность сделать что-то в адрес дочери в последнее время ощущалась желанной необходимостью. Хоть она и вовсе не разделяла ее увлечение волейболом, по большей части считая это бесполезной тратой времени и чем-то отвлекающим от действительно важных занятий, все же, не раздумывая согласилась на предложение Доа вместе провести время. В сущности, было не столь важно, будет это тихое кафе с традиционной кухней в Кадыкей, прогулка вдоль набережной Кузгунджука с живописными деревянными домами на берегу, или же спортивное мероприятие, от одного упоминания которого лицо ее дочери начинало лучиться каким-то особым свечением. Таким, которое озаряет человека, когда он вдохновлен и реализован.

Да, это было оно.

По дороге из дома Кывылджим даже пару раз поймала себя на неосторожном маневре, что было ей совсем не свойственно, когда с изумлением, казалось, открывала для себя заново свою дочь. Которая с огромным воодушевлением, сменяющимся смущением, рассказывала матери об их университетской женской команде и о собственных успехах в прошлом сезоне. О которых госпоже прокурору, как оказалось, ничего не было известно. А потом - поникнув от сожаления, что проявилось в потухшем взгляде изумрудных глаз, вдруг опустившихся уголками вниз, - выражала беспокойство о собственной травме. Именно по этой причине женская сборная университета Бильги проводила осенние игры без участия Доа.

В какой именно момент она настолько потеряла с дочерью связь, что пропустила влияние на нее такой важной, как оказалось, части жизни?

Госпожа прокурор отстегнула ремень безопасности и взглянула на девушку, которая, щурясь от яркого солнца, всматривалась в витрины "Fenerium". Яркие шарфы, футболки и игрушки желто-синих цветов выдавали магазин спортивной направленности, полный символикой клуба. Расположившись совсем рядом со стадионом, он, очевидно, пользовался большой популярностью у болельщиков. Об этом говорили как граффити на стенах с желто-синими флагами Фенербахче, перемежающимися с портретами легенд клуба. Так и выцветшая надпись на асфальте «Yaşa Fener!» («Да здравствует Фенер!»), оставленная фанатами.

Впрочем, в этот час болельщиков в этом районе было совсем небольшое количество. Лишь пара местных жителей курили у кафе. Мать и дочь одновременно вышли из машины и остановились возле столбиков, протянутых вдоль тротуара.

- Доа, нам точно сюда? До стадиона еще два квартала...

- Да, мамочка, все верно, - девушка сосредоточилась на телефоне, - это Чимен скинула геолокацию. Она сказала, что мы должны встретиться именно здесь.

- Почему нельзя сразу встретиться внутри?

- Этого я не знаю, Чимен уже подъезжает, - пожала плечами Доа. - Мы с тобой успеем съесть по мороженому, я сейчас.

Девушка направилась к киоску в паре шагов с намерением купить лакомство, а Кывылджим вдохнула прохладный воздух полной грудью, подставляя лицо под ласковые лучи солнца. Платаны над ее головой зашелестели шепотом поздней осени, словно вторя ее хаотичным, витиевато переливающимся между друг другом, мыслям. Вероятно, это была действительно хорошая идея - пойти вместе с Доа на матч. По крайней мере, она могла отвлечь собственное тело от заведенного состояния, в котором пребывала в последние дни в связи с тем, что окончательно и бесповоротно запуталась в собственной жизни.

Ее стержень дрогнул. Теперь она осознавала это совершенно четко. Но, вопреки этому факту, внутри не было страха разрушения. Наоборот - она ощущала наполненность. И какое-то странное благоговение - буквально от всего, к чему прикасалось ее внимание.

Как, например, прямо сейчас к Доа, которая протягивала ей алую узнаваемую ледяную упаковку мороженого, одаривая ее игривой улыбкой.

- Арбузное? - усмехнулась Кывылджим.

- Оно, - кивнула Доа. - Раньше мы всегда баловались им на прогулках, особенно помнишь, в то лето в Измире?

- Да, и слегли тогда в один день, объевшись его на пляже, с ангиной.

Госпожа прокурор избавилась от обертки, выпуская алый фруктовый лед наружу, после чего два мороженных на палочке стукнулись друг с другом в беззаботном чоке. Кывылджим поднесла замороженный десерт к губам, чувствуя приятную прохладу, которая сменилась насыщенным арбузным вкусом. Таким натуральным, как будто бы она пила прямо сейчас арбузный сок.

- Спасибо, мам, - произнесла вдруг Доа, опаляя мать своими невероятно теплыми в этот момент изумрудными глазами. - За то, что составила мне компанию в походе на матч, я... не ожидала.

- Не ожидала?

- Ну... да, не ожидала. Ты всегда так яро противилась моему увлечению, что я никогда даже не думала позвать тебя на тренировку. В основном, в этом меня поддерживал папа.

- Папа всегда поддерживает то, что не идет тебе на пользу, Доа, - усмехнулась Кывылджим не без раздражения.

- Ну вот, опять. Судя по всему, мне лучше держать язык за зубами.

Девушка с укоризной посмотрела на мать, после чего картинно возвела взгляд в небеса - в точности копируя эту повадку госпожи прокурора.

- Не нужно держать язык за зубами, это не приводит ни к чему хорошему, - отрезала Кывылджим, смакуя восхитительный вкус мороженого. - Но сегодня - это действительно хорошая идея, даже несмотря на то, что я вовсе не представляю, что буду делать там, на стадионе...

- О, Чимен! - воскликнула Доа, кидая быстрый взгляд на экран мобильника. - Они уже здесь.

- Они?

- Ну да, Чимен и ее отец. Мы будем вчетвером, мам. Ты ведь не против?

Доа Арслан, развернувшись в сторону однополосной дороги, призывно улыбнулась, увидев черную начищенную до блеска машину, и помахала рукой тому, кто прямо сейчас в ней находился. В то время, как Кывылджим, следуя за движениями дочери, буквально застыла на месте с приоткрытым ртом, в то время как у тротуара остановился мерседес, который был ей знаком лучше, чем миллионы других автомобилей этого города. Города, который, очевидно, решил сыграть с ней в игру. Словно она была куклой в его умелых руках, направляемая из стороны в сторону навстречу очередному коварному совпадению.

...совпадению?

В горле вдруг запершило от холода фруктового льда, который она вполне успешно поглощала последние несколько минут, и рука сама собой взметнулась к груди. Из мерседеса, лоснящегося на солнце, вышла высокая смуглая брюнетка, улыбающаяся настолько задорно, что это никак не умещалось в сенсорный диапазон госпожи прокурора. Учитывая тот факт, что эта улыбка молодой дивной особы была направлена в сторону Аяза Шахина. Главного прокурора. Ее полевого мужа, как они оба иногда шутили в периоды их особо теплых отношений. Мужчины, которому Кывылджим должна была разговор, однако... на который никак до сих пор не решалась.  

"Его дочь" - мысль, как меч, разрубила ее день на две части, оставляя позади идею того, что посетить волейбол сегодня было хорошей идеей. А после - еще одно осознание ударило фактами упоминания имени Чимен Аязом. Безусловно, она прекрасно знала, что его дочь учится в том же университете, что и ее Доа. Но разве она могла предположить, что они знакомы? И, судя по всему, не просто знакомы, а еще и являются близкими подругами?

Главный прокурор захлопнул дверь машины, отвечая что-то Чимен на ее комментарий. Светясь при этом улыбкой - той, которую вряд ли когда-либо еще видела в его исполнении Кывылджим. Одетый в совершенно обычный джемпер - то ли специально, то ли по иронии в точности такого же цвета, как и на его дочери, - он выглядел совсем другим, чем в стенах Дворца Правосудия. Поэтому прямо сейчас госпожа прокурор вряд ли отдавала себе отчет в том, что больше ее обескуражило: тот факт, что их дети оказались друзьями, или беспечный вид мужчины, с которым он шагнул на тротуар, засунув руки в карманы.

Две девушки неспешно приблизились друг к другу, приветствуя теплыми поцелуями в щеку. В то время, как мужчина в замешательстве остановился, обратив внимание на Доа, после чего медленно, будто бы фиксировал малейшие изменения в пространстве, направил глаза в сторону женщины, которая стояла чуть поодаль в бежевом плаще. С его лица в этот момент совершенно плавно съехала улыбка, проявляя привычные обоим жесткие черты. Перемена во взгляде была настолько явной, что Кывылджим стало совершенно очевидно, что вряд ли Аяз ожидал ее встретить.

Изумление обоих тотчас нашло свое завершение в неторопливом, но неумолимом путешествии остатков мороженого из зависшей в воздухе руки госпожи прокурора к ее ногам - очевидно, под влиянием палящего на его липкую структуру солнца. Аяз, как в замедленном кадре, проводил алую субстанцию глазами. Приземлившись прямо на белые кроссовки женщины, остатки былого лакомства расплескали по сторонам мелкие капли, раскрашивая асфальт.

Нет. Ну нет... Как такое возможно? Насмешка, не иначе. Только вот над кем?

Аяз нахмурил брови, опустив подбородок к самому воротнику джемпера. Она выглядела... забавно. Расслабленно. По-домашнему. Его уголки губ даже слегка поднялись вверх в усмешке. То ли над Кывылджим, которая стояла, как статуя, с широко распахнутыми глазами, в то время как все ее эмоции так хорошо читались на открытом лице, свободном от собранных в пучок волос. То ли над собой, что не удосужился уточнить, какую именно подругу Чимен решила пригласить на матч. То ли над жизнью, которая в последнее время все сильнее усложнялась.

- Добрый день, господин Аяз, - раздался совсем близко голос Доа, выводя его из ступора.

- Здравствуй, Доа.

Сдержанная улыбка Главного прокурора коснулась обеих виновниц замешательства родителей, в то время как он, первым сориентировавшись, протянул девушке руку для легкого приветственного пожатия.

- Что же ты, Чимен, не сказала мне, что сегодня наши партнеры по матчу - женщины Арслан? - усмехнулся он, переводя взгляд на Кывылджим. - Приветствую, госпожа прокурор.

Девушки озорно и открыто переглянулись, пожимая плечами, тем самым выразив беспечность - ту, которая в юности сподвигает на спонтанные поступки в пользу получения положительных эмоций.

- Но это же ничего? - невозмутимо поинтересовалась Доа, распахивая свои изумрудные глаза. - Я сказала Чимен, что возьму маму, если она согласится...

- Все нормально, просто немного... неожиданно.

Аяз неотрывно следил за каждым жестом Кывылджим, глаза которой вдруг заметались между ним и Доа в непонимании, а рот округлился, так и не высказав ответное "добрый день". И в этот момент вдруг почувствовал какое-то необъяснимое веселье. Его дочь и Доа Арслан были также прекрасны в этот момент в непринужденности, как и госпожа прокурор - в своей растерянности.

- Как твоя нога, в порядке? - уточнил он, обращаясь к Доа. - Когда планируешь возобновить тренировки?

- Сейчас уже гораздо лучше, господин Аяз, спасибо. На самом деле, как вы и прогнозировали, около трех месяцев нужно на восстановление, так что еще как минимум два я просижу на скамье болельщиков.

- Ну что же, болельщиком быть - тоже захватывающе. Во всем можно найти плюсы.

- Так и делаю. Вот сегодняшняя игра, например, - большой плюс, - просияла Доа, подарив мужчине одну из своих фирменных очаровательных улыбок, после чего повернулась в сторону Кывылджим. - Потому что мамочка решила составить мне компанию... правда, мам? Кстати, познакомься, это Чимен, как оказалось, она дочь господина Шахина, здорово получилось, правда?

- Очень приятно, госпожа Кывылджим, - приветливая улыбка молодой брюнетки заставила Кывылджим пару раз моргнуть.

Порывистый ветер подхватил несколько листьев платанов, закручивая их в непостижимый вихревый танец в паре метров над головами четверых. Как если бы кто-то там, наверху, с должной насмешкой прямо сейчас связывал в узелки их линии судеб, сигнализируя о неизбежности встретиться с результатами собственных выборов. Которые в случае молодых девушек были также наивны и искренни, насколько сложны и неоднозначны - у их родителей.

- И мне... и мне очень приятно, Чимен. Но..., - женщина прокурор запнулась, ощущая тепло тонкой ладони девушки в своей ледяной. - Как вы... Доа? Я не понимаю. Откуда вы знакомы... с господином Шахином?!

Стальные нотки в голосе Кывылджим, так хорошо узнаваемые как минимум двумя из присутствующих, проявились совершенно отчетливо вопреки ее намерению. Аяз усмехнулся, собирая на лбу несколько горизонтальных складок в пытливом любопытстве, при этом с интересом обратил взор на Доа. Судя по всему, этой девушке нелегко давалось быть дочерью прокурора, в то время, как сокрытие информации, судя по всему, в их семье каралось особенно жестко.

- Мамочка, господин Аяз был на игре нашей команды, представляешь? - просияла девушка, игриво жонглируя вниманием присутствующих. - Я тоже удивилась. Никак не думала, что в рядах прокуроров могут быть те, кто увлекается волейболом!

- На какой еще... игре..?

- Маааам... ну на игре нашей команды, сейчас же разгар университетской лиги! Господин Аяз приезжал поддержать Чимен, там мы и познакомились. Ведь он бывший волейболист... кстати говоря, господин Шахин, я была бы очень рада потренироваться с вами, - произнесла Доа, на последнем слове вдруг смутившись. - Ну... то есть, в тот раз вы говорили, что раньше играли вместе с Чимен... если это, конечно, уместно, - поправилась девушка, чувствуя на себе укоризненный взгляд подруги.

И тут же покрылась природным румянцем, слегка закусывая губу изнутри. Хоть она и старалась изо всех сил сохранять невозмутимость, убалтывая всех вокруг, вид матери, очевидно, шокированной внезапной встречей, сеял в ней нарастающее волнение.

- Ну конечно. Как-нибудь обязательно потренируемся, правда, задира? - кивнул Аяз, ткнув в бок свою дочь, отчего тут же получил толчок в ответ. - Но для того, чтобы это осуществить, нам нужно дождаться, пока заживет твоя травма, Доа.

"Нам нужно дождаться, пока заживет твоя травма", - голос Главного прокурора эхом пронесся по телу Кывылджим, застревая в ушах. Нам? Дождаться? Пока заживет травма? Что, черт возьми, происходит прямо сейчас на ее глазах?

- Кывылджим ханым, - обратился к ней Аяз, кивая под ноги, - мне кажется, вам нужно избавиться от мороженого на кроссовке, иначе алое пятно рискует остаться там навсегда. Я могу принести из машины салфетки...

- Нет! нет... спасибо, Аяз... бей. Я сама.

И она, встречая его насмешливый самоуверенный взгляд своим напористым, отправила руку в сумку, яростно начиная перебирать предметы в ней в поисках спасительных салфеток. Жар, пришедший на смену ее оцепенению, проявился красными пятнами на груди, только лишь усугубляя смущение под пристальным вниманием Аяза. Когда же это все уже закончится?

Беспощадное чувство стыда от собственных мыслей и поступков распространились по телу. Потому что, в довершение ко всему, прямо сейчас в ее воображении нарисовался образ профессора. И сердце заколотилось сильнее. Когда только она успела превратиться в гормональную особу, которая, словно глупая первокурсница, замирает от бабочек в животе от одной мысли о мужчине? Пытка, не иначе. Должно быть, она ровным счетом ничего не понимала ни о себе, ни о жизни, раз не могла разрешить противоречия в собственной душе и определить отношения хотя бы с одним из мужчин.

Нет, все это совершенно не подходило Кывылджим Арслан.

Главный прокурор отвернулся в сторону, скрадывая улыбку от вида этой женщины, что вот уже на протяжении двух лет регулярно трепала ему нервы. А после - начал откровенно наблюдать за маневрами, когда она тщетно пыталась стереть следы лакомства со светлой ткани. Нет, стереть не получится - слишком поздно. Въедливые частицы алого красителя уже давно глубоко проникли в состав. Также, как и ее связь с женатым начальником - под кожу. Невозможно было игнорировать, глупо - отрицать.

"Как можно было так вляпаться, Кывылджим!" - ругнулась она про себя, поджимая губы. "Ну, Доа, с тобой мы еще дома поговорим", - решила она, неуклюже поднимаясь с корточек, и нацепила на лицо подобие приветливого выражения.

- Что ж, встреча и вправду неожиданная, - произнесла она, вернув себе полностью самообладание. - Но почему мы встретились именно здесь и настолько заранее?

- Да, папа, - поддержала Чимен, - что это еще за сюрприз? Он до сих пор даже мне ничего не сказал, - она многозначительно обвела взглядом всю компанию.

- Потому что сюрприз до самого конца и должен оставаться таковым, задира, - хлопнул в ладоши Аяз. - Нам нужно на выделенную парковку у гейта D, а вот зачем - узнаете внутри. Но вам обоим, как фанаткам Фенербахче, я думаю, понравится. Кывылджим ханым, сейчас по машинам и следуйте за мной.

Поймав удовлетворение от заинтригованных переглядываний молодежи, Аяз Шахин указал в сторону припаркованных автомобилей и направился к своему мерседесу. Болельщики в сине-желтых шарфах знаменитого клуба, а также - в красно-желтых цветах команды-соперника Галатасарай, с которой сегодня проходил матч, мелкими группами начали подтягиваться в сторону стадиона. Буквально минут через сорок хлынет основной поток посетителей, задавая тон встрече с самого подхода к трибунам - с уличными палатками с кукурузой и кокоречом.

От предвкушения по телу Главного прокурора разлилось приятное тепло: он ожидал чего угодно, но только не того, что в его компании сегодня окажется Кывылджим Арслан со своей дочерью. Он даже забыл обо всех разногласиях и собственном раздражении, которые в последние время слишком часто присутствовали в его общении с госпожой прокурором. Более того - на одно мгновение, пока автомобиль преодолевал расстояние от магазина Fenerium к служебному входу "VIP Access only", в его воображении возникла картина их четверых. Это было совершенно невозможно. Но вместе с тем это... было. Как будто одно из событий обычной семьи, проводящей вместе выходной день.

Загадочная улыбка раскрасила его лицо, когда он, предъявив документ, проехал под шлагбаум, цепляясь взглядом за ситроен цвета спелой вишни позади него. Аяз не мог знать, что на уме у этой женщины, однако, однозначно, сегодня именно он был хозяином ситуации, которая, непременно, сыграет в его пользу.

- Господин Шахин! - поприветствовал Главного прокурора мужчина в фирменном пиджаке клуба с бейджем "Staff", как только вся компания вышла из автомобилей, озадаченно рассматривая служебный въезд на стадион. - Добро пожаловать!

- Приветствую, Джан, давай только без господинов, хорошо?

Мужчины обменялись рукопожатиями, после чего между ними произошла небольшая заминка: оба долю секунды всматривались друг в друга. А затем - к удивлению остальных - с абсолютным радушием заключили друг друга в объятия, похлопывая друг друга по спине совсем не формальными жестами.

- Дамы, познакомьтесь, это Джан Йылмаз, менеджер по корпоративным связям Фенербахче, мы... эмм. Как сказать-то, Джан? Сколько лет уже знакомы? - усмехнулся Главный прокурор. - Лет тридцать?

- Столько не живут, Аяз, - тепло отозвался мужчина, с интересом переводя взгляд на остальных гостей. - Добро пожаловать к нам в Фенербахче, и как приятно, что именно девушки выступают болельщиками клуба...

- Чтоооо? - глаза Чимен и Доа одновременно округлились, как только в воздухе запахло очевидным приключением. - Папа, ты знаком с самим менеджером Фенербахче и только сейчас я узнаю об этом?!

- Чимен, не смеши.

- Ну правда, папа! Очень приятно, господин Джан! И что это значит, вы и правда давно знакомы?!

- Мы с Вашим отцом вместе когда-то делили скамейку запасных на школьных соревнованиях в Анкаре, уважаемая ханым, - рассмеялся Джан. - Поэтому да, можно сказать, давно. И я бы с удовольствием рассказал парочку конфузных случаев, если когда-нибудь будет время. Но сейчас, Аяз, тренировка уже началась, поэтому стоит спешить. Я проведу вас через тоннель...

- ТРЕНИРОВКА?! - воскликнули обе девушки. - Мы что, сейчас увидим, как тренируется команда??

- Не только, как тренируется, но и, если будет возможность, пообщаемся с игроками и тренером, так ведь, Джан? - уточнил Аяз.

- Совершенно верно. Ну что, вперед за мной!

И менеджер Фенербахче, переглянувшись с Аязом под звуки ликования юных болельщиц, открыл очередную служебную дверь при помощи электронного пропуска. Чимен и Доа, вероятно, чувствуя в этот момент, что весь этот мир принадлежит не иначе, как им двоим, восторженно переговаривались, следуя за Джаном и отвешивая друг другу какие-то шутки. А Главный прокурор, глядя на дочь, тотчас поймал себя на мысли, что очень редко видел ее такой... эмоциональной. Наверное, ради этого момента он все и затеял: наблюдать искреннее восхищение в глазах Чимен. Пусть иногда, не слишком часто, давая ей возможность почувствовать, что у нее есть отец. Настолько, насколько он мог.

- Смотри, как они довольны, - удовлетворенно произнес Аяз, глядя на Кывылджим. - Сюрприз удался, как считаешь?

Она шла рядом с ним позади девушек, крепко сжимая пальцами ремешок своей сумки.

- Да, думаю... удался, - сухо ответила она. - Но тебе, судя по такого рода знакомствам, это удалось без особого труда, не так ли?

- Без особого труда, - подтвердил мужчина. - А должно быть наоборот? Ты была бы более довольна, если бы я изрядно потрудился, не так ли?

Шоколадные глаза женщины совершили круговое путешествие от пола к потолку в раздражении. И Кывылджим тут же себя одернула. Ей не за чем были эти споры с Аязом. Наоборот - ей нужно было сохранить с ним максимально ровный контакт, чтобы не навредить их рабочим отношениям. А еще - чтобы выведать у него подробности о деле Адлета Кайя, которое уже несколько дней красной мигающей точкой разбавляло ее мысли о Цветочнике. В особенности, после того, как она увиделась с Севдой Илдыз. А еще - чтобы не усугублять собственное чувство вины. От того, что до сих пор так окончательно и не поставила точку в их отношениях, которые он, очевидно, прерывать вовсе не собирался. 

- Я не знала, что ты увлекаешься волейболом, - сдержанно проговорила она, пытаясь переключить настроение.

В глаза бросались стены коридора, увешанные фото легенд спорта, о которых она не имела ни малейшего понятия.

- И о том, что ты знаком с моей дочерью, ты тоже не говорил.

- А должен был?

- Аяз...

- То, что ты не знала - это нормально, Кывылджим. Ты же не спрашивала. Потому что это не в твоих правилах - интересоваться личным. Или что там еще существует в нашей конституции по отношениям?

- Перестань.

- Я даже и не начинал. Отошел в сторону и наблюдаю с тех самых пор, что ты поставила нас на паузу. Но ты могла бы быть и более приветлива, учитывая тот факт, что Доа вполне довольна, - отрезал он властным тоном. - Хотя, судя по тому, что я увидел, ты несильно поддерживаешь спортивные увлечения дочери.

Стальные ноты в речи мужчины заставили Кывылджим направить на него строгий взгляд. Уж кому, но точно не Аязу комментировать ее отношения с дочерью, и тем более как-то оценивать их. Достаточно того, что она сегодня, к своему крайнему удивлению, узнала об этом знакомстве, которого в принципе не должно было случиться. Ибо ее рабочая жизнь с этим человеком должна оставаться в стенах Дворца Правосудия. А личная... с ней она разберется чуть позже, когда настанет время.

- То, что я поддерживаю или не поддерживаю в отношении своей дочери, ВАС не касается, господин Главный прокурор, - отчеканила женщина.

- Ты зря это делаешь, - покачал головой Аяз. - Посмотри, как они счастливы. Это их время, их выбор. Ты хоть знаешь, как спорт объединяет, Кывылджим? Это твои люди по духу, с которыми ты готов горы свернуть, находясь в единстве.

То ли на нее повлиял искренний свет в глазах мужчины в этот момент - в точности такой, как у ее впечатлительной Доа. То ли границы стерла ревность, которая прямо сейчас неконтролируемо извергалась внутри ее тела при наблюдении чего-то общего между ее ребенком и Главным прокурором, что оставалось ей совершенно чуждым. Но сдержанность все же покинула госпожу прокурора, в то время как зрачки сузились, а губы скривились в иронии.

- Люди по духу? Ты это серьезно, Аяз?

- Вполне.

- С которыми вы готовы свернуть горы, действительно?

- Действительно.

- Как ты... с этим Джаном? - недоверчиво произнесла она. - Что-то у меня не создалось впечатления, что вы с ним до сих пор неразлучны.

Аяз усмехнулся с долей разочарования. Наверное, сейчас он мог бы сравнить ее с непробиваемой стеной. Почему вдруг она стала такой? Он не знал. Его просто злило это слепое отрицание с ее стороны - всего, что бы он ни делал.

- ВЫ играете с огнем, госпожа прокурор, - смерил он ее тяжелым взглядом. - Меня, конечно, заводит, когда вы противоречите и язвите, но сейчас не самое подходящее время. Потому что уединиться здесь негде.

Ее щеки вспыхнули мгновенно. А губы сжались в тонкую линию в отрицании. Всего, что могло подразумеваться под словами Главного прокурора.

Однако ответить очередным нападением ей не было суждено. Потому что в этот момент гул хаотичных звуков - от тренерского крика со свистком до скрипа кроссовок о покрытие площадки - врезался в уши, захватывая внимание. А спустя несколько секунд Кывылджим уже наблюдала перед собой открывшуюся взору волейбольную площадку посередине огромного стадиона, где прямо сейчас отрабатывали свои удары девушки в желто-синей форме с завидным спортивным телосложением.

Мяч, будто прикованный к их ладоням невидимой нитью, летал над сеткой в геометрически выверенном хаосе. Прыжки были резкими, как выстрелы, а падения завершались громкими приземлениями со скрипом резины о покрытие. Мужчина среднего роста возле сетки, похожий на дирижёра апокалиптического оркестра, рубил воздух ладонью, выкрикивая команды на турецком с акцентом балканской грубоватости. «Соня, блок! Блок!! Не засыпай, это тебе не прогулка по Босфору!». Его голос перекрывал даже рев вентиляторов, гнавших прохладу под своды арены. «Зейнеп!! Ты должна быть быстрее мысли. Галатасарай силен в контратаках, поэтому - разорвать защиту!»

Кывылджим невольно провела языком по пересохшим губам: вся непродолжительная перепалка с Аязом развеялась в воздухе. В одно мгновение она представила свою дочь на месте одной из спортсменок. Эти девушки - точеные, стремительные, с мышцами, играющими под кожей, как стальные тросы, сейчас казались ей существами из иного мира. Мира, в который ее Доа была вхожа. По крайней мере, об этом она могла судить по реакции дочери на происходящее, когда она, замирая в момент планирования мяча, казалось, вторила движениям спортсменок, инстинктивно чуть ли не меняя позицию для его приема.  

Впереди Аяз, скрестив руки на груди, следил за игрой с сосредоточенностью хищника. Его взгляд выхватывал детали, недоступные новичку. Как капитан команды жестом поправила расстановку или как либеро, пригнувшись, прочитала траекторию очередной подачи. Он подошел к Чимен, которая неотрывно следила за площадкой, и кивнул в сторону поля, не отводя глаз от мяча.

-  Видишь номер восьмой? Держу пари, в следующем сезоне ее перекупят в другой клуб, задира. А вот та связующая, с рыжими косами, - чистая тактика. Без нее эта команда - как машина без штурмана. Видишь? Смотри, какой точный пас - прямо под атаку тринадцатого номера...

Чимен видела. И была настолько погружена в происходящее, что только лишь кивнула в ответ отцу, не сводя глаз с площадки. Сегодня был определенно ее день. С ее отцом. С ее подругой. И с ее любимым делом, которое занимало особое место в жизни.

- Спасибо, папа, - улыбнулась она, кидая на Главного прокурора косой взгляд.

Мужчина по-свойски положил руку на плечо дочери, и они, растворившись в наблюдении за игрой, по-очереди комментировали происходящее. Доа оглянулась на мать и подмигнула ей совершенно задорно, после чего присоединилась к их жарким обсуждениям тактических ходов игроков. А Кывылджим молча наблюдала за этим действом со стороны с тревогой на лице, отчего-то чувствуя не слишком явную, но угрозу. Того, что ее ребенок увидит единомышленника в Аязе, она вряд ли когда-то могла ожидать.

Как так получилось, что за все время близких отношений с этим мужчиной она, оказывается, практически ничего так о нем и не узнала?

То, как прямо сейчас он чертил пальцем по воздуху перед Чимен, словно создавая невидимую карту, отозвалось в ней воспоминанием. Того самого вечера в прокуратуре, с которого все началось.

***Сентябрь 2022 года

- Вы слишком эмоциональны, Арслан, - Аяз постучал ручкой по столу, подчеркивая каждое слово. - Это мешает объективности.

Кывылджим сжала кулаки, чувствуя, как ногти с силой впиваются в ладони. Его взгляд был холодным, профессиональным, оценивающим. И он был прав. Это бесило ее до невозможности. Какого черта этот человек встал на ее сторону в этом расследовании, а теперь при каждом удобном случае упрекал в методах ведения дела?

- Я не позволю вам манипулировать фактами, Шахин, - бросила она с вызовом, подражая его манере, и высоко задрала подбородок, восседая перед Главным прокурором не иначе, как в позе вершительницы судеб. - Мы здесь для того, чтобы установить истину, а не...

Он перебил её, наклонившись вперёд.

- Именно это я и пытаюсь сделать. Но вы мешаете.

- Это ВЫ мешаете, - парировала она. - Если бы вы не запросили дополнительные материалы по обвинению, я бы уже давно разнесла в пух и прах защиту этого преступника, как того и требуют родственники убитого!

- Вы слишком самоуверенны.

- Хоть кто-то из нас двоих должен, не находите?

Ее обличительный комментарий, очевидно, произвел впечатление на начальника, потому как он, моргнув пару раз своими черными глазами, вдруг разразился хохотом, запрокидывая назад голову. Кывылджим в недоумении уставилась на Аяза Шахина, сотрясающегося в своем необъятном кресле, после чего на скорости вскочила с места, принимаясь рассекать воздух в прокурорском кабинете стремительной ходьбой.

- Что смешного, Шахин?

- Господин Шахин.

- Господин?

- Именно так.

- То есть это только начальству позволены фамильярности?

Она усмехнулась и скрестила руки на груди. Весь ее вид транслировал негодование. Сжатые губы, полыхающие огни в коричневой глубине глаз и торчащие в разные стороны локоны, которые она безуспешно откидывала с лица.

- Никому не позволены, - возразил мужчина, поднимаясь с кресла. - Это была ошибка на эмоциях.

- На эмоциях? Неужели они у вас есть? 

Главный прокурор подошел к ней почти вплотную, заставив слегка попятиться назад. За три месяца, что прошло с момента его назначения на пост, Кывылджим впервые разглядела лицо этого человека так близко. Блики от жалюзи скользили по нему, словно игра светотени в природном течении.

- Они у меня есть. Но речь сейчас не обо мне, а о деле, госпожа Арслан.

- У меня все готово к тому, чтобы выиграть дело, - ее голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. - Присяжные проголосуют за сторону обвинения.

- Вот именно поэтому я и притормозил процесс. Вы должны проработать свою позицию лучше. Дело освещается в прессе, а это значит, что людьми могут манипулировать. Одно только сомнение в непредвзятости прокурора, и вся ваша работа пойдет насмарку.

-  Вы просто не видели меня в деле, поэтому не доверяете. У меня безупречная репутация.

- У вас хорошая статистика, а не репутация, госпожа Арслан, - возразил мужчина, усмехнувшись. - Всем известно о ваших методах давления, и это могут использовать против вас. Обвиняется общественный деятель, а его защитники - далеко не мальчики из песочницы.

- Что вы предлагаете? 

- Мы подготовимся вместе. Я помогу вам, - проговорил Аяз твердо и, тотчас же отметив намерение женщины возразить, повысил голос. - Это мое решение, и оно не обсуждается.

Их взгляды сцепились. Перед Кывылджим стояла ее копия в мужском обличье. Такой же упрямый. Такой же идущий напролом. Такой же самоуверенный, хоть сам только что осадил ее в этом. С одной лишь разницей, что она походила на бушующий огонь, а он оставался непоколебим, как скала.

- Вы сильная, независимая. Это...привлекает, - Главный прокурор сделал еще один шаг, нарушив личные границы. - Но вы должны научиться контролировать свои эмоции.

Его дыхание было теплым возле ее щеки, когда он произнес низким голосом:

- Иначе вы проиграете, Кывылджим.

И она проиграла.

Прямо в этот момент, когда впервые увидела перед собой не только Главного прокурора округа Стамбул, но и мужчину, заинтересованного в ней. Чуть позже - когда они вдвоем, проведя целую ночь в зале заседаний в подготовке перед первым важным слушанием, устало выползли из здания Дворца Правосудия, бросая друг на друга чуть более неформальные взгляды, чем до этого дня. А потом - проиграла после ошеломительного выступления перед присяжными, когда победила в том самом деле об организации убийства известного бизнесмена, следуя тактике, предложенной Главным прокурором.

Один на двоих первый выигрыш.

И полевые супруги, коими они стали друг другу за время развернувшегося процесса, лишились здравого смысла.

То ли насмешливые комментарии Аяза Шахина, за которыми он вечно скрывал свое восхищение, обернулись провокацией. То ли язвительные выпады Кывылджим в его адрес подожгли фитиль. Но, доведенные до исступления прямо в какой-то каморке на шестом этаже прокуратуры, они дали волю скопившейся похоти от напряжения в общении. О существовании этой каморки, ставшей свидетельницей преступления их разгоряченных тел, Кывылджим с тех пор предпочитала не вспоминать.

И в ту же ночь, сидя на кровати в собственной спальне с ледяными подтрясывающимися ладонями, приложенными к горячим щекам, она осмысливала масштаб последствий своей слабости. Впервые - служебный роман. Впервые - любовница. Впервые - карьера настолько под угрозой ввиду личного.

И дала себе обещание. Точнее два.

Этого больше не повторится. А еще - никогда и ни при каких обстоятельствах эта связь не перерастет в настоящую привязанность.

***

С первым пунктом она не справилась, нарушив его уже через месяц. Каждый раз взаимодействие с этим мужчиной проходило подобно глотку холодного шампанского. Искрящееся от лопающихся пузырьков мгновение сменялось горьким послевкусием.

Со вторым обещанием все вышло гораздо лучше благодаря ее эмоциональным защитам, которые она выстраивала годами. Они не подвели. Вероятно, поэтому сегодняшняя встреча с детьми выбила ее из колеи: некогда тайная связь с Главным прокурором теперь вылилась в то, что судьбы их детей пересекались. А это... это становилось гораздо более серьезной проблемой. 

Резкий громкий свисток сотряс воздух, и Кывылджим непроизвольно вздрогнула.

Перед глазами все смешалось. Игроки одновременно ринулись с площадки под команду тренера «ВСЕ! Идемте на отдых». Доа и Чимен, с горящими глазами внимая Аязу, отбили друг другу пятюню, находясь в явном предвкушении. А после - направились вслед за командой вместе с Джаном в неведомом направлении.

- Чимен, только возьми для меня мяч с автографом Маркоса, - долетел до нее голос Главного прокурора. - Положу его на полку рядом со своим письменным столом.

- Так я тебе и поверила, папа! Ладно, мы пошли.

Кывылджим нахмурила брови, подаваясь вперед.

- Что происходит? Куда они идут?

- В пресс-рум на небольшое интервью с тренером и капитаном Фенербахче. Ты тоже хочешь составить им компанию? - с усмешкой произнес Главный прокурор. - Завидное рвение, Кывылджим.

- Прекрати поясничать.

- Что с тобой? Ты слишком напряжена. Не пора ли уже расслабиться, госпожа прокурор? Наши дети растворились в атмосфере предстоящего матча, последуй их примеру. Как тебе такая идея? Кстати говоря, если хочешь, я что-то принесу из напитков и еды, пока мы их ждем, ммм?

Аяз буднично провел рукой по ее предплечью. Так, будто бы это было обычным делом. Инстинктивно подняв ладонь вверх, Кывылджим отпрянула в сторону, едва отрицательно покачав головой.

- Нет, не нужно. Мне ничего не нужно. Давай... просто дождемся девочек и посмотрим матч. И все.

Мужчина убрал руку и просканировал ее глазами пристально, почти беспристрастно. Что-то в ней изменилось. То, чего он не понимал. Это отчуждение... в последнее время оно достигло крайней отметки, чего не происходило ранее. Его брови нахмурились, в то время как он произнес с оттенком сарказма:

- Ты хорошо очерчиваешь границы. Как и всегда.

- У меня хорошие учителя, Аяз, - не осталась в долгу она.

- Что ты имеешь в виду?

Кывылджим на секунду сомкнула веки. Она не хотела сейчас выяснять личные отношения.

- Ничего.

- Было бы неплохо, если бы ты также соблюдала субординацию и в рабочих процессах.

- Субординацию? - она подняла на него взгляд. - О чем ты говоришь?

Главный прокурор тяжело вздохнул, сверля ее внимательными глазами. Он дал себе обещание посвятить этот вечер исключительно Чимен, но эта женщина и ее поступки, о которых он узнал совсем недавно... требовали того, чтобы их пресечь. Он должен был прояснить намерения Кывылджим Арслан. Поэтому сам начал тему, которая была для него неудобной.

- Я говорю о твоей выходке перед Севдой Илдыз, когда она посетила Дворец Правосудия с официальным визитом, - раздражение, которое он сдерживал вот уже несколько дней, в этот момент активировалось под кожей. - Что это было? Прямое нарушение протокола, плюс ко всему - неподчинение начальству. Ты много на себя берешь.

- Нет уж, господин Главный прокурор, - усмехнулась она. - Я беру на себя ровно столько, сколько смогу унести. И раз уж ты сам затронул эту тему, тогда удовлетвори мое любопытство и объясни, зачем эта женщина приходила к тебе интересоваться убийством Адлета Кайя.

- Всего лишь праздное любопытство, Кывылджим?

Его беспечный вопрос, несомненно, нес в себе двойное дно. Как и почти каждая его реплика, которая обычно заставляла собеседника первым раскрывать карты. Качество, которое всегда восхищало ее в этом мужчине. И которое теперь могло сыграть против нее. Нет, пока Аязу Шахину не стоит знать о ее намерениях докопаться до правды. Интуиция, которая никогда ее не подводила, прямо сейчас сигнализировала о необходимости скрыть собственные мотивы. В какой именно момент она предпочла скрывать вместо того, чтобы работать в команде, как это и было всегда до этого? Она не знала.

- Аяз, - начала она не слишком уверенно, как если бы действительно находилась в замешательстве. - Я прекрасно вижу, что происходит. Ты же ее ненавидишь. И я смотрела последний ролик, где Севда прямым текстом прошлась по тебе с обвинениями. Когда я увидела ее у тебя в кабинете - конечно, я удивилась...

Она вздохнула, направляя на него сосредоточенный взгляд. Ее щеки слегка раскрасились в нежные оттенки розового.

- Кстати, ты мог бы подать на нее иск за клевету. Или ты уже это сделал? Я бы не стерпела.

- И это все, Кывылджим? - откровенно ухмыльнулся Главный прокурор.

- В каком смысле? - нахмурилась она.

«Актрисой тебе явно не быть», - пронеслось в его сознании. Это было забавно. Неужели она и вправду решила, что сможет его провести?

Аяз потер лицо ладонями, поднимая лицо к высоким сводам пустого стадиона. Многоуровневые трибуны уходили вверх, словно амфитеатр древнего театра, только вместо мрамора и камня здесь царил современный бетон, пластик и стекло. Он сделал несколько шагов в сторону, очерчивая своей траекторией невидимый круг на покрытии. Акустика помещения создавала особое эхо - каждый его шаг отдавался гулким звуком, будто стадион впитывал каждый поединок, помнил каждый проигрыш и победу. 

- Я все жду, когда ты задашь мне вопрос, который тебя действительно волнует, - произнес Главный прокурор, остановившись напротив женщины. - Однако ты прикрываешься какой-то ерундой про мою неприязнь к журналистке.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь.

- То есть больше ты ни о чем не хочешь узнать? Вот прямо сейчас можешь у меня спросить. Мы договорились, помнишь? Что всегда, что бы ни происходило, будем честны друг перед другом.

Две пары карих глаз: одни - теплые, цвета каштана, согретого солнцем, а другие - глубокие, словно вода в ущелье, полная тайн, устремились друг в друга, проявляя двойную игру обоих. Полевые муж и жена перестали быть таковыми без собственного ведома, оказавшись втянутыми в игру силами, которые не способны были контролировать.

- А ты честен, Аяз?

- А ты, Кывылджим?

- Я всегда честна и прямолинейна, и ты прекрасно знаешь об этом.

Аяз горько усмехнулся. «Рано или поздно этого следовало ожидать», - мелькнула мысль.

- Почему тогда ты, обойдя меня, в тот же день после того, как увидела Севду Илдыз в моем кабинете, - ледяным тоном произнес он, - сделала запрос на предоставление материалов по делу, которое к тебе не имеет никакого отношения?

Кывылджим замерла. Следуя своей жаждущей натуре, она действительно сразу после встречи с журналисткой направила запрос материалов по делу Адлета Кайя сразу в совет судей и прокуроров. Минуя Аяза Шахина, как вышестоящего над ней.

- Ах, уже и это тебе известно.

- Конечно, известно.

- Это лишний раз подтверждает, что я сделала все правильно! - вспыхнула она, сотрясая воздух ладонями. - И не удивляйся потом, что после этого я тебе не доверяю! Ты потерял мое доверие, когда нагло отобрал у меня дело, передав его Шифаджегилю. А теперь что? Документы маркированы ограниченным доступом - как это понимать?

- Потому что это дело на особом контроле. И никто, в том числе и ты, не имеешь права на самостоятельное расследование.

- С каких это пор я не имею права?

- С тех самых, когда утратила полномочия по делу, Кывылджим.

- Нет! Именно я начала расследование, - упрямо помотала головой она, направляя на него указательный палец. - И вполне успешно, учитывая то, что преступник был найден мной за три недели и дал чистосердечное признание. Преступник сознался, господин Главный прокурор. Как ты себе это представляешь? - воскликнула Кывылджим, разводя руки. - Естественно, я буду контролировать это дело, пусть и со стороны. Особенно теперь.

Ярость в глазах Аяза Шахина заставила ее поджать губы. По-хитрому с этим человеком не получится. Как и по-хорошему - не получалось, если их точки зрения не совпадали.

- Ты нарушила протокол, Кывылджим, - отрезал он требовательно.

- И продолжаешь это делать. В деле Адлета Кайя я закрыл глаза на нарушения в ходе допроса. А на встрече с Севдой ты и вовсе наплевала на профессиональную этику. Что это было? Ты не имела права вмешиваться в нашу встречу, и уж тем более - задавать ей вопросы!

Его стальной тон рассеялся в воздухе, дотягиваясь до Кывылджим вибрациями возмущения.

- Эта журналистка - шакал, - продолжал греметь он. - Больше всего меня поражает то, что ты, зная ее обличающий стиль, допустила это, поставив превыше всего свой личный интерес и обиду, наплевав не только на мою репутацию, как Главного прокурора, но и всей прокуратуры. А теперь... теперь она может тобой воспользоваться!

Аяз сжал кулак от негодования. Казалось, каждое его решение, каждый шаг вел дальше от прежней жизни. И каким образом сохранить свой статус, репутацию и положение - он больше не знал.

- Я настоятельно рекомендую. Нет, я требую, как твой руководитель. Не копайся в этом, потому что дело может принять неожиданный для всех оборот, - мрачно заключил он, глядя на Кывылджим исподлобья.

В этот момент зал стадиона вдруг ожил. Прожекторы зажглись один за другим, жонглируя цветами перед матчем. Холодный белый свет залил арену ярким потоком, готовым проявить любой изъян как на площадке, так и в масках профессионализма обоих. До ушей Аяза донесся слабый гул голосов, перемешанный со скрипом трибун: это волонтеры распределялись по зонам перед тем, как запустить болельщиков на матч. 

Аяз увел Кывылджим за бетонную колонну, чтобы скрыть обоих от любых взглядов. Тени от металлических балок падали на обоих полосами, будто решетка, разделяющая правду и ложь. Только вот сами они вряд ли уже разделяли эти понятия между собой, увлекшись словесной дуэлью.

- Мне все равно на протокол, мне не все равно на факты! - выплеснула Кывылджим, высвобождая локоть из его ладони. - Ты думаешь, я со своим опытом не отличу, какое чистосердечное - правда, а какое - ложь? Этот человек, Туфан Сойкан - убийца! Наемник. Стоило слегка надавить, и он во всем сознался. И далее бы он, вероятно, выдал и заказчика. Но где сейчас этот человек, скажи мне?

- Я не имею права разглашать оперативных данных, и тебе прекрасно известно об этом.

И это была правда. Ибо озвучить ей прямо сейчас, что Туфан Сойкан и сам не далее как две недели назад был найден с пулей во лбу, было равносильно тому, что обнародовать детали расследования, которое до этого момента ему удавалось засекретить.

Он не имел права не только, как Главный прокурор, но и как мужчина. В том, что она своим рвением все испортит - и не только ему, его жене, но и себе самой - он нисколько не сомневался. Нет, этого нельзя допустить. Пока есть время, он должен разобраться во всем раньше, чем это сделает Кывылджим. Не хватало ему еще проблем, которые она создает своим прытким нравом, самовольно вмешиваясь в чужую войну.

На мгновение перед глазами Аяза возникла та самая фотография Туфана Сойкана с простреленной головой, которую он получил на встрече с Пембе в Cevahir Atrium Hotel. И по спине пробежал неконтролируемый холод. Он не знал, кто подчищает следы, убирая свидетелей, и был ограничен в ресурсах.

- А дело, судя по визиту журналистки, так и не продвинулось, - наступала Кывылджим параллельно с его мыслями. - Как я могу доверять тебе, Аяз? Когда сначала ты забрал у меня дело, потом передал его Гираю, а потом и вовсе...

- Хватит! - вспылил он. - Ты не понимаешь, о чем говоришь, Кывылджим. Это служебная тайна. Общие сведения дела - к твоим услугам. Нужны копии процессуальных решений - пожалуйста. Но ты не можешь инициировать самостоятельный запрос деталей, как отстраненный прокурор...

- Ты прекрасно знаешь, что я не остановлюсь на этом.

- Ты подставляешь себя. И я тебя прошу этого не делать. Это может быть опасно. Дело с грифом "секретно"... не просто так.

Она и так знала об этом. Но жажда правды скакала далеко впереди нее. Такая уж была она - Кывылджим Арслан. Верующая в непоколебимость справедливости, которая была абсолютна - для каждого. Даже для нее. Даже для Аяза Шахина. Даже для ее отца, отбывающего пожизненный срок за непреднамеренное убийство.

- Что... что за глупости, Главный прокурор? - вскинула брови она, оставаясь в недоумении от его слов. - Я не доверяю Гираю. Пока он мается с этим делом, настоящий убийца, этот Сойкан, скорее всего, либо давно сбежал за границу, либо совершил еще серию заказных убийств. Я, как независимый прокурор, имею свои права...

- Ты занимаешься НЕ ТЕМ, ЧЕМ ДОЛЖНА. И больше я не буду закрывать на это глаза.

- Неужели? Не будешь закрывать глаза? - картинно рассмеялась Кывылджим. - И что же ты сделаешь? Завалишь меня отчетностью? Задавишь своими любимыми бюрократическими процессами? Или доложишь о моих нарушениях в HSYK?

Аяз молча сжал кулаки до хруста в суставах.

Вероятно, если бы можно было силой заткнуть рот этой женщине и посадить в камеру предварительного заключения, чтобы она, наконец, успокоилась и подумала о своем поведении, Аяз бы непременно сделал это. Однако почему-то прямо сейчас его плечи понуро опустились. От разочарования. От бесполезности этого диалога, который не принесет ни ему, ни ей, ничего хорошего. А что самое главное - общего знаменателя, который они потеряли где-то в прошлом.

Он злился - безумно. На нее и на себя - за то, что не мог взять и поставить на место, как любого другого, кто смел ему перечить. Отвернувшись от Кывылджим, Аяз возвел руки к затылку и вышел на свет прожекторов, переключая внимание на заполняющиеся трибуны. Ему вдруг показалось, что потянуло запахом попкорна и кофе. Электронные табло замигали таймерами обратного отсчета - до начала игры оставалось полчаса.

Да. Он пришел сюда на матч. Вместе с дочерью. Ради нее. И в его планы не входили эти бесконечные поединки, которыми его провоцировала эта женщина. Как и любые другие рабочие вопросы, которые он с таким трудом отложил ради этого момента.

Взволнованное дыхание Кывылджим сменилось глубоким вдохом. Глядя ему в спину, она медленно осознавала, что погорячилась. По крайней мере, часть ее слов действительно была преувеличением. Ведь обычно - как правило - Аяз так не поступал.

«Когда ты уже научишься вовремя тормозить, Кывылджим», - подумала она, ругая себя за очередную прямую стычку. Нет, так она не добьется своего. Нужно действовать умнее. И сдержаннее.

- Извини, я... я немного перегнула палку. Я не это имела в виду, Аяз.

Она поравнялась с ним, вставая плечом к плечу, и искоса взглянула снизу вверх. Какая-то ее часть даже была искренна в этом извинении, ведь Главный прокурор и правда много спускал на тормозах в части ее методов, почти никогда не прибегая к дисциплинарному воздействию. Пожалуй, недавнее отстранение от расследования было первым таким случаем за последнее время.

- Я знаю, что ты не будешь что-то делать специально, - продолжила она, - но... внутри меня много вопросов, которые требуют ответов.

- В понедельник в восемь утра жду вас в моем кабинете, госпожа прокурор, - произнес он строго, но черты лица уже не были такими суровыми. - Там и поговорим.

Звонкие голоса их дочерей откуда-то сбоку разбавили сгустившуюся вокруг них напряженность. Девушки шли, переговариваясь между собой и Джаном, совершенно счастливые и воодушевленные. В руках у Чимен, словно трофей, подпрыгивал желто-сине-белый мяч.

- Лови, папа! - она подбросила его вверх и совершила в сторону Аяза планирующий бросок.

Крученый шар завертелся в воздухе и, неожиданно сменив траекторию в лучших традициях топ-спин подачи, а также - к ужасу Кывылджим, которая вдруг боковым зрением зафиксировала приближающийся на полной скорости в ее сторону снаряд, усилил движение в ускорении.

Она успела только зажмурить глаза и инстинктивно вжать голову в плечи, поднимая руки в воздух, которые вряд ли бы уже успели защитить ее от нокаута. Однако точное движение Главного прокурора остановило движение мяча в нескольких сантиметрах от лица женщины, зафиксировав его в большой ладони.

- Вам стоит быть осторожнее, Кывылджим ханым. Иногда удар прилетает оттуда, откуда его не ждешь, не так ли? - самодовольно заметил он, наблюдая за тем, как она в шоке хлопает ресницами.

- Задира, отличная попытка, но мы чуть было не потеряли госпожу прокурора. Повнимательнее!

Аяз шагнул по направлению к девушкам, намеренно повернувшись спиной к Кывылджим.

- Доа, покажи-ка свой знаменитый прием! Я слышал, ты мастер...

- Па-а-ап! - фальшиво возмутилась Чимен, но ее глаза уже смеялись. - Это же сувенирный!

- Тем лучше, задира! Опробуем его в деле.

Он не видел лица Кывылджим, но чувствовал её взгляд на затылке - колючий, как иглы кактуса. И со смехом подкинул мяч, поднимая его броском на приличную высоту в сторону Доа. Девушка тут же приняла стойку для приема и подбросила мяч еще выше - в навес своей подруге. В мгновение Чимен, почувствовав хороший пас, совершила несколько шагов по направлению к мячу и подпрыгнула, прикладываясь правой пятерней к нему в атаке, и отправила его резким нападающим броском в сторону своего отца.

Аяз инстинктивно преодолел пару метров, доставая мяч у самого напольного покрытия, чем вызвал одобрительный возглас дочери.

- А ты все еще в неплохой форме, старичок! - хихикнула она, отбивая его удар. - Пожалуй, и правда не стыдно будет тебя позвать на тренировку...

- Меньше слов - больше дела, задира! - парировал он, отправляя очередной пас Джану, который тоже с удовольствием включился в мини-партию два на два. - Это что же, ты достала для меня автограф Маркоса, серьезно?

- Ну если ты, - прерывисто отозвалась девушка, пасуя Доа, - достал для нас интервью с командой, то разве я не исполню твое скромное желание?

Мяч снова взмыл вверх - прямо над входом в левое крыло стадиона, уже вовсю гудящего зрителями, и Кывылджим вдруг осознала, что задержала дыхание. Этот огонь в глазах Доа, эта странная нелепая игра на четверых, это рвение, объединившее таких разных людей буквально за секунду, когда они считывали движения друг друга, не давая мячу упасть... во всем этом, все-таки, что-то было.

Возможно, даже несмотря на то, что только что чуть не получила по лицу, несмотря на свою извечную тревогу за здоровье и успеваемость дочери, несмотря на то, что здешняя стихия была чем-то неизведанным... госпожа прокурор все же стала чуточку снисходительнее к увлечению своей дочери. И, может быть, однажды она все же посетит ее тренировку или игру за сборную университета Бильги. Ибо отбивала мячи Доа почти профессионально.

А потом Кывылджим и вовсе поймала себя на мысли, что настроение, захватившее их компанию, а вместе с ними и весь многочисленный стадион, - полное адреналина и ярости к победе - напомнило ей зал суда.

С той лишь разницей, что сражения здесь были... честнее.

Она украдкой посмотрела на Аяза Шахина, увлеченного в этот момент борьбой за мяч. Нет, острые углы с ним не пройдены. Но на пару часов она готова была забыть об этом.

__________________

Стамбул. 17:47 по местному времениСтамбульский аэропорт

Стамбул по обыкновению встречал его залпом нахального солнца, и, как назло, стюардесса настолько въедливо соблюдала правила, установленные на борту, что шторку иллюминатора пришлось открыть.

Мужчина поправил воротник своей расписной рубахи, и с видом султана погладил свой широкий квадратный подбородок, всматриваясь в овальное стекло. Удостоверившись, что его идеальная щетина как нельзя кстати вторит уровню его эго, он с надменной улыбкой откинулся в широкое кресло бизнес-салона и нажал на кнопку вызова стюардессы. Просто так, ради своего удовлетворения, со зловещей ухмылкой на загорелом лице.

Судно уже готовилось на посадку, а от чертова турецкого солнца не спасала даже направленная струя воздуха, проникающая прямо под легкую радужную ткань, и бороздящая бескрайние просторы туго накаченных мышц под рубашкой. Вода была бы как нельзя кстати. А может не только вода, но и те упругие ягодицы, что уже второй час двигались в его поле зрения, стараясь на благо авиакомпании.

- Господин?

Пухлые розовые губки показали ряд жемчужных зубов русоволосой красавицы с фирменной пилоткой на голове, когда стюардесса вплотную склонилась к его креслу, выясняя причину своего вынужденного беспокойства.

- Мне бы стакан воды, милая, - нахально заявил мужчина, играя своими глазами вверх вниз по точеной фигурке недвусмысленным взглядом.

В правого бока тут же раздался издевательский еле слышный смешок и презрительное цоканье, заставившие возрастного Аполлона уничтожающе кинуть взгляд в сторону белокурой девчонки, сидящей рядом, и в присущей ему манере вновь сыграть бровями, отпуская масляный взгляд на стоящую перед ним девушку.

- Господин, самолет приступил к посадке, по уставу я обязана находиться на своем месте, поэтому, извините, но с водой придется потерпеть.

- Я заплатил за этот билет, дорогая моя, целую прорву евро, неужели ты думаешь, что твой устав важнее моего состояния? Будь добра, метнись в свою каморку и принеси мне ледяной минералки. Ну...или ты можешь улучшить мое состояние более приятным мне способом.

Глаза девушки ядовито вспыхнули, проглатывая нескрываемое оскорбление, а губы расползлись в натянутой улыбке, желающей то ли живьем проглотить человека, смотрящего на нее из кресла, то ли уничтожить его одним только взглядом, развеивая пепел в слоях атмосферы, которые они как раз пролетали. Хотя по авиа кодексу корпоративной политики, ей сейчас требовалось лишь удовлетворить запросы высокопоставленного пассажира.

- Я принесу воды, - услужливо ответила она, кивая, склонив голову набок.

- Сразу бы так, милая, - усмехнулся мужчина, сверкнув глазами. – Я жду.

Он проводил ее округлые формы полным похоти взглядом, как раз в тот момент, когда самолет ступенчато ухнул вниз, вызывая внутри живота легкое состояние тревоги и невесомости только что съеденного на борту бифштекса из халяльного мяса.

Специальное меню всегда было предусмотрено для истинного мусульманина, куда бы он ни направлялся, выкладывая за свои религиозные убеждения круглую сумму. Однако, мужчину это не заботило. Собственный комфорт и удовлетворение – об остальном позаботится его недюжий ум и способность сделать состояние даже там, где другие оказывались в полном провале.

- Это было отвратительно, - послышался моложавый голос по правую руку.

- Что именно, Лили? – усмехнулся темноволосый мужчина с множеством седых прядей в волосах.

- Твои недостойные взгляды, пап. Ты позоришь меня, где бы ни находился.

- Уверена?

Наглец раскатисто рассмеялся, совершенно не заботясь о том, что оставшиеся пять пассажиров бизнес убежища за зелеными шторками неодобрительно посмотрели в его сторону, желая, очевидно, того же самого, что и девушка в мятной униформе, направляющаяся со стеклянной бутылкой воды в руках, по запотевшему стеклу которой струились мелкие капельки испарений.

Стюардесса поравнялась с ненавистным за этот полет с креслом, одной рукой протягивая бутылку требовательному в этом рейсе пассажиру, а второй отжимая кнопку на приборной панели с изображением человечка с козырьком. Момент был, как нельзя более удачным, когда ее жилет вместе с верхними пуговицами рубашки распахнулся от размаха рук, и высокомерный мужчина тут же воспользовался случаем обернуть ее вид себе на пользу, уставившись на вырез, под которым виднелась молочная кожа с вполне заметной родинкой в зоне декольте.

- Дьявол!

Мужчина вдруг осклабился, урча ругательством, когда ощутил острый локоть у себя под ребрами от худенькой, но вполне увесистой руки, которой обладала миловидная голубоглазая, как то самое небо, по которому они сейчас спускались в ненавистный ему город, Лили, и мгновенно перевел взгляд в сторону непокорной девушки, освобождая стюардессу от своих глазастых домогательств.

- Что ты творишь, девочка?!

- В скором времени, мой любимый и многоуважаемый отец, - язвительно отозвалась платиновая блондинка, - тебя посадят за совращение несовершеннолетних по 176 статье уголовного кодекса.

- 103, дорогая Лили, 103, - язвительно заметил мужчина. – Оставь свой немецкий уголовный кодекс. Там, куда мы сейчас приземляемся, Strafgesetzbuch (*Уголовный Кодекс Германии) не имеет никакой силы. А на практике в этой стране секс с шестнадцатилетними возможен с согласия СУДА и родителей. У тебя еще есть вопросы?

Хамоватый самоуверенный мужчина по-барски развел руками в сторону, и легонько, с ощутимой теплотой, щелкнул молоденькую пигалицу по носу, удовлетворительно съедая ее глазами. Было в этой молодой женщине что-то невообразимо сверкающее и лихое, что даже его самого приводило в состояние экстаза, наблюдая, как она взрослеет. И теперь перед ним сидела полностью уверенная в своих женских чарах признанная Мисс Германия, свесив бежевые брендовые наушники на плечи, листая электронные статьи на своем планшете и оставляя в них многочисленные пометки.

- А ты неплохо подготовился, папа, - едко заметила Лили, покачивая ногой в небрежной манере. – Сам себе правосудие. Может ты еще и в Министерство Юстиции устроишься, снизишь возрастной ценз для вступления в брак?

- Отличный выпад, Лили. Однако, смею тебя заверить, это мне ни к чему. Законы Турецкой республики не для слабонервных, если дело не касается половых различий. Здесь все, как и в добрые лютые времена – женщина обладает чуть меньшим преимуществом. Так что, на твоем месте, я бы был аккуратнее в своих выражениях на улице – твой отец не всесильный.

- Серьезно, пап? – саркастический тон вкупе с презренным насмешливым взглядом вонзился в мужчину, расположившегося как истинный османец в кресле – чинно и повелительно. – А я-то думала.

И девушка размашисто откинула свои белокурые прямые волосы, поймав яркую белесую вспышку из окна иллюминатора, сложив губы в дерзкую нахальную улыбку - точное подобие оскала отца, только гораздо более притягательного. Самолет аккурат в эту минуту ворвался в дымчатую пушистую завесу конденсата водяного пара, слегка накреняясь вниз носом, и Лили в спешке схватила дорогостоящий планшет, покатившийся по коленям, облаченные в светлые легкие брюки.

- И еще, дорогая моя Лили, будь добра, задерни эту чертову штору, которую ты называешь топиком, пока твое молочное достояние не стало предметом выданного мною ордера на арест любого, кто туда посмотрит.

Мужчина в миг переменившись взглядом от развязанного, словно растекшееся по бутерброду масло, до черноты каленой стали, протянул руку в сторону дочери, рывком запахивая нежный лимонного цвета шифон на ее груди, закрепленный наподобие пеплоса, которые носили знатные греческие женщины в виде складок-лент по обеим сторонам декольте.

Возвращение в этот дьявольский город не должно было начинаться с пестрящих заголовков о том, как влиятельный муж правосудия обезвредил своими массивными кулаками безмозглых особей мужского пола прямо в здании аэропорта.

- ПАПА!

- Какие-то вопросы, Лили? – снисходительно вздернув бровью, не требующим ответа тоном спросил мужчина.

Он расставил широко ноги, будто бы заявляя о своем величественном положении, и уложил на массивные, явно не лишенные дополнительного протеина, бедра огромные руки, отстукивая пальцами барабанную дробь. Прямо в такт его навязчивым мыслям при виде мелких квадратов из красной черепицы, проявившихся среди дымовой водяной взвеси. Те, что он ненавидел всей душой. Он даже на минуту представил себя Тором с его могучим торсом, с необычайным удовлетворением проходящимся огромной кувалдой по этим несносным крышам простолюдинов, злорадно испепеляя взглядом карих пытливых глаз горизонт небесной глади.

Ничего в этом пронизанном интригами городе не менялось. Черепица и та была изъедена известняком, как медленно действующим ядом.

- Пфф, - обиженно фыркнула девушка и между делом, вернула любимое одеяние на законное место – ровно так, чтобы все окружающие ее взгляды были прикованы только к ней. – Напомни, чтобы я по прилету отвела тебя на сессию к дяде Омеру. В прошлый раз его разговор с тобой оказал магическое воздействие – два самца за кружками с зеленым чаем – то, что нужно мужчинам после 40. Ну знаешь там – инфаркты, язвы, деменция – целебный тонус от напитка сложно не оценить.

- Чтобы этот младший Унал снова поедал тебя глазами, дитя мое? – беспардонно усмехнулся мужчина, пропуская ее новую атаку. – Извини, но впредь ты будешь видеться с этим достойным продолжателем своего отца лишь под моим присмотром. И на этом, мой разговор окончен, Лили.

- ПАПА!

- Молчи, Лили. Мой запрет на свободное проживание все еще в силе, дорогуша.

Девушка простонала одновременно с самолетом, выпустившим шасси – гулко и дернувшись. Надувшись от великолепия своего отца в безразмерной идиотской рубахе, она окатила его таким незначительным взглядом, что в пору было во весь голос рассмеяться от ее своевольного вида. Чего не преминул сделать ее отец, взорвавшись громогласным хохотом вместе с ревом турбин, поддающих газу, наблюдая, как девушка с лицом модели – ангельским и умиротворенным, прячет за водрузившими на голову наушниками едкие всполохи в радужках пронзительных глаз.

За его запреты ему полагалась кара. И это было их личной игрой.

- Иногда я ненавижу тебя за то, что именно ТЫ мой отец.

- Не поверишь, твоя мать говорила мне тоже самое.

Лили метнула в сторону отца сжигающий взгляд, настолько прозрачный, будто сквозь него представлялось рассмотреть все ее сумасбродные мысли, и поправила наушники, плотнее усаживая их на голливудском объеме. Через небольшой образовавшийся вакуум мягких динамиков она услышала обращение капитана судна, по всей видимости, проговаривающего о погоде в городе символе Османской империи и на всю мощь врубила жесткие ноты германской рок-группы, все еще подергивая губами от неуместности ответа огромного мужчины возле себя.

Мужчина не повел и бровью. Не в его правилах было быть сентиментальным идиотом. Даже, если это касалось его жены. Бывшей жены. В сущности, неплохой женщины, которую он действительно уважал за покорность, но не воспринимал всерьез, пока больничная койка навсегда не приковала ее к себе.Он всмотрелся в стремительно приближающийся пейзаж, с удвоенным чувством омерзения, напрочь стискивая между собой пальцы.

Железная птица накренилась на одно крыло, отрывая в залитом солнцем окне безупречный вид на морскую гавань с белыми барашками пены.

Отравляющей и беспощадной, над которой как падальщики скопились мерзкие чайки, гомон которых он, кажется, уже слышал в своих ушах. Вот было бы идеально – схватить прямо сейчас любимое ружье, которое осталось в его загородном доме, и к чертям расстрелять этих бессменных представителей города падальщиков, несшего в себе на протяжении многих веков смрад, пронизанных желчью власти халифатов. А может, не только их.

Город – убийца. Прямо сейчас представал перед ним во всей красе вытянутых к небу минаретов, куполообразных изумрудных с проплешинами крыш, нескончаемыми мостами, пытающимися соединить такие противоположные части – свободную традиционную Европу и закованную альтернативную Азию.

Самолет плавно проходил воздушные ступени за ступенями, и в узком обзоре мужчина уже мог разглядеть многочисленные стоячие потоки машин так несуразно сочетающиеся со средневековой архитектурой, создающие в воздухе подобие расплывающейся под чумными выхлопными газами взвеси. Обеспокоенные экологией своей родины жители и представить себе не могли, что на самом деле скрывает этот сумрачный город под полыхающим ежедневным солнцем в своем нутре.Мужчина ядовито усмехнулся, почесывая рукой горделивый подбородок.

Что-то, а последователей Абдул-Хамида, до сих пор творящими беззаконное правосудие в этом насквозь прогнившем родственными связями Константинополе, было хоть отбавляй.Приятная истома прокатилась по сосудам спесивого пассажира, словно он только что на всю катушку заправился вином столетней выдержки из самого погреба султана, провоцируя его и без того огромные плечи разверзнуться во всей своей мощи. Так, что сиденье как будто бы стало ему маловато, и он в отеческом повелевании возложил одно из них на юное тело возле себя.

Дочь, кажется, не заметила, будучи таким же носорогом, каким мужчина сам встретил себя этим утром в зеркале своего загородного особняка под Берлином – холеным, импозантным мужчиной пятидесяти лет, с абсолютно ровным тоном смуглого лица, белоснежной, сделанной у лучших стоматологов, улыбкой и объемными мышцами за годы упорной работы над собой в тренажерном зале.

Наблюдая в окне, словно в аквариуме, где он не имел никакого права быть той самой золотой рыбкой, как молниеносно приближаются знакомые с детства пейзажи, мужчина со зловещей улыбкой, с маниакальностью выгибая пальцы, думал сейчас лишь об одном: пришло время всем вернуть долги и вправить глупцам мозги на место.

***

Гавайская желтая рубаха с нелепыми розовыми пальмами отдавала неведомой многими в этом скованном городе свободой.

Ткань струилась по крепким накаченным мышцам, под легким попутным ветром волнами покачиваясь на мощном теле.Широкая, почти голливудская улыбка, с которой чинно вышагивал по узкому коридору аэропорта высокий мужчина в возрасте заряжала своим непоколебимым выражением, оттягивая на себя внимание даже от стройной, молодой и неимоверной красавицы, что, нацепив наушники на голову, с презрительным видом следовала рядом, не упуская возможности саркастически ухмыльнуться при виде сальных, отпускаемых в большинстве своем темноволосыми мужчинами, взглядов при виде ее откровенного облика.

Со стороны это больше походило на шествие двух заморских королевских особ, каким-то случайным образом оказавшихся именно в это солнечный первоноябрьский день в спертом от разнородной вариации запахов душном стеклянном помещении – от тонкого женского многоголосия парфюмов до разъедающего вонючего мужского, образовавшего влажные пятна на рубашках.Мягкое, усеянное множеством черных отметин, покрытие прогибалось под весомой поступью мужчины и его дорогостоящей замшевой кожей мокасин, надетых на голую ногу.

Среди всех снующих вокруг в направленных потоках людей эти голые щиколотки, вызывающе торчащие из-под узких коротких брюк, сшитых по последнему слову моды, как намеренные провокаторы соблюдаемых в этой стране порядков, приковывали взгляды как мужчин, так и женщин.

Все вокруг этих царственных особей кричало о статусе, власти и независимости.

Ловко свернув, для такого объемного тела, в один из поворотов, мужчина ухватил дочь под локоть и, ничуть не смущаясь, своей фамильярности при виде тут же впившихся в них взглядов из толпы, острым взором нащупал черную табличку с изображением дамы в шляпе, семимильными шагами направился в ее сторону, не обращая внимания на закатившиеся к потолку глаза своей спутницы.

Оставив позади две отделанных красной плиткой колонны, мужчина, чьи руки были абсолютно освобождены от любого портфеля, с особой упорством втолкнул девушку в ударившую его руку дверь женского туалета, и последовал следом за ней.

- ПАПА!

Оказавшись внутри белого, пахнувшего нечистотами и несвоевременной уборкой белого кафельного помещения с жужжавшими от недавнего использования сушилками для рук, Лили с вызовом уставилась на отца, даже не потрудившись снять с ушей наушники.

Вряд ли ее вообще интересовало его мнение, а слова, вылетающие из ее тонких, но насыщенно алых от природы губ, были лишь привычными игровыми взаимодействиями между этими двумя напыщенными особами.Девушка с размаху выдернула свой локоть из будто свинцовой хватки пальцев отца и остервенело взмахнула руками, выражая в воздух все свое недовольство.

- Сейчас же снимай эту тряпку с тела, дочурка! – рявкнул мужчина, сопровождая свой посыл не менее звериным оскалом.

- Иначе что?!

- Не будет иначе, милая Лили, - чванливо хохотнул мужчина. Он щелкнул пальцами перед ее носом, и прямо указал на дверь одной из кабинок. – Запру пока тебя здесь, а сам выберу для тебя хиджаб, куколка моя. И в нем ты проходишь всю оставшуюся жизнь.

- ПАПА!

- Я отец уже двадцать два года, куколка. И ты меня знаешь.

Она, действительно, его знала. И даже тон его голоса, не предвещающего сейчас ничего хорошего, кроме как на самом деле оказаться запертой в одной из кабинок, в ожидании наказания, в чем сомнений о его наступлении у нее не было вовсе.

Мужчина скрестил руки на груди, приторно с издевкой улыбаясь дочери и кивком головы указал на одну из кабинок, для пущей уверенности в своих намерениях, демонстративно цокнув в холодное, освещенное яркими люминесцентными лампами, пространство.

Девушка снова закатила глаза, теперь уже пряча их в кафельном полу, на котором виднелись огромное количество размытых пятен, требующих уборки. Поправив на плечах, рюкзак от Louis Vuitton, с выражением неприязни, не говоря ни слова, а лишь стискивая от неудовольствия зубы и кулаки, она направилась в сторону одной из кабинок, в душе желая, чтобы этот заносчивый исполин сгинул куда-нибудь подальше. Желательно в свое жутковатое каменное поместье под Берлином. А ее вернул в уютную квартирку в центре города, с видом на Университет, где царила атмосфера ее личной независимости и немного тяжелого рока, который она привыкла на ежедневной основе слушать в своей голове.

Дверь позади мужчины широко распахнулась, мгновенно врезаясь в его широкую спину, и мужчина подпрыгнул на месте, во всей красе выражая свои тут же поднявшиеся исконно османские инстинкты – взрываясь рыком и ругательством как залпом фейерверка.

- Какого дьявола, ханым?!  - взревел он, потирая ушибленную лопатку.

Он резко развернулся в сторону опешившей покрытой женщине, вперяя почти черные глаза в ее лицо, и беспрекословно ожидая от нее ответов.

- Это...это же женская уборная, - недоуменно ответила изумленная женщина.

- Здесь уборка! – выпалил мужчина. – Вот, еще пятнадцать минут и сможете сделать свои дела в положенном месте.

Мужчина быстро схватил висящую на оборотной стороне желтую таблицу с указанием названного действия и пододвинул ее почти вплотную к глазам женщины – так, будто она имела очевидные проблемы со зрением.

Манера его повелительного голоса, казалось, настолько произвела на вошедшую невовремя женщину впечатление, что она как-то совершенно несмело несколько раз кивнула головой, отступая назад мелкими шагами, и выдавив из себя подобие понимающей улыбки, покинула дышащее конфликтом место.

- ЛИЛИ! – вновь громогласно проорал мужчина. – Неужели так сложно сдернуть эту чертову штору и надеть обычную футболку?! Где ты там?!

Дверь одной из кабинок со скрипом приоткрылась и, в какой-то нарочито издевательской манере, медленно, словно испытывая на вкус заканчивающееся терпение собственного отца, девушка явила себя ему на демонстрацию с глумливым блеском в глазах.

- Папа?

Хитрая загадочная ухмылка, застывшая в уголках губ молодой особы, ни дрогнула ни единым мельчайшим мускулом, подзадоривая отца. Ибо надетое на ней одеяние, что так желал изменить в ее жизни стоящий перед ней мужчина, высившийся в кафельном помещении словно грозный охранник, мало походило на закрытую от лишних взглядов территорию – топ цвета пышной розы, как влитой сел на объемах ее груди, подчеркивая ее идеальность, и плоский абсолютно открытый живот. Все же, она не зря носила титул главной красавицы страны последователей короля Вильгельма. И лишь эта злосчастная поездка в Стамбул, на родину ее такого властолюбивого предка, оторвала ее от возможности испытать свои силы в подобном соревновании в Евросоюзе.

Кажется, мужчине не впервые было наблюдать подобное поведение, ибо в следующую минуту, он, не выдав своего состояния ничем, кроме напряженных до упора больших берцовых мышц, разразился густым горячим смехом, всерьез забавляясь видом своего протестующего ребенка.

- Ты решила повоевать со мной, куколка?! Что ж, будь по-твоему. Сегодня же вечером, я приставлю к тебе Хамди-бея, без которого ты и шагу не ступишь по этому похотливому городу.

- Уверен, что я не сумею обвести его вокруг пальца, папа?  - выпуская в него вспышку наглости, воззрилась в мужчину Лили.

- Мне даже не стоит быть в этом уверенным, куколка. В первый же день, когда тебе откажут в обслуживании в каком-нибудь местном ресторанчике, в которых ты так любишь проводить свое свободное время, ты прибежишь ко мне с жалобами на заведение, моя милая Лили. Общественное осуждение в этой стране смертеподобно, помяни мое слово, и будет похуже любого штрафа. Это я тебе как сам господин судья говорю.

Покровительственный господин произнес последние слова с такой спесью и вкусом, будто только что открыл дочери секрет неимоверного успеха, осклабившись от собственного произношения.

Ничего в этом городе не менялось, впрочем, как и в менталитете.

Султанаты, туристически привлекательные, соседствовали с прогнившими фундаментами хибар, оседающими от использования морского песка вместо строительного.

Незыблемые традиции, приводящие других в трепет, если копнуть глубже, были сплошь изъедены самовольной интерпретацией, в пользу того, кто произносил их из своего рта.

И даже пол в этом пропахшем мочой туалете аэропорта в каких-то диких пятнах странного происхождения, въедался в глаза, стоило только распахнуть большую дверь, из-за которой бликовала септически белая поверхность каменного пола в лучах чистейшего стеклянного потолка.

Девушка, тем временем, фыркнув от показательной строптивости, тщательно обволокла свои руки пушистой мыльной пеной, действуя так показательно и так катастрофически лениво, что мужчина, в свойственной ему манере, вновь подхватил ее за плечо, не давая ей завершить начатое. И не вдаваясь в подробности ее протестующих движений, которые и вовсе выглядели словно маленький ребенок, хныкающий от бессилия, терзает мать своими маленькими кулачками в надежде на удовлетворение своих прихотей, потащил девушку прочь из уборной.

Буквально пролетев широкий, совсем изменившийся за время его отсутствия, зал прилета, где навстречу господину с двойным гражданством и девушке, с иностранным, в носу заволокло первыми кофейными атрибутами города-легенды, шагая так, как могли ступать только султан и его султанша, что абсолютно разные в своей конфессии люди расступались, давая им дорогу, они оба вылетели навстречу ослепившему их южному низкому солнцу, по инерции пролетев еще несколько шагов вперед.

Музыка города ударила сразу. Стамбул встречал его своим ядом.

Суматохой запахов из соли, табака и мужской взрывной энергии. Которая тут же окутала пару внешне зажиточных людей громкоголосыми вскриками с лживыми предложениями о дешевизне желтых машин, обещающих провезти их по всем местным достопримечательностям.

Бутафорскими зелеными аллеями, ведущими на ровную, без единой рытвины дорогу, по обочинам которой коротко выстриженные кусты азалий со стоном вдыхали столбы выхлопных газов творящегося беспредела.

Тонкой, слабой, сквозь удушливое щебетание надувшихся от избытка золота на своем теле пигалиц, мелодией турецкой песни рабочего в ярком-салатовом жилете, оттирающего плевки господ только что усевшихся вместе с чирикающими дамами в Rolls-rose.

Город гудел, как и двадцать лет назад, взрывая в ушах бомбы грязных и вшивых воспоминаний. Непрерывные споры эмоциональных низких голосов за право довезти богатеев вторили в его голове какому-то одеревеневшему от старости отголоску гортанного баритона знакомого водителя, уже спешащего навстречу высокопоставленным особам.Старик, все еще довольно здраво держащийся за этот мир, поравнялся с гордо возвышающимся над всеми снующими вокруг людьми господином, и приветливо склонил перед ним голову, в знак полного почтения, а может, и повиновения больше.

- Господин Чобан, добро пожаловать, - пролепетал мужчина, во все глаза рассматривая молодую красотку, стиснутую в руке отца. – Ваш багаж уже прибыл.

- Здравствуйте, Тогла бей. Я в курсе. Как поживаете?

Голос мужчины изменился в одночасье. Надменность уступила место уважению, не без властвования, но с определенной долей принятия возраста. И, возможно, общих воспоминаний. С коими он сейчас смотрел на абсолютно белесые волосы господина Толга, схватывающие мерцание зеркального фасада, образующего на волосках приторную радугу. Ту, по которой он пробежал с того момента, как покинул этот пропахший перегаром город.

-  Молитвами Аллаха, Беркер бей, молитвами Аллаха. Ваша машина припаркована рядом, стоит лишь пройти несколько метров.

- Вы думаете, я разучился ходить, Толга бей? – насмешливо спросил его Беркер Чобан. – Помнится, много лет назад, в Ваших разговорах не сквозило столько приторного лепета. Поэтому не старайтесь и сейчас. Мы-то уж с Вами точно знаем, что люди не меняются, так ведь, Толга бей?

Всесильный мужчина по-особенному въедливо посмотрел в голубые глаза уже совсем морщинистого от обилия солнца водителя, отмечая в них пелену, характерную при упоминаниях чего-то из прошлого, и одиноко поднял густую, тщательно уложенную бровь. Проницательность, доставшаяся ему вкупе с отменным острым умом, были его спутниками, умело скрывающимися под маской безразличия, а потому обескураживающими в зале суда принятыми решениями.Он наконец, выпустил из цепкого захвата тоненькую ручку своей дочери, одновременно с этим заслоняя ее от напустившегося на них промозглого ветра своим широким, необъятным по меркам старика, телом, и обратился к кивающему ему в ответ водителю:

- Проводите, Толга бей, Лили к машине, я подойду через пару минут.

- Как скажете, Беркер бей.

- Папа? – подняла на него впервые чистый и искренний взгляд Лили совместно с недоумением в ставших на стамбульском солнце почти стеклянных глазах.

- Иди, куколка, - поторопил ее мужчина, в чьем голосе вдруг послышались твердые ожесточенные ноты. – Или что, испугалась всех этих царящих вокруг тебя взглядов? Это тебе не Берлин, девочка. Обвинение в домогательствах будут рассматриваться долго и вряд ли пристально. Ты здесь – диковинка, а потому, будь добра, поспеши к автомобилю.

- Неужели не возьмешь мои дела на особое рассмотрение, а? – съязвила девушка.

- Моя протекция, детка, закончилась одновременно с тем, как ты напялила эти тряпки на свое тело. А теперь – марш в машину, иначе участи хиджаба тебе не миновать. Если ты еще не забыла, какого рода у тебя корни.

- С тобой забудешь, - проворчала девушка.

Она с иронией изобразила на своем чудесном, отдающим пылкой молодостью и живостью, лице самую желчную гримасу, на которую только была способна. И, утвердительно обозначив свое согласие на сопровождение господину Толга, последовала за ним, аккуратно обходя оставленные дикими, судя по размерам сероватых пятен, птицами испражнения, балансируя на исчерченном полосами дисков и резины бордюре.

Беркер бей задумчиво смотрел вслед своей дочери, теперь уже скидывая с себя привычный ему ироничный образ надменности, который впился в его внутренности вместе с профессией, взамен опустившейся на его лицо жесточайшей маске пренебрежения ко всему, что он наблюдал перед собой. Челюсти сомкнулись в изощренном оскале, являя городу сакральной проституции, настоящего зверя, готового взорвать приличным количеством динамита скрытый гедонизм великой Османской Империи.

Он ловко развернулся на своих бесшумных замшевых пятках, окидывая взглядом парковку такси, где между машинами туда-сюда сновал сорванец лет так семи, не больше, в каких-то грязных оборванных джинсах и до неприличия короткой куртке, не способной, казалось, спрятать его от опасного болезненного ветра, что сновал по всей территории аэропорта. Он заметил его сразу, как только вышел из стеклянной купели идиотического проявления меркантилизма своего народа, называемого аэропортом.

Мужчина двинулся в сторону мальчишки, на ходу роясь в карманах в поисках нужного ему предмета.

- Господин, купите каштаны!

Мерзкий писклявый голос, наравне со зловонием ворвавшегося вместе с порывом ему в нос прогорклого запаха, заставил его остановиться как вкопанного, врастая ледяным спокойствием в асфальт, чувствуя, как сдавило ему его жилистую шею.

Прямо перед ним подпрыгивал представитель местной мафии неумелых продажников, рассчитанных на глупых туристов, своим малым ростом не достигая и середины выдающихся грудков господина Чобана, и протягивал ему крафтовый кулек, от которого исходил самый мерзопакостный запах, какой он только знал в своей жизни.

- Пошел к черту со своими каштанами! – взревел Беркер бей, выкидывая руку в его сторону с такой силой, что мужчина, сделав испуганный шаг назад, оступился и полетел на землю. – Увижу здесь еще раз, натравлю на тебя шефа Стамбульской полиции! Пошел вон отсюда!

Ужас, застывший от безапелляционного вида и голоса огромного мужчины в глазах упавшего незадачливого торговца нисколько не остановил скалу, двигающуюся в направлении мальчонки, прятавшегося за багажником одного из автомобилей с черно-белыми шашечками на крышке.

Он одним широким шагом перемахнул через распластавшегося на ягодицах представителя турецкого народа, и в момент оказался возле нужного ему корпуса машины, с легкой, небрежной улыбкой, чрез которую царили явственно искренние ноты, поглядывая на сорванца, присевшего почти под машину.

- А ну-ка, вылезай, - скомандовал он.

Одной рукой он молниеносно грубо вцепился ребенку в плечо, останавливая его от дальнейшего побега, и тут же выпустил костлявое тело из зажима, проведя рукой по его прощупывающемуся позвоночнику.

- Бей эфенди? – осторожно выглядывая из-за желтого металла, тоненько и еле слышно спросил окончательно напуганный грозным видом мужчины мальчишка.

- Бей, бей. Можешь называть меня просто дядей Беркером, маленький господин, - со смехом сказал господин Чобан. – Вылезай, у меня к тебе дело.

Пацаненок крадучись выбрался из-за вытянутого багажника, оглядываясь по сторонам в поисках невидимой поддержки, но господа таксисты вокруг смотрели на него издевательски заносчивыми взглядами, сплевывая на асфальт желчные пятна, ухмыляясь желтушными зубами. А остальные пассажиры и их сопровождающие многозначительно проходили мимо, все озадаченные собственным положением, что никому и в голову не могло прийти – почему широкоплечему мужчине с явно толстым счетом на дебетовой карте вдруг пришло в голову обратиться к щуплому мальчику посреди оживленного человеческого движения.

Мальчишка был настолько худым и изможденным, что казался неоперившимся воробьем среди всей своры жадных таксистных чаек, смотрящих на их взаимодействие с налетом глубочайшего презрения к одному и оживленного интереса ко второму.

- Как тебя зовут, парень?

- Эмир, - немного подумав ответил тот, все еще опасливо косясь на Беркера взглядом двух пытливых карих глаз.

- Эмир?  - довольно хмыкнул мужчина, почесывая неглубокую щетину на подбородке. – Ну вот что, Эмир. Родители у тебя есть?

- Есть.

- Они где-то рядом? Может быть, работают в аэропорту, пока ты здесь ошиваешься?

- Мама. Мама работает здесь.

- И кем же?

- Да..., - замялся мальчишка.

Но детскую потребность в защите пересилить он был не в силах, а потому в эту минуту послал огни своих глаз в сторону одного из столбов такси, где, прислонившись к металлической опоре как к шесту с явным недвусмысленным подтекстом, стояла красочно разодетая женщина, с сигаретой в зубах. Желтизна ее плохо прокрашенных волос бросалась в глаза даже на расстоянии, как и развязанный, очевидно, язык, которым она сейчас щедро делилась с одним из представителем службы доставки, заливисто смеясь таким грубым голосом, которому мог позавидовать сам Махмуд Чобан, если бы он до сих пор мог увидеть сына в теперь уже с достойным состоянием и взорваться от непременной алчной радости кучи золотых в кармане фамильного рода.

Но Махмуд Чобан теперь переворачивался в могиле, при каждом ядовитом упоминании в мыслях собственного сына, а женщина тем временем продолжала околдовывать одного из возможных претендентов чарами увядающей красоты.

Все в этом оплоте города хамелеона царило прежним цинизмом.

- Мда.., - усмехнулся, проследив за взглядом ребенка, Беркер. – Вот это мама, так мама. Послушай, Эмир. Сейчас я тебе дам две карточки. Одну из них – ты отдашь своей матери, и скажешь ей, что, если ей нужна будет нормальная работа – она может смело позвонить по номеру, указанному на ней. Вторую – ты оставишь себе. Спрячешь так, чтобы ни мать, ни любой другой человек не смог ее отыскать, уловил?

Мальчик отчаянно кивнул, внимая каждому слову большого господина, уже явно потерявшись в его длинных словах, но, тем не менее, продолжая стоять, все еще спрятавшись за красный угол фар, и ожидая продолжения.

- И, если тебе вдруг понадобиться МОЯ помощь, Эмир, ты достанешь эту карточку и сумеешь найти способ меня разыскать, договорились? – продолжил мужчина.

- Да, бей эфенди.

Мальчик пролепетал это так боязливо и вряд ли что-либо вообще понял. Но, тем не менее, статный, уверенный в своих действиях мужчина протянул ему то, что не так давно нашел в кармане своих легких брюк, вызывающих у местных женщин у кого ахи от вычурности обтянутых тканью мощных ног, а у кого и реальные вздохи от желания. Две белые визитки, с напечатанным именем и его фамилией и номером телефона легли на протянутую ладонь мальчика одновременно с огромной ладонью, напоминающей медвежью лапу, прикрывая от навязчивого ветра бумажное изделие.

- Вот. Сделай так, как мы договорились, Эмир, - и увидев кивок мальчика в ответ, Беркер, не без тени сарказма, добавил: - До скорой встречи, господин Эмир.

То, что встреча окажется скорой, он ни капли не сомневался.А пока – окатив с ног до головы приценивающимся взглядом нерадивую мамашу, потрепал мальчонку по вихрастой черной голове, прицокивая в выведенной котировке стоимости его матери и снижая баллы за отсутствие форм лесного ореха в ее филейной части.

На сегодняшний вечер ему нужна была лучшая, а не посредственность.

Развернувшись в сторону своего автомобиля, он еще раз глубокомысленно окинул ребенка взглядом, неодобрительно отмечая его осунувшееся личико, и, по-хозяйски, ступая по изгаженному отвратительными птицами асфальту двинулся к автомобилю представительского класса. Когда-то ему недоступного.

Продавец гнилого, излюбленного туристами, угощения все еще сидел, только теперь уже на металлическом скате возле огромных стеклянных стекол фасада, обиженно прижимая к груди бумажный сверток.

Беркер остановился возле явного мерзавца, представляя на его месте МЕХМЕДА БЕЯ с той самой пристани, и мысленно прокручивая в голове неминуемую казнь по меньшей мере тележки с ее до блеска натертыми спицами на дисках.

- Дай-ка мне, - цинично сказал он, вырывая сверток из лап вжавшегося в фундамент торговца. – За бесплатно. Надеюсь, возражений нет?

Мужчина мотнул головой так рьяно, что остатки его волос, пришедшие в движение от накатившего страха, затряслись сами собой.

- Ну вот и отлично, - нагло рассмеялся господин Чобан.

Он одной рукой вскрыл не дающую покоя упаковку, едва не стошнив от пудового отвратительного запаха. А затем швырнул всю горсть лежащих внутри каштанов на асфальт, погрязший весь в птичьем дерьме. Маленькие коричневые шарики с обожжёнными боками взметнулись в воздух как ЭКГ-линия, выплескивающая аритмичные всплески, поглядывая на всех своими желтыми зрачками. И с треском покатились по выбоинам, спеша прямо под колеса желтых символов Византия, пережившего метаморфозу идентичности в равной степени с исполином, выкинувшим фееричный трюк.

Мужчина проследил глазами, как несколько штук обугленных шариков остановились по ходу его движения, злобно сощурив глаза. Дождавшись, пока они окончательно остановятся у него на пути, он занес ногу над горсткой коричневых маркеров города человеческой гордыни и, с нескрываемым экстазом, со всего размаху опустил подошву своих дорогостоящих мокасин на каштаны, чувствуя невероятную, дичайшую эйфорию от раскалывающихся под собой ненавистных шариков. Раскол скорлупы под ним был похож на звук лопнувших капилляров в бетонном организме мегаполиса.

Врата города Эпох развергнулись между прошлым и будущим, как текущие воды Босфора между Азией и Европой.

Здесь, среди руин византийских цистерн и небоскребов Левента, он собирался отдать дань вавилонской традиции – смешать святое и грешное, вечное и сиюминутное, создавая вкус не только для своей прежней жизни, но и алхимию городской сакральности.Мужчина с особым пристрастием вдавил растрескавшиеся кожурки в грязный от воспоминаний город и двинулся в сторону пристально наблюдавшей за ним из окна Cadillac дочери, отмеряя каждый свой шаг самодовольным хохотом.__________________

Стамбул. 20:30 по местному времениVodafone Arena

- Уооооууууу, есть!! Вот это атака с задней линии, ты видел, пап?!

Метехан подскочил со своего места с финальным свистком после третьей партии поединка между Галатасарай и Фенербахче, знаменующий очередной перерыв для болельщиков перед оставшимися двумя раундами. И в совершенной эйфории развернулся к отцу, встречая его теплый озорной взгляд. Он протянул руку Омеру и, захватив его ладонь своей крепкой пятерней, подтянул отца до своего уровня, от души хлопнув по плечу.

- Конечно, видел, Метехан, но пока бой практически на равных, согласись?

Профессор, посмеиваясь, последовал за сыном в утягивающую их обоих толпу к ступеням, ведущим из арены в недры стадиона, гудящего криками, спортивным азартом противоборствующих болельщиков и пестрым калейдоскопом разнокалиберной публики: от возрастных спортсменов до совершенно юных любителей волейбола. Пожалуй, сегодняшняя совместная вылазка на матч женских команд, нарисовавшаяся совершенно спонтанно, была лучшим вариантом примирения после их последней ссоры и холода, проявившегося в отношениях.

И Метехан был этому очень рад. В какой-то момент он понял, что перегнул в отношениях с отцом палку.

Обвинить его в смерти матери было сродни паническому крику ребенка, все еще периодически просыпающегося в нем в моменты уязвимости. Коим стал день его возвращения в Стамбул после пяти долгих и непростых лет - продолжительного лечения, адаптации в другом городе и обретения новых опор в чужой среде. Тогда, увидев на родной территории, как ему в моменте показалось, необратимые изменения в виде присутствия женщины отца, чей выбор Метехан не сильно понимал, ярость вышла на передний план. По прошествии дней стало немного легче, а затем и вовсе ему на ум все чаще стали приходить тревожные мысли о том, что с отцом что-то происходит. И новое переживание за него завладело Метеханом сильнее, чем испытанное возмущение от присутствия в их фамильном жилище Геркем Эрдем.

Наблюдая за тем, как отец пропадает за собственным компьютером в напряженной позе, а затем сопоставляя пестрящие заголовками местные новости о вопиющем убийстве в башне Долмабахче, Метехан уже начал осознавать, что причина, приведшая их обоих в Стамбул спустя столько времени, совершенно точно имеет связь с прошлым. Только вот какую - ему только еще предстояло выяснить.

Сегодня он впервые почувствовал связь с отцом прежней - такой, что была у них в Берлине все последние годы, когда они жили спокойной размеренной жизнью, наполненной совершенно обычными занятиями. Например, совместными прогулками. Или излюбленными всеми товарищами Метехана лекциями его отца в неформальной обстановке, когда тот от чистого сердца просто так делился знаниями, передавая опыт. Или регулярными походами на разного рода спортивные соревнования. Как сейчас.

- Надо сказать, нам повезло, что у Зейнеп оказались лишние билеты, что скажешь, пап? Я не ожидал такой прыти от женских команд, - произнес он, пробиваясь сквозь толпу к стойке «Galatasaray vs Fener».

Воздух холла гудел, как гигантский улей, наполненный ароматом попкорна, бургеров и корицы. В то время, как гигантские экраны, транслирующие повторы лучших моментов матча, сейчас зависли на замедленной съемке атаки Гизем Оздемир, что вызвало волну «ооох!» у столпившихся болельщиков у бара.

- Да, это неожиданно и приятно, - отозвался профессор. - Я рад, Метехан, что ты уже нашел приятелей и погрузился в учебный процесс.

- Это было несложно, пап, - хмыкнул юноша, самодовольно изгибая черную бровь на точеном в мужской симметрии лице. - Или ты ожидал, что я буду тушеваться и долго раскачиваться, вливаясь в новый коллектив?

Отец и сын проводили глазами стенд с VR-очками, где болельщики «примеряли» форму игроков. Оба иронично изогнули губы в симметричных улыбках, когда  девчонка лет десяти взвизгнула, отпрыгивая от виртуального блока в испуге от собственного изображения.

- Ну что ты, наоборот, - возразил Омер, - я приложил некоторые усилия к тому, чтобы ты чувствовал себя в университете, как дома...

- Оооо, Великий Профессор Унал! Даже и не знаю, радоваться этому или плакать, - хохотнул юноша.

- Что ты имеешь в виду?

- Точнее, кого, пап, - хитро улыбнулся он. - Конечно, твою верную госпожу Озгюр, которая в первый же день решила испытать меня на прочность.

- Испытать на прочность? Серьезно? Ты мне ничего об этом не говорил...

- Да я бы и не успел рассказать. Мы с тобой почти не общаемся с тех пор, как я приехал из Берлина.

Метехан беспечно пожал плечами, будто бы сказанное им нисколько его не заботило, и придержал отца за плечо, когда мимо промчалась ватага подростков с воздушными шарами в клубных цветах. Справа от них залпом смеха взорвались динамики, приковывая их взгляды к девушкам в костюмах волчиц и канареек, символов соперничающих команд: целая очередь выстроилась в ряд ради челленджа.

Метехан примкнул к группе желающих за 30 секунд собрать максимальное количество мячей в сетку. В какой-то степени его поведение было избеганием, но одновременно служило и мостом для налаживания отношений с отцом, которые, вероятно, невозможно было восстановить разговором. Омер устроился в очередь за ним, продолжая внимательно изучать сына, как это и было на протяжении всего вечера. Возникающие на лице Метехана сомнения и озадаченность сменялись увлеченностью, радостью и весельем. Но до конца почувствовать близость с сыном, как раньше, Омер в последнее время не мог.

Напускное равнодушие парня с тех пор, как возвращение домой разбередило еще не до конца затянувшиеся раны, было понятно профессору, и он решил пока дать сыну время. Все же Эртугрул Осман прав: Метехан, являясь сыном своего отца, обладал вспыльчивой натурой, полно ощущая палитру совершенно разных чувств - в особенности, вернувшись туда, где прожил свои лучшие и худшие дни. Поэтому отпустить сына адаптироваться самостоятельно и проявлять инициативу - к примеру, как с походом на матч - в этот гудящий котел страстей с запахом жареного теста и спортивным азартом, - показалось Омеру хорошей идеей.

Должно быть, это нужно было и ему самому - отвлечься от взрывоопасной смеси мыслей и чувств, захвативших его голову. Недавний бриф и умозаключения, к которым они с Кывылджим пришли относительно нового вектора поиска преступника, ее выступление перед СМИ с провоцирующим заявлением, его вынужденное сокрытие от госпожи прокурора информации о гравировке на кольце... все это периодами закипало внутри него, совсем не давая отдохнуть. 

Внезапный оглушительный свист вувузелов возле уха Омера Унала привел его в чувства, обрывая все мыслительные процессы. Профессор поморщился от обилия резких многочисленных раздражителей, и повернулся к Метехану, по-отечески опуская твердую ладонь ему на плечо, пока они толпились в очереди с многочисленными болельщиками.

- Так что ты мне начал говорить про госпожу Озгюр, сынок?

- Скажем так, она решила сразу обозначить, что легко мне на ее факультете, и в особенности - на ее предмете, не будет, вот что.

- Похоже на Хевес, - кивнул профессор с легкой улыбкой. - Она исключительно хороша не только в части экспертизы, но и в воспитательном ключе. Ты что-то натворил?

- Я вот тут подумал, пап, - усмехнулся Метехан, - а не натворил ли чего ты, а? Потому что ее допрос с пристрастием относительно реформы Совета Безопасности ООН походил больше на публичное развеивание мифа о том, что когда-то я смогу стать сносным юристом...

Подавив покашливание, профессор сомкнул брови, инстинктивно отводя взгляд и задерживая его огромном экране перед собой, пестрящим рекламными роликами спонсоров матча. А потом улыбнулся вымученной улыбкой таким непреднамеренно правдивым словам собственного сына.

- Я думаю, ты преувеличиваешь, Метехан. Но спуску ввиду нашей многолетней дружбы она тебе и вправду давать не будет, учти.

- Да я и не рассчитываю, - добродушно пожал парень плечами. - Просто неожиданный резвый старт с дополнительным заданием по реформам ООН и предупреждению конфликтов. А я планировал, как ты понимаешь, заняться вовсе не этим в первые недели на факультете, пап.

- И чем же ты планировал заняться?

- Есть кое-что, - прищурился в сторону отца Метехан. - Сейчас покажу.

Он свайпнул вверх блокировку экрана своего телефона, проваливаясь по ссылке, и приблизил экран к отцу. Красочный заголовок "Возвращение Цветочника: сколько еще будет жертв?" выглядел не менее внушительно, чем фотография под ним с изображением башни Долмабахче, где была найдена последняя жертва Зейнеп Аслан. Метехан сомкнул челюсти, скролля экран вниз в демонстрации разнокалиберных заголовков, остановившись на фотографии женщины, дающей интервью возле Дворца Правосудия.

«Прокурор Кывылджим Арслан: убийца загнан в ловушку», - гласила очередная новость, в то время как прямой взгляд карих глаз женщины буквально транслировал любому читателю прессы не иначе как торжество правосудия. 

Омер моргнул, замерев на секунду. После чего с усилием отвел взгляд от госпожи прокурора, которая своим огнем прожигала даже через плотность экрана, творя что-то невообразимое с его сердечным ритмом. Омер отодвинул ворот своей синей водолазки, выпуская горячность наружу, отмечая про себя, что и эта реакция тела уже тоже стала совершенно привычной, стоило ему только невзначай увидеть или подумать об этой женщине. И сосредоточил взгляд на своем сыне, который с вызовом и открытым вопросом стоял сейчас перед ним в позе, являющей явно принятое решение.

- Что это значит, Метехан?

- Это я у тебя хотел спросить, папа. Все эти годы мы считали, что убийца..., - парень запнулся, плотно смыкая тонкие губы, и на лице его застыло решительное злое выражение, - что убийца найден. Теперь это, оказывается, не так. И я узнаю об этом из заголовков местных новостей. Но это ничего, - резюмировал он, поведя плечами, как и всегда, когда старался состроить безразличный вид. - Меня интересует другое. Я... хочу в этом участвовать.

- В чем участвовать?

- В расследовании.

Метехан нажал на кнопку, погашая экран телефона, и ловким движением отправил его в карман джинс, встречая тревожный взгляд собственного отца своим решительным. Гул стадиона вокруг в этот момент будто отдалился от этих двоих, создавая звуковой вакуум. 

- Сынок, послушай, - начал Омер, придвигаясь ближе к сыну, в то время как его рука легла на плечо Метехана. - Это исключено. Дело принимает неожиданный оборот, поэтому...

- Поэтому на нашем факультете уже сформировалась группа активистов, которые жаждут приложить к этому руку и помочь следствию, - с жаром подхватил юноша. - К тому же, мне прекрасно известно, что именно ты пообещал им посвящение в детали дела, пап.

- Метехан...

- Что Метехан? Неужели и ты сомневаешься во мне, как госпожа Озгюр, которая устроила прогон по программе первого семестра, папа? Уж наверное я не хуже любого другого студента смогу принести пользу делу, не так ли?

Строгий тон сына в этот момент лег какой-то неизбежностью на плечи профессора. Лучше всех на этой земле он понимал сейчас его рвение, однако был последним человеком, который мог бы подвергнуть Метехана риску. Только вот что он, как отец, мог предпринять, когда сейчас перед ним стоял совершенно самостоятельный молодой мужчина?

Брови Омера сдвинулись в озабоченности, однако он не мог сдержать улыбку, которая тотчас же собрала радугу морщинок вокруг его глаз. Как не мог не испытать гордость за сына, который рвался на амбразуру подобно герою в стремлении проявить себя. Как не мог и уберечь его от ошибок, которые ждут в реализации этого стремления.

- Сынок, конечно, я не сомневаюсь в тебе, - тепло, но твердо отозвался Омер. - И, если бы была действительно такая возможность, я бы привлек тебя к этому делу. Но тот факт, что дело Цветочника имеет к нам непосредственное отношение... я переживаю за тебя, Метехан.

Буквально вой серых и черных волчиц - девушек команды поддержки Фенербахче - пронесся рокотом по вестибюлю, запуская кричалки, которые тут же поддержали особо яростные проходящие мимо фанаты клуба. После чего внушительная компания в атрибутике, веселившая Метехана своим внешним видом и задорным поведением, двинулась вглубь холла, открывая обзор ко входу на трибуну. Глаза юноши задержались на группе людей впереди, и он, слегка прищурившись, повел бровью, кидая беглый взгляд на свой телефон, который достал из кармана, чтобы удостовериться в том, не обознался ли. После чего, слегка усмехнувшись, перевел взгляд на своего отца, от которого вовсе не ждал единодушия в таком непростом для их семьи вопросе, который все же решил поднять этим вечером.

- Я тоже переживаю за тебя, пап. И тем не менее, ты продолжаешь делать то, что делаешь. Расследовать. Подвергать опасности себя. Нас. Снова. В любом случае, - заключил Метехан, - мне не нужно твое разрешение, я просто ставлю тебя в известность, что я в деле.

- Неужели? - с недоверием всматривался в сына профессор.

- Раз твоя начальница - прокурор Арслан, - многозначительно произнес Метехан, картинно разводя руки в стороны, - обладает таким даром убеждения, что запросто выдернула тебя из Берлина два месяца назад... значит, сначала я договорюсь с ней о своем участии в рабочей группе. Может быть, она не такая и стерва, как говорит о ней Геркем, что скажешь?

- Метехан, что за вздор? - нахмурился Омер и посмотрел на сына с ощутимой долей раздражения. - Конечно, она исключительно грамотный прокурор, но, что касается рабочей группы, ты грубишь. Такого не будет.

- Ну Ниляй же каким-то образом в эту рабочую группу попала, пап, - хохотнул Метехан. - Ниляяя-аай! Это действительно эпично. Она мне рассказала о своем первом визите в морг. Нет, не смотри на меня так, я совсем ей не завидую...

Задорный смех Метехана в этот момент заставил и профессора усмехнуться от одного лишь воспоминания изумления на лице своей племянницы, когда она получила первое партийное задание от госпожи прокурора.

- Но раз ты считаешь, что мне не удастся договориться с твоей начальницей..., - продолжал парировать Метехан, многозначительно подмигнув отцу, и устремил взор вперед сквозь его спину, прицельно прищуриваясь, - может быть, мы прямо сейчас это и проверим?

- Сын... ты это сейчас о чем?

- Я о том, пап, что с легкостью смогу найти общий язык с человеком, который является фанатом игры в волейбол, - с улыбкой произнес Метехан, указывая подбородком в пространство перед собой. - Разве воооон там, чуть поодаль, не твоя многоуважаемая госпожа Арслан?

Сосредоточенность в глазах профессора, которую он до этого всецело направлял на сына, плавно и неумолимо рассеялась в воздухе под действием последних слов, сменившись недоумением. Придерживаясь траектории взгляда Метехана, Омер Унал повернулся вокруг своей оси на 180 градусов, ожидая увидеть причину ошибочно брошенной его сыном фразы. Ибо присутствие госпожи прокурора в подобном месте было настолько же неуместно, насколько позволение его сыну участвовать в рабочей группе по расследованию дела Цветочника.

За гранью фантастики. Невозможно. Немыслимо.

Однако в следующий миг он врос в пол своими стильными лоферами в цвет неизменной кашемировой водолазки, в то время как тело бросило в персональное пекло от узнаваемых черт Кывылджим Арслан прямо перед ним.

Мало того, что пережитая с ней недавняя езда стала уже привычным ночным кошмаром профессора, после которого он просыпался со сбитым дыханием от ощущения вкуса госпожи прокурора на своих губах. Так еще и жизнь неотвратимо издевалась над ним, создавая ситуации, которые все сильнее затягивали его в пучину собственной одержимости.

Одержимости, которой суждено было только усугубиться.

Потому что картина, представшая перед ним, тут же подкинула температурную отметку его тела на несколько пунктов вверх. Лицо окаменело, приобретая маниакальный оскал, а кулаки мгновенно сжались по швам с такой силой, что на массивных мускулах под тканью вздулись вены от напряжения.

Женщина, еще несколько дней назад захватившая его разум своей умопомрачительной гонкой в вишневом Ситроене, в этот самый момент с неимоверной старательностью и заботой проходилась салфеткой по груди Главного прокурора. Который, в свою очередь, с удовлетворением глядя на нее сверху вниз, придерживал ее за плечи, обмениваясь какими-то смешливыми репликами.

Это, что ли, такая шутка?

Если и существовала параллельная Вселенная, в которой Омер Унал пал жертвой собственных чувств и умозаключений, полностью попрощавшись с амплуа всезнайки, читающего других людей в пол щелчка, - то увиденное было ее воплощением. Напряженные челюсти мужчины, до боли в зубах сомкнутые друг с другом, остервенело хрустнули под давлением слабо сдерживаемого негодования. А ревностный зверь, пробудившийся за секунды, готовый теперь порвать в клочья весь стадион, двинулся вперед в теле профессора, преодолевая незначительные метры до своей добычи, напрочь игнорируя Метехана, маячащего позади.

***

- Смотри, - с игривой улыбкой произнесла Чимен, кивая в сторону своего отца и Кывылджим Арслан, которые спускались по лестнице с VIP-трибуны болельщиков. - Кажется, они неплохо ладят между собой.

Доа кивнула подруге в задумчивости, которая накатила на нее после очередного великолепного сета в исполнении любимой команды. Изо всех сил она старалась ухватить за хвост мысль, которая еще не успела оформиться в нечто конкретное. Однако, не давала покоя. Особенно, когда она ловила своим проницательным взглядом жесты Аяза Шахина в адрес собственной матери. Вот как сейчас, когда он, придерживая ее за спину, прокладывал путь их компании из ложи в главный вестибюль стадиона.

Не то чтобы в этих жестах было большее, чем забота коллеги о коллеге. И, вероятно, в иной раз она бы и вовсе пропустила это мимо своего цепкого внимания. Однако Доа хорошо знала свою мать. Которая, вопреки благоволящей обстановке и приятной компании, весь вечер не могла расслабиться. Напряжение проявлялось в ее позе, настороженном взгляде и сдержанной улыбке даже тогда, когда их компания погружалась в матч.

- Чимен, - тихо проговорила Доа, ступая на мраморную лестницу, покрытую ковровой дорожкой. - Я хотела у тебя спросить... помнишь, когда мы были в больнице, я тогда еще подвернула ногу?

- Конечно помню.

- Ты... ты мне тогда еще говорила про жену господина Аяза. Ее показывали по телевизору.

Доа закусила губу, опасливо косясь на подругу, чей беспечный вид в этот момент будто бы смахнуло дуновением ветра. Чимен нахмурила брови, задерживаясь на верхней ступени, и пропустила несколько человек вперед, направляя на Доа прямой взгляд.

- И? 

- Просто мы так и не поговорили после той ситуации, и я подумала... у твоего отца плохие отношения с женой, да?

Чимен взялась за позолоченные перила и в несколько быстрых шагов преодолела лестницу, ведущую к коридору с панорамными окнами. Скрестив руки на груди, она сосредоточила взгляд на бурлящем стадионе, вид на который отсюда открывался, как на ладони.

- Если бы существовало соревнование с наградой «сплетница года», ты бы заняла в нем первое место, Доа, - саркастически проговорила она, смеряя подругу уккоризненным взглядом.

- Почему сразу сплетница? - покачала Доа головой, беря Чимен под руку, после чего обе неспешно последовали по коридору через контрольный пункт безопасности. - Просто мне интересно узнать немного о твоей жизни, вот и все. Согласись, это же странно... что они живут по разным городам, - рассуждала Доа. - Мои родители, например, тоже много жили порознь, когда папа строил бизнес в Бодруме. Но вскоре они развелись, так что...

- Я не знаю, какие отношения у папы с госпожой Шахин, Доа, - отрезала Чимен. - Да и не хочу знать. В детстве... эта женщина меня никогда не любила. Считала меня и маму людьми... как будто бы второго сорта. Я не знаю, видимо, для нее это действительно так, отец же, будучи с ней в браке, просто сделал ребенка на стороне..., - заключила она. - Я бывала в их доме от силы несколько раз. А наши с ним встречи были вовсе не частыми, чтобы я еще и расспрашивала его о жене.

Чимен раздосадованно сжала свитер пальцами, прищуриваясь. В силу своей природной сдержанности и деликатности, она никогда не терзала вопросами об отце и его законной семье даже свою мать, а в детстве и вовсе испытывала некоторый стыд - то ли от факта своего происхождения, то ли от того, что по определению претендовала как будто бы на чужое. Холодность госпожи Шахин определяла расстановку сил, где каждый знал свое место.

Девушка усмехнулась своим смутным болезненным воспоминаниям: все было уже в прошлом. Ее мать - счастлива в новых отношениях, ее отец - стабилен в проявлениях, которые со временем стали ей практически понятны. И она даже уже ничего не ждала, научившись жить своей жизнью и своими интересами. Только лишь иногда что-то могло колко отозваться в груди: как, например, сейчас при внезапном случайном упоминании.

Она посмотрела на отца, который, находясь чуть поодаль в десятке метров, в этот момент помахал обеим девушкам, открывая массивную дверь в огромный вестибюль стадиона перед Кывылджим Арслан. На мгновение, пока они выходили наружу, прозрачный коридор наполнился гулом толпы, свистом и атмосферой вечного праздника. 

- Просто господин Аяз выглядит таким приветливым, заботливым..., - протянула Доа, провожая взглядом собственную мать, исчезающую в недрах стадиона. - И он... серьезный человек, не то, что мой отец.

- Когда это нужно ему, он может быть заботливым, - утвердительно кивнула Чимен. - Но когда это нужно, например, мне, как его дочери, или моей маме - всегда приоритет в пользу его семьи или рабочих задач, до которых нам, увы, не дотянуться. И не нужно на меня так смотреть, Доа! - усмехнулась она, слегка толкая подругу в плечо. -  Я знаю своего отца. Ему проще купить, чем уделить время. Он может быть хорошим, но это... временно. Только вот ребенку нужно другое, понимаешь?

- Понимаю, - хмыкнула Доа. - Уж я тебя понимаю так, как никто другой не понимает, подруга.

Обе девушки рассмеялись, покачивая головами, объединенные общей болью ребенка, недополучившего отцовской любви. - Я не знаю, Доа, - пожала плечами девушка. - Не знаю, зачем жить в разных городах, зачем брак, который не приносит счастья, зачем изменять постоянно, и какой смысл терпеть друг друга, - заключила она, являя собственным скептическим видом истинное отношение к сказанному. - Хотя нет, все очевидно - деньги. Они всегда - движущая сила. Надеюсь, я никогда в этом отношении не буду такой, как папа.

И она, молча взяв подругу за руку, покинула уединенный коридор VIP-зоны, растворяя их обеих в суматохе болельщиков матча, приправленной ароматом жареного попкорна, кофе и свежей выпечки. Пространство с гигантскими экранами, стендами с сувенирной продукцией, неоновыми вывесками и киосками с едой били в глаза, вызывая некоторую рябь, и Доа на какое-то время остановилась, увлекая Чимен в сторону, не желая оставлять диалог не законченным. Серьезный вид ее подруги, которая прятала в себе гораздо больше, чем показывала, вызвал внутри Доа беспокойство, вторящее странному ощущению, возникнувшему на уровне интуиции.

- Почему ты думаешь, что твой папа изменяет жене? - осторожно спросила она, во все глаза всматриваясь в Чимен.

- А ты думаешь, что моя мать у него была единственной на стороне?

Голос Чимен был одновременно настолько насмешливым и едким в этот момент, что Доа даже стало немного не по себе.

- Послушай... но ты же не можешь этого знать наверняка...

- Доа. Иногда мне кажется, что ты живешь в мире розовых единорогов, несмотря на то, что твоя мама - прокурор, - иронично изогнула губы Чимен. - Пойдем к нашим, папа зовет, - кивнула она вперед, направившись в гущу народа.

А Доа Арслан, последовавшая за подругой, судорожно кашлянула, возвращаясь мыслями к подслушанным однажды причитаниям бабушки в адрес ее матери, когда та позволила себе прийти в дом под утро в неподобающем виде. Что и, главное, кого Сонмез Арслан тогда имела в виду?

Мог ли быть Главный прокурор тем самым женатым мужчиной, с которым маму связывают любовные отношения? Который, по мнению госпожи Сонмез, способен нанести урон по репутации ее матери? Учитывая то, что жена Аяза Шахина являлась чиновником высшего ранга, слова ее бабушки не так уж далеки от истины.

Но самый главный вопрос, который не давал покоя Доа - неужели ее правильная во всех отношениях мать позволила себе роман с высокопоставленным коллегой, в то время как всю жизнь пела ей оды о женской независимости? И если это так, то... ради чего она позволила себе это сделать?

Догадки, посетившие ее голову этим вечером, проливали совершенно иной свет на сегодняшнее мероприятие, раскрашивая для девушки все диалоги и сцены в разноцветную палитру с подтекстом. Поэтому сейчас, стоя в дружной четверке с матерью, Чимен и Главным прокурором, она еле сдерживала ехидную улыбку от одной лишь вероятности подобного развития событий. Отец Чимен и ее мать. Начальник и подчиненная. Женатый мужчина и непогрешимая Кывылджим Арслан.

"Это стоит отдельного расследования и обдумывания", - решила Доа, поворачиваясь в сторону загадочного Аяза Шахина, который сегодня обеспечил ей восхитительное времяпрепровождение в наблюдении за игрой двух легендарных команд.

- Кому какие напитки принести? - в этот момент поинтересовался он, возвышаясь над троицей женщин в своем окружении по меньшей мере на голову.

- Я ничего не буду, спасибо, - поблагодарила Доа.

- Я тоже, - подхватила Чимен. - Давайте пока лучше сделаем селфи воооон там, если когда-нибудь, конечно, эта очередь рассосется.

В зоне для фото, куда указывала Чимен, в причудливых огромных костюмах расположились волк и канарейка, готовые принять в свои огромные объятия всех желающих болельщиков. Попеременно накидывая на публику атрибутику команд в виде шарфов и шляп, животные-символы Галатасарай и Фенербахче позировали для камер, одаривая самых юных болельщиков леденцами и памятными кубками.

- Идите тогда пока займите очередь, а мы с госпожой Арслан сходим ей за кофе, - произнес Аяз.

И, подхватив за локоть Кывылджим в свойственной ему безапелляционной манере, направился в сторону киоска, продающего тонизирующие напитки. Госпожа прокурор сомкнула веки в какой-то неизбежности и последовала за ним, выдавая свою усталость от сопротивления лишь уставшим голосом.

- Ничего не нужно было, Аяз...

- Не выпьешь даже зеленый чай? - усмехнулся он. - Прости, я чуть было не забыл про твой новый фетиш.

- Не смешно.

- Пойдем, пойдем. Ты до сих пор ничего не выпила и не съела, я переживаю за тебя, Кывылджим.

- Не стоит за меня переживать, - возразила она, вставая за ним в очередь. - Но никакого зеленого чая. Если ты настаиваешь, то я выпью латте. С корицей.

Главный прокурор утвердительно кивнул, смеряя ее подозрительным взглядом, и сделал заказ. Ему было не угнаться за мыслями и желаниями Кывылджим в точности также, как ей - за его мотивами. Однако сейчас он выбрал довольствоваться даже этим моментом, пусть между ними оставалось много нерешенного, невысказанного, утаенного обоими. Вряд ли Аяз когда-либо мог рассчитывать на совместный вечер с этой женщиной и их дочерьми. По крайней мере, ни он, ни она никогда бы не решились специально спланировать подобное.

Внезапный гул трибун и болельщиков холла заполонил пространство: повтор последнего броска замелькал на гигантском экране, приковывая взгляды толпы. Мощный удар в диагональном прыжке, мяч, врезавшийся в линию аута, и яростный жест капитана "Фенербахче", оспаривающего решение.

- Смотри, - Аяз сощурился, вглядываясь в замедленную съемку, где мяч вновь врезался в линию, подняв еле заметное облачко пыли. - Вот она - грань между гениальностью и ошибкой. Миллиметр решает все.

Кывылджим осторожно взглянула на него исподтишка, до сих пор чувствуя какую-то неловкость от происходящего. Все это было... неправильно. Его несдержанность в VIP-ложе, когда он с несвойственным ему запалом превратился в заядлого болельщика. Их единение с девочками в смаковании игровых моментов. Эта спонтанная близость, которая в их контексте была совершенно двусмысленной.

- Не думала, что ты такой знаток, - протянула она в задумчивости. - Это... несильно тебе подходит.

- Почему?

- Не знаю. Здесь ты как будто другой человек.

- Это плохо?

Самодовольное выражение застыло на лице Аяза, являя его наслаждение ситуацией. Прямо сейчас он ощущал себя мальчишкой, выделывающимся перед непокорной одноклассницей. Она была права. В этой стихии он был другим. Чувствовал себя другим. Воспринимал мир другим. Как если бы в его жизни прямо сейчас не существовало множество компромиссов с собой, совестью и обязательствами, как правило, перевешивающими чашу весов в пользу амбиций.

- У каждого есть другая сторона, Кывылджим. Здесь - мое прошлое... и иногда приятно туда возвращаться.

- Сколько еще будет длиться игра? - поинтересовалась она, опираясь спиной на стойку рядом с киоском.

- Еще две партии. Только не говори, что тебе скучно, в жизни не поверю в подобное, - усмехнулся Главный прокурор, сканируя ее глазами. - В какой-то момент мне показалось, что ты даже... втянулась в процесс.

Брови Кывылджим в удивлении изогнулись, когда она зацепилась взглядом за сменившуюся картинку на экране, а рука непроизвольно взметнулась вверх, указывая на Доа и Чимен, попавших в кадр. Обе позировали в объятиях огромного волка и канарейки - нелепое зрелище, которое невозможно было воспринимать без улыбки. Доа, заметив себя на большой LED-панели, стала размахивать синим шарфом, а ее обычно ироничное лицо засветилось азартом, в то время, как Чимен водрузила шарф на голову в виде тюрбана, изображая султана.

Прокурорская выдержка Кывылджим рассыпалась вместе с сорвавшимся смехом, который она разделила с Аязом Шахином.

- Да, втянулась, - с улыбкой кивнула она. - Честно говоря, я не ожидала, что будет интересно.

- Может, как-нибудь сходим вместе на матч, когда девчонки будут играть? Мне кажется, им будет приятно, - вдруг предложил Главный прокурор, переключая внимание с созерцания экрана на Кывылджим. - Особенно Доа, - добавил он, встречаясь с ней взглядом.

Кывылджим замерла, чувствуя, что предложение Аяза повисает между ними, как и множество других нерешенных рабочих и личных вопросов. Совместный поход на тренировку Доа и Чимен? Мысль казалась абсурдной. Даже несмотря на то, что сегодня, наблюдая за дочерью, которая во время матча с азартом спортивного комментатора что-то кричала в сторону игроков и судьи, она впервые увидела Доа настолько живой и искренней.

Нет, все слишком усложнялось и требовало от Кывылджим радикальных решений. И чем скорее, тем лучше. Она закусила губу, сжимая в руке тонкий ремешок сумки, и сосредоточила взгляд где-то далеко, избегая смотреть в сторону Главного прокурора. 

- Латте с корицей!! - рассек воздух голос продавца, вырывая Кывылджим и Аяза из давящего молчания.

Главный прокурор повернулся к прилавку и уже было протянул руку к порции готового кофе, как вдруг откуда-то сбоку цепкие женские пальцы сомкнулись на картонном стаканчике, забирая его прямо у него из-под носа. Он только и успел заметить белую львиную копну волос, которая намеревалась ретироваться прочь вместе с его напитком.

- Эммм... простите, - окликнул он девушку. - Но это мой латте с корицей.

Белая копна повернулась на звук, и цветущее женское лицо застыло перед ним с выражением неподдельного изумления.

- Простите?

- У вас в руках мой кофе.

- Как же ваш, если совершенно определенно это мой латте с корицей?

Главный прокурор наклонил голову набок в оценивающем выражении. Ушлая блондинка, судя по всему, решила состроить из себя дурочку, воспользовавшись суматохой в кишащем людьми пространстве.

- Ханым. Как видите, здесь очередь, - наставническим тоном произнес он, упирая руки в боки. - Поэтому будьте так добры, верните мне мой напиток.

Девушка лишь иронично покачала головой, окидывая Аяза Шахина насмешливым взглядом, после чего, намереваясь покинуть место стычки без дальнейших выяснений, сделала шаг вперед, кидая через плечо кому-то из своей компании комментарий в адрес грозного мужчины.

- Ну и зануда...

- Что вы сказали?

Его рука остановила блондинку, не давая ей исчезнуть с импровизированного поля боя. А она в свою очередь изогнула губы в снисходительной улыбке, сцепляя пальцы второй ладони вокруг стаканчика с горячей жидкостью.

- Что я сказала? Если бы вы, уважаемый бей, видели хоть кого-то помимо своей важной персоны, то непременно заметили бы, что я стояла в очереди до вас и заказала себе кофе, - заметила она, сладко улыбаясь. - Тем более, что латте с корицей - довольно странный выбор для... мужчины.

- Все верно. Это выбор не мужчины, а женщины.

Главный прокурор слегка отстранился, являя взору спесивой девушки Кывылджим, которая из-за спины с иронией наблюдала за тем, как он отстаивает права на ее кофе. Неужели это стоило того? Очевидно, отступить даже в таком мелком вопросе было невозможно для Аяза Шахина.

- Ну да. Господин такой внушительный, что не может не затмить своей персоной даже свою спутницу?

Откровенная издевка, прозвучавшая из уст блондинки, заставила Аяза сдвинуть черные брови в одну линию, однако он не успел ничего ответить, потому как внезапно девушка подошла к нему, решительно вкладывая в его руки картонный стакан. Черные прописные буквы на бирюзовом фоне складывались в имя из пяти букв.

«Латте для Дениз», - гласила надпись.

- Забираете у женщины последнее. Теперь довольны? - ухмыльнулась она и придвинулась к нему чуть ближе, встречаясь с ним глазами с открытой позе. - Кстати говоря. Если хотите произвести впечатление на даму, не нужно при ней спорить из-за трехсот миллилитров жидкости. Особенно с другой женщиной, - добавила она, слегка хлопнув Главного прокурора по плечу. - Иногда стоит просто быть джентльменом.

- Послушайте...

- Латте с корицей!! - вновь оглушил пространство голос продавца, и блондинка, развернувшись к киоску, приняла у него в точности такой же стакан, что теперь находился в руках Аяза Шахина.

- А вот и ваш кофе. Надеюсь, хотя бы его не отнимите?

Девушка улыбнулась, салютуя емкостью Кывылджим, стоящей поодаль, и поспешила раствориться в гуще толпы прежде, чем дать возможность что-либо ответить Главному прокурору. Белая копна исчезла, оставляя его наедине с глупым ощущением, будто его макнули по уши в собственную мелочность. Вероятно, так оно и было, учитывая выражение лица Кывылджим, которое он увидел, протягивая ей обжигающий пальцы стакан.

- Что? - с ощутимым раздражением спросил он.

- Браво добытчику, - саркастически заметила она, отпивая глоток напитка. - Как это было по-рыцарски. Бой за кофе. Победа над женщиной - достойно самого Главного прокурора.

Аяш Шахин смерил ее строгим взглядом, заправив руки в карманы.

- Я смотрю, эта ситуация тебя изрядно повеселила, - язвительно заметил он. - Хоть чем-то мне удалось тебе угодить этим вечером.

- Не льсти себе, это вовсе не твоя заслуга, - парировала Кывылджим. - Мне просто понравилось, как та девчонка поставила тебя на место.

- Пойдем к нашим. Не стоит уделять этому столько внимания.

Аяз повелительно прикоснулся к ее спине, направляя в гущу людного пространства. Его лицо в этот момент приняло отсутствующее выражение, как будто только что произошедший эпизод вовсе не разоблачил его заносчивый нрав. А Кывылджим иронично изогнула бровь, глядя на него сбоку: та же холодность, та же заносчивость, то же высокомерие. Даже при условии того, что сегодня она увидела его другим, эта спесь и превосходство, которые, судя по всему, в большей степени составляли его личность, рвались наружу.

Паря где-то вне текущего пространства своим мысленным потоком, Кывылджим слишком поздно заметила двух сорванцов, пересекающих игровой холл. Зацепив рукой тонкий ремешок ее сумки, мальчик лет десяти спровоцировал резкое инертное движение ее руки в сторону, в то время как сама госпожа прокурор оступилась от неожиданного противохода.

- Аххх...!

Рука Главного прокурора подхватила ее за локоть, останавливая падение, однако жидкость из стаканчика с кофе, столкнувшегося с препятствием, тотчас же выплеснулась на джемпер мужчины, обжигая через ткань. Пена от молочного напитка растеклась по его груди, оставив темные и светлые пятна, обдавая обоих душистым запахом корицы.

- Дьявол, Кывылджим! - ругнулся Аяз, поморщившись. - Горячо... какого черта они наливают кипяток в этот кофе?!

Обретя равновесие, госпожа прокурор скептически прошлась взглядом по фигуре Аяза, которая в миг лишилась былого лоска. Отчего вдруг ей снова стало смешно наблюдать, как он судорожно пытается избавиться от хлопьев пены ее латте?

- Я... не специально, ты же понимаешь.

- Само собой, - буркнул он.

- Идея с кофе с самого начала оказалась провальной, я тебя предупреждала,  - с усмешкой произнесла она.

-  Неужели?

Аяз смерил ее тяжелым взглядом, вовсе не разделяя этого веселья, и Кывылджим потянулась к своей сумке, доставая оттуда салфетки, которыми она сегодня уже безуспешно пыталась оттереть алый пигмент мороженого со своих белых кроссовок.

- Ладно, иди сюда, - произнесла она, проходясь по его груди белой тканью, которая как минимум была способна впитать остатки пены. - Этим ситуацию не спасешь, но все же...

Ее тонкие пальцы скользили по его джемперу, в то время как Главный прокурор непроизвольно так и продолжал поддерживать ее за локоть, теперь уже на довольно двусмысленной дистанции. Как если бы они действительно были парой, заботящейся друг о друге. Плотный взгляд Аяза сверху вниз был сосредоточен на Кывылджим и движениях ее рук, а лицо в процессе наблюдения сменило серьезность на ироничную улыбку.

- Или же наоборот идея с кофе оказалась как нельзя кстати, раз ты решила поухаживать за мной, - произнес он и буднично провел ладонью по ее волосам, заставляя ее гневно поднять на него глаза.

- Аяз, перестань.

Кывылджим вспыхнула, попытавшись освободить локоть из его ладони, но он продолжил ее удерживать в своих руках, буравя требовательным взглядом, будто стараясь разгадать что-то, что ему было недоступно.  Этот человек всегда так поступал. Грубо и без разрешения брал себе то, что ему не принадлежит. Странно, что раньше ей нравилось спорить с этим. Или же просто сейчас с глаз упала пелена, и она видела действительность более четко и без прикрас?

Прозрение, не иначе.

И всему виной - человек, который появился в ее жизни всего два месяца назад. Который сопровождал теперь везде, куда бы она ни шла, в ее собственной голове. Голос которого звучал под кожей, глаза которого она непроизвольно искала в толпе, к ямочкам на щеках которого неустанно желала прикоснуться, в заботе которого мечтала раствориться. Даже сейчас, хоть это и было совершенно невозможно, учитывая ее присутствие на стадионе в разгар поединка высшей волейбольной лиги в компании Главного прокурора и их дочерей.

Невозможно.

Именно эту реакцию выдало ее тело, замерев от звука из-за своей спины, в то время как ее ладони упирались в грудь Аяза Шахина, пока она завершала процесс с очищением его джемпера от следов кофе.

- Не знал, что вас с госпожой Арслан объединяет еще и общее хобби, прокурор, - раздался голос профессора, и она подняла свои огромные карие глаза на Аяза.

Смесь замешательства и удивления лишь на секунду отразилась на его строгом лице, сменившись холодностью и снисхождением, в то время как он смотрел сквозь Кывылджим прямо перед собой на Омера Унала.

***

Сердце отчаянно забилось, откликаясь трепетом на голос, который, вопреки ее яростному желанию внутри, сейчас ввел в ступор реальностью своего присутствия. Медленно сжав салфетку пальцами, Кывылджим развернулась на звук, вовсе не веря своим ушам, приняв услышанное за мираж. Как если бы это был сон - один из многих, что преследовали ее в последнее время с образом профессора.

И было бы гораздо легче принять это за галлюцинацию или паранойю, обвинив внутри себя этого мужчину, который непроизвольно подчинил себе ее волю, будоража постоянным нахождением рядом и... недоступностью. Чем наблюдать прямо сейчас его напряженное лицо в нескольких метрах, в то время как он переводил взгляд с нее на Аяза Шахина и обратно. Как будто бы уличил их двоих в чем-то постыдном.

Или же это в действительности являлось таковым?

Гул стадиона разразился новым залпом, выкрикивая свисты, кричалки болельщиков и полифонию торжественной музыки, которая была призвана объединить болельщиков в страстном азартном настрое на победу, к какой бы команде они ни принадлежали. Происходящее вокруг завертелось с неимоверной скоростью, мельтеша где-то поодаль от Кывылджим, которая отчаянно пыталась соотнести увиденную картинку с реальностью. Как такое могло произойти, и могло ли это произойти... случайно?

- Действительно, неожиданная встреча, господин Унал, - раздался голос Главного прокурора из-за ее спины. - Однако жизнь существует не только в рамках рабочих стен, не так ли?

Мужчины обменялись крепким рукопожатием, в то время как Кывылджим продолжала теребить в ладони салфетку, готовая провалиться сквозь землю. Жаркий воздух наполнил ее легкие до краев, и она испустила длинный выдох, отвернувшись в сторону, - от сюрреалистичности ситуации. «Мне определенно стоит бояться своих желаний», - подумала она с усмешкой и притупила взгляд вниз, фокусируясь на своей светлой обуви. Алое пятно на правом кроссовке, казалось, проявилось сейчас чуть ярче, когда ткань высохла. »Вероятно, это загрязнение уже вряд ли можно будет чем-то вывести», - пришла ей еще одна шальная мысль, и госпожа прокурор ощутила, как жар поднимается снизу вверх - от того самого пятна на ткани - по телу, поглощая остатки ее холодного разума.

Пожалуй, игнорировать - профессора, Главного прокурора и собственное моральное падение, сосредоточившись на чем-то внешнем, сейчас было единственно возможным для нее вариантом.

- Все верно. Мы с сыном считаем также, - отозвался Омер, оборачиваясь назад и жестом приглашая юношу подойти ближе. - Метехан, познакомься. Это Аяз Шахин, главный прокурор. И прокурор Кывылджим Арслан.

Метехан, показавшийся из-за его спины, смерил новоиспеченных коллег отца приветливым выражением на лице с налетом легкой иронии. Замешательство на лице женщины разнилось с тем образом, что до этого успел сформироваться у него в отношении начальницы отца, которая в новостных сводках являла исключительно строгий, сухой, жесткий нрав. Однако веселье, которое он ощутил от столь удачного для него совпадения, вышло теперь на передний план, в то время как он открыто протянул руку статному мужчине, поддерживающему за локоть женщину.

- Добрый день, приятно познакомиться, - произнес он. - Метехан Унал.

- Мне тоже приятно, - Главный прокурор изогнул бровь в анализе, скрадывая удивление, и тут же ответил на рукопожатие юноши.

- Я... очень приятно познакомиться, Метехан.

Кывылджим выдавила из себя улыбку, теперь во все глаза глядя на молодого человека, которому безумно заочно сочувствовала, учитывая его прошлое. Особенно теперь, когда ей открылись переживания Омера в последних взаимных откровениях на лестнице Дворца Правосудия. В тот день, когда она ощутила неведомую ей ранее близость с человеком в столь уязвимых проявлениях обоих.

- Я знаю вас, - нисколько не стесняясь, с лихим огоньком в глазах произнес Метехан, встречаясь с ней взглядом. - Видел ваши последние комментарии для прессы в рамках расследования дела «Цветочника». Мы как раз обсуждали это только что с отцом, - заключил он. - И я сказал, что, раз вы увлекаетесь спортом, в особенности игрой в волейбол, мы точно найдем с вами общий язык...

- Метехан. Не стоит так сразу смущать госпожу прокурора, - Омер одернул сына предупредительными грозными нотами в голосе, которые были различимы лишь ими двумя.

- А что я такого сказал, пап? Это же правда.

Только сейчас Кывылджим позволила себе посмотреть на профессора, чья фигура для нее становилась тем объемнее, чем старательнее она отводила взгляд. Его почти скульптурное лицо в этот момент выглядело жестким - совсем не таким, каким она привыкла его видеть, когда он обволакивал ее своей обезоруживающей теплой энергией. И почему-то сейчас она явственно ощутила, будто бы что-то важное вдруг оборвалось между ними.

Как будто это важное между ними в действительности существовало.

А в следующую секунду - слишком явно перед ее глазами возник образ другого Омера Унала. Того, кто вжимался в пассажирское сиденье ее автомобиля в оцепенении с бледным лицом. А она при этом ощущала себя по меньшей мере богиней Викторией, захватывающей не столько виражи автострады, раз за разом погружая ситроен в облака пыли и выхлопных газов на поворотах, сколько волю и разум мужчины рядом. Сердце предательски застучало в горле глухими ударами, и она вновь отвернулась, перемещая бегающий взгляд к яркому киоску с атрибутикой матча в нескольких метрах в ожидании, что все каким-то образом разрешится само собой.

- Так значит, вашим семейным хобби тоже является волейбол? - между тем поинтересовался Аяз. - Такими темпами мы скоро соберем целую команду в прокуратуре, не так ли, госпожа прокурор?

- Целую команду? - сухо отозвался Омер.

Его напряженные скулы и затравленный взгляд исподлобья, который он попеременно направлял на женщину и мужчину перед собой, вовсе не соответствовали формату увеселительного мероприятия, приправленного спортивным соперничеством. «Мы оба несвободны, Кывылджим», - вибрировала в мыслях профессора его собственная фраза, брошенная ей несколько дней назад, чтобы остановить непоправимое. Только вот почему-то теперь, видя перед собой воплощение этого самого «несвободны», его животные инстинкты снова постепенно завладевали телом и разумом, принуждая его сдерживать импульсы под маской равнодушия.

А на что он, собственно, рассчитывал?

Вряд ли Омер мог сам ответить себе на этот вопрос. Но уж точно не наблюдать госпожу прокурора в компании Аяза Шахина на общественном мероприятии. Без прокурорских защитных атрибутов в виде строгого костюма и каблуков. Настолько настоящей и чарующей, какой он узнал Кывылджим, вкушая ее в тесном салоне ситроена под действием обоюдного жгучего чувства. 

- Мамочка, мы уже замучились вас ждать, поэтому уступили очередь другим, - раздался сбоку звонкий женский голос. - Ой... господин Унал? И вы здесь?

Игривые Доа и Чимен, материализовавшиеся ответом на заданный вопрос профессора, тотчас обратили на себя внимание, внося перераспределение сил в сгустившееся облако недосказанности четверых. Брови Омера непроизвольно приподнялись в естественном отклике на дочь Кывылджим, которая с явным интересом блуждала удивленными глазами по всей компании в явном возбуждении.

- Добрый день, Доа, - улыбнулся он ямочками, захватывая взглядом стоящую с ней под руку яркую брюнетку с четкими чертами лица. - Да, и мы... здесь.

- Мамочка, кто бы мог подумать, правда? - воскликнула девушка. - А мы вовсе могли и не встретиться, если бы ты не согласилась пойти. Чимен, это все благодаря твоему отцу...

Доа просияла, подмигивая подруге, а оцепенение на лице Омера достигло крайней точки то ли от неожиданности, то ли от ревности, то ли от абсолютной потери контроля над происходящим.

Отцу.

Мгновенный стремительный взгляд профессооа в сравнении очевидно схожих черт молодой брюнетки и Аяза Шахина был подобен молнии. Если бы все они прямо сейчас находились в поле, то эта молния, вероятно, озарила бы ночное пространство на несколько километров по диаметру. Однако вместо темной равнины профессора сейчас окружал холл стадиона, его собственный ребенок, который ощутимо оживился с приходом красивых девушек, ненавистный всей душой в этот момент Главный прокурор, ухмыляющийся с чувством превосходства, и решившая свести его с ума женщина, чей избегающий робкий взгляд он безуспешно пытался поймать вопреки поднимающемуся внутри негодованию.

ЕЕ дочь и ЕГО дочь? В совместном походе на волейбольный матч? Вот так запросто и, судя по близости девушек, далеко не впервые?

- Об этой команде я и говорил, господин Унал.

Главный прокурор заботливо притянул к себе брюнетку, поправляя на ее шее шарф болельщицы Фенербахче.

- Чимен, это профессор Омер Унал, наш с госпожой Кывылджим... коллега, - выдержав паузу, продолжил он. - И его сын - Метехан.

В следующие несколько мгновений все смешалось перед Кывылджим в какую-то несуразную палитру красок, пока она наблюдала знакомство ее с Аязом дочерей и сына Омера Унала. Пожалуй, это было худшим решением - пойти на этот чертов матч. Определенно, так. Было бы гораздо лучше, если бы она просто пошла с Доа на прогулку, как они обычно и делали до этого.

Как так получилось, что ее стремление сделать дочери приятное обернулось какой-то патовой ситуацией, словно режиссер на небесах по мере течения времени добавлял все новые препятствия в кровожадном желании поиспытывать ее нервную систему?

Отвратительно громкий писк вувузелов, изданный проходящей рядом с ними группой болельщиков совсем рядом с ее ухом, заставил госпожу прокурора вздрогнуть, и она на мгновение прикрыла глаза, мечтая сейчас оказаться как можно дальше отсюда. Ощущение вокруг себя предельного давления было осязаемым. От пронизывающего взгляда профессора, от словоохотливости Доа, которая, напротив, была чересчур рада происходящему, от активности Аяза, который с нарочитым энтузиазмом вступил в диалог с молодежью.

Слишком быстро, слишком объемно, слишком все сразу.

Именно поэтому сейчас, цепляясь за настойчивую вибрацию своего телефона, госпожа прокурор перенаправила свое внимание на экран, загоревшийся вызовом от своего секретаря. Это было спасение - отвлечься на рабочий контекст, возникший, как никогда кстати, посреди не останавливающегося хаоса в хитросплетениях ее личных отношений. Испустив выдох облегчения, Кывылджим нажала на зеленый призывный кружок с трубкой, ответив на звонок.

- Слушаю, Лейла.

- Госпожа прокурор, я звоню сообщить, что направила вам на почту результаты по Туфану Сойкану с информацией, которую мне удалось собрать за последние два дня.

- Отлично.

Взволнованный голос девушки привел женщину прокурора в максимально собранное состояние. Бросив беглый взгляд на Аяза Шахина, поглощенного в этот момент их многочисленной компанией, она понизила голос, затребовав у Лейлы деталей.

- Что там? Говори.

- Сначала, как Вы и просили, я изучила факт наличия новостей в региональных и местных СМИ - ничего, - скороговоркой рапортовала Лейла. - После этого я сделала запрос в пограничную полицию главного управления безопасности на предмет записей о пересечении границы - ничего, - продолжила она, в то время как мысли и желание девушки угодить начальнице сильно опережали скоростные возможности ее речи. - Затем, как мы и обсуждали, используя идентификационный номер господина Сойкана в базе, через портал e-Devlet я получила результат... с красной пометкой, - она сделала паузу перед тем, как многозначительно продолжить. - ... регистрация данного лица прекращена в связи со смертью, госпожа Кывылджим.

Женщина прокурор судорожно закусила губу, замерев на месте. Человек, который не далее как два месяца назад признался ей в убийстве, сейчас оказался мертв. Она прикрыла глаза, в то время как ее ладонь остервенело сжала телефон побелевшей ладонью.

- Что-то еще? - хрипло уточнила она.

- Да, - отозвалась секретарь. - Чтобы подтвердить информацию, я на всякий случай... направила запрос в реестр актов гражданского состояния, госпожа прокурор.

- И?

- А здесь самое интересное, - с энтузиазмом продолжила Лейла, явно пребывая в возбуждении от результатов своего небольшого расследования. - В ответ мне пришло свидетельство о смерти, госпожа прокурор.

- Какая... причина смерти?! Какой датой?

-15 октября, госпожа прокурор. Причина смерти указана как «уголовный случай», а это значит...

-... что несмотря на секретность, морг подтвердил насильственный характер смерти, - заключила за нее Кывылджим.

Ее глаза метнулись к фигуре Главного прокурора, который, как ни в чем ни бывало, продолжал непринужденное общение. Почему? Почему он забрал у нее это дело? Почему сейчас все выглядело так, как она не хотела представлять ни при каких обстоятельствах? Нет, ее сомнения не могли оказаться правдой. Хоть бы это было не так, иначе...

В этот момент спектр ее восприимчивости сузился до звука голоса своего секретаря из телефонной трубки, а потому она не могла заметить на себе прицельный взгляд профессора, который по мере наблюдения за ней сменился с испытующего на встревоженный. Как не могла проконтролировать и реакцию своего тела, с которого сошел всякий цвет лишь от одного предположения, что Аяз сознательно проворачивал что-то за ее спиной.

Ее непосредственный руководитель. Человек, которому она до определенного момента доверяла, хоть и не всегда соглашалась. Тот, кто не мог быть замешан в чем-то противозаконном.

Или мог?

- Лейла! - тихо проговорила она в трубку, теперь уже радуясь непрекращающемуся со всех сторон шуму стадиона, бурлящего схваткой спортивных команд, на кону победы у которых стояло по меньшей мере несколько миллионов лир. - Мне срочно нужна информация о причине смерти. Нужно использовать мой доступ к базе данных JYPS...

- Это тоже уже сделано, госпожа прокурор. Результат также есть у вас на почте..., - начала было секретарь, однако Кывылджим ее перебила возгласом ликования.

- ЛЕЙЛА!!

- Да, госпожа прокурор?

- Напомни мне в этом месяце выписать тебе дополнительную премию..., - выдохнула она. - Я отключаюсь.

Сбросив звонок, госпожа прокурор быстро провалилась в рабочую почту, находя несколько писем от своего секретаря, и, наконец, открыла последнее. Учащенный сердечный ритм добавил румянца ее щекам, пока она просматривала содержимое, означающее для нее новый сложный уровень, который до этого она еще не проходила.

Тип запроса «Обнаруженные трупы» с фильтром по дате содержал неприглядную правду с записью: "15.10.2024. Туфан Сойкан. Личность подтверждена. Причина смерти: огнестрельное ранение".

Ее ладонь вновь похолодела, сжимая экран телефона, и липкая влага, образовавшаяся на пальцах, послужила смазкой для непослушного пластика, в один момент выскользнувшего из ее рук прямо в центр круга компании, по иронии судьбы собравшей вместе в этот вечер родителей и их детей. Надпись "огнестрельное ранение" будто специально увеличилась на мониторе, являя всем присутствующим содержимое письма Кывылджим, в то время как она с широко распахнутыми глазами наблюдала Аяза Шахина, склонившегося, чтобы поднять ее устройство.

- Все в порядке?

Доля замешательства скользнула по его лицу, в то время как Кывылджим судорожно вырвала из рук Главного прокурора трубку, гася экран с сообщением рабочей почты. На мгновение их глаза встретились - его удивленный и ее - панический, который она тут же погасила строгостью. Вокруг все оставалось неизменным - те же усмешки Доа, те же вопросы Метехана, то же молчаливое наблюдение Чимен.

- Кывылджим... что-то случилось? - донесся до нее голос Омера Унала.

Фигура профессора, приблизившаяся в этот момент к госпоже прокурору, свидетельствовала о том, что он снова мгновенно прочитал ее эмоции. Однако готовность прийти ей на помощь была сейчас совершенно неуместной и невидимой ею, пока она внутри себя анализировала новые факты.

- Все нормально, я отойду ненадолго, - коротко бросила она.

Ей нужно было пространство.

Поэтому далее, не говоря больше ни слова, она сделала несколько шагов в сторону, после чего покинула компанию, оставив вопрос Доа «мама, ты куда?» без ответа.

Внезапный уход госпожи прокурора повис в воздухе чуть заметным напряжением. В спину ее ощутимо ударили мужские взгляды, однако сейчас Кывылджим было все равно. Стремительно пробираясь сквозь толпу к массивному балкону с выходом на свежий воздух, она оставляла позади колонну за колонной, а вместе с ними и шум бушующего холла. Она остервенело бросила телефон в сумку, проходя мимо лестницы, после чего свернула направо - в свободное от потока людей пространство, где можно было собраться с мыслями. Ее ладони нашли прохладное железо перил и замкнулись вокруг него, выпуская напряжение.

Перед глазами до сих пор стояла надпись "огнестрельное ранение" напротив имени «Туфан Сойкан», и она шумно выдохнула, плотно сжимая губы в сосредоточении. С самого начала она чувствовала, что что-то с этим делом не так. Человек, застреливший Адлета  Кайя, сам спустя два месяца оказался убитым. "Мертвым ты больше ни о чем не расскажешь", - прошептала она себе под нос, сопоставляя данные в документе, присланном Лейлой. - "Потому что живые... спрятали твой голос под грифом "секретно".

Почему? Кому он помешал и что мог рассказать?

Сейчас ей срочно нужен был план. Поэтому она, вновь найдя телефон в недрах своей сумки, набрала сообщение со следующим распоряжением и, секунду помедлив, нажала на кнопку «отправить».

***

- Прежде всего, я бы хотел сказать тебе спасибо, Доа.

- Спасибо? За что?

- За то, что проявила смелость и спасла господина Картала, рассказав о его нахождении в районе Таксим. Это мужественный поступок.

Серьезность самого господина Унала, который вызывал у Доа, как минимум - интерес, и как максимум - восхищение вкупе с уважением, заставила ее притупить взгляд в истинном стеснении. Как и в случае с Джемалем Исламоглу, она испытывала явный стыд перед этим человеком, поскольку он явился свидетелем ее присутствия в квартире Фатиха при обыске. К тому же, после материнских рассказов о тонком интеллекте мужчины, приправленном сильно привлекательной внешностью, проницательным, но теплым взглядом, будто бы он знал о ней больше, чем она сама, девушка продолжала ощущать неловкость, а потому сейчас просто слегка улыбнулась уголками губ, ожидая его дальнейших слов.

Омер не спешил.

Несколько молчаливых мгновений он лишь рассматривал Доа Арслан, прикидывая в уме, как лучше подобраться к щекотливой теме, чтобы ее не смутить, и при этом обозначить то, что его крайне волновало. И что было самым важным - гораздо первостепеннее его бунтующего нутра от факта спонтанной встречи на стадионе с госпожой прокурором в компании Аяза Шахина.

Отведя Доа чуть поодаль от посторонних глаз, он был готов прояснить два важных вопроса, для чего более удачную возможность было сложно представить. Невзначай профессор оглянулся по сторонам и, убедившись в том, что Кывылджим нет поблизости, а он и ее дочь скрыты группой болельщиков, сгрудившихся у киоска с бургерами, слегка улыбнулся, давая девушке поддержку.

- Я хочу спросить тебя кое о чем важном, Доа, - наконец, произнес он. - Но мне нужно, чтобы ты ответила честно. Это очень важно. Это касается дела, которое мы с твоей мамой сейчас расследуем, - добавил Омер, и его лицо на секунду застыло в нерешительности.

Правильно ли он поступает? Имеет ли он право скрывать столь критичную информацию от Кывылджим, касающуюся ее дочери? Не лучше ли было с самого начала посвятить ее в не слишком приглядный секрет Доа, которая, очевидно, не хотела бы, чтобы кто-то мог ее связать с говорящей группой в социальной сети Фатиха Картала? Увы, ни он, ни кто-либо другой не смог бы дать верных ответов на эти вопросы, которые мучили его морально-этическую сторону вот уже несколько дней.

- Да, конечно... господин Унал. Что... чем я могу вам помочь?

Девушка во все глаза уставилась на профессора, ибо его голос, который прозвучал одновременно с заботой и четким сосредоточением, заставил ее внутренне собраться.

- Две убитые девушки, Гюнай и Зейнеп..., - начал Омер, - их кое-что объединяло. Об этом мне стало доподлинно известно после того, как произошла трагедия в Долмабахче.

Зрачки Доа от неожиданности расширились. Разговор об убийствах был одной из тем, которую она меньше всего ожидала сейчас обсуждать с Омером Уналом. Подспудное беспокойство от надвигающейся бури постепенно начало разливаться у нее под кожей, и она слегка сжала и разжала пальцы - жест контроля, который медленно, но верно покидал ее прямо здесь,  посередине холла огромного стадиона. 

- Я не хочу пугать тебя, Доа. Но я должен тебя предостеречь и дать защиту.

- Вы меня только что уже напугали своими словами, господин Омер, - онемевшими губами пробормотала она, не сводя с него внимающих глаз.

- Обе убитые девушки состояли в одной группе в социальной сети Meet.you, - настойчиво продолжал свою мысль Омер, возвышалась над ней. - И тебе об этом известно, не так ли?

Пышные ресницы Доа дрогнули от услышанного. Потому что свое присутствие в этой самой социальной сети она до сих пор скрывала даже от Чимен, ибо опасалась не то осуждения, не то нравоучений своей излишне правильной подруги. А уж о том, чтобы обсуждать настолько щекотливые темы с самим профессором Уналом... нет, это невозможно.

- Что... вы имеете в виду? - запротестовала она, в то время как ее голос окрасился в тревожные ноты. - Господин Омер, послушайте...

- Ты тоже состоишь в группе под названием "Невинные, но не глупые", Доа, - не дал ей продолжить профессор, мягко и настоятельно погасив сопротивление своим настойчивым продолжением. - Я нашел твой профиль, проанализировав каждый аккаунт каждой девушки, когда пытался сузить круг возможных будущих жертв.

- Но... как... нет! Господин Омер, что вы говорите?!!

Ее возмущение от ничем не подкрепленных, по ее глубокому убеждению, обвинений профессора, вспыхнуло в точности с такой же силой, как у ее матери, когда та отстаивала идеалы, в которые безоговорочно верила. Однако тут же было погашено одним лишь взглядом в экран телефона Омера Унала, который в подтверждение своих слов демонстрировал девушке издевательски милого розового зайчика, за изображением которого с некоторых пор она скрывала в Meet.you собственную личность.

Где-то рядом раскатился залп воинственной толпы: в точности, как гром, поражающий серое, готовое излить на землю свое скопившееся негодование небо. Однако вместо клубистых облаков, спорящих друг с другом в низких слоях атмосферы, гнев исходил от подростков в пестрых майках, которые готовы были порвать друг друга за последнюю банку колы, оставшуюся у продавца. Хрустнув под напором пальцев мальчишек, банка с газировкой лопнула, отправившись в путешествие по кафелю: сладкая коричневая лужица вкупе с разбрызгивающейся пеной окропляла пространство в нескольких метрах, отражая мельтешение людей, словно кривое зеркало.

Омер машинально отвел Доа от пятна, придерживая за плечо в жесте защиты, однако вряд ли он сейчас мог уберечь Доа Арслан от искажения собственного профиля, который так резко и неприязненно был обнажен им самим в столь обличительном утверждении.

- Никто не знает об этом. Кроме меня и Фатиха, Доа. О вашей с ним дружбе мне также известно, потому что я изучал все переписки Волкана в этой социальной сети, когда он попал под подозрения.

- О Аллах, этого не может быть! Мне конец... это конец.

Доа Арслан в паническом движении запустила ладони в волосы, после чего, словно ошпаренная, принялась ходить взад-вперед на ограниченном пространстве холла, казалось бы, и вовсе уже не обращая внимания на профессора. Омер ожидал чего-то подобного. Поэтому в этот момент лишь ждал, пока девушка придет в себя после вскрывшейся правды, потому что его целью было вовсе не вывести ее на чистую воду или образумить.

Несмотря на присутствие Доа в сомнительного формата группе, профессор, почему-то, не сомневался ни в ее порядочности, ни в выборе, который она способна была сделать в этой жизни. Была ли эта его уверенность следствием ее поступка, когда она раскрыла правду, предоставив Фатиху алиби, или же рассказов Фатиха в тюремной камере о той, которая вопреки всему пленила его чистотой и отсутствием корысти, или же убежденностью в том, что дочь самой госпожи прокурора является неосознанной копией собственной матери, Омер не брался анализировать, преследуя в своих действиях сейчас лишь одну ключевую для себя цель.

- Но... но как вы поняли? - с нотами упрека спросила девушка, наконец, остановившись напротив него, упирая руки в боки.

- Сейчас это неважно, Доа. Это останется между нами, как я и обещал, - твердо ответил Омер. - Но ты должна сдержать свое обещание и ответить мне честно, как мы договорились. Хорошо?

Изумрудные налившиеся слезами, но тут же их погасившие, глаза Доа Арслан в тревоге и безысходности посмотрели на господина Унала, который буквально сейчас решал ее судьбу, как минимум, на уровне ее взаимоотношений внутри семьи. Сделав глубокий вдох, выбирая довериться этому умному и, кажется, порядочному человеку, она не без усилия кивнула, буквально вверяя свою жизнь в его руки. По крайней мере, прямо сейчас ей именно так и казалось.

- ...хорошо. Я отвечу, как мы и договорились.

- Когда ты оказалась в этой группе..., - чуть ближе придвинулся к ней Омер, и его голос стал звучать тише, - или до этого момента - вступала ли ты в переписку в социальной сети Meet.you или еще где-либо с незнакомыми мужчинами? Насколько мне удалось проанализировать участниц группы "Невинные, но не глупые", цель каждой второй девушки в ней была - знакомство с определенного рода... покровителем или статусным человеком, - продолжил он, аккуратно подбирая слова. - По крайней мере, об этом намерении кричали профили как Зейнеп, так и Гюнай.

- О Аллах, что вы хотите сказать? - задохнулась Доа. - Нет, я не... господин Омер?! Мне конец, моя мама...

Швабра уборщика, подоспевшего в этот момент убрать образовавшуюся на полу липкую коричневую лужу от газировки, прервала тираду самобичевания девушки, в то время как профессор Унал мягко коснулся ее спины, уводя чуть далее от очистительных работ. Ее взгляд упал на серую ткань лентяйки, которая ритмично поглощала пену, оставляя на кафеле мутные разводы. Нет, Доа не могла позволить никому вот так размыть ее репутацию.

- Доа, послушай меня, - вернул себе ее внимание профессор, поморщившись от того, насколько двусмысленно прозвучали только что его слова. - Твоя мама пока не знает. И я намерен сделать так, что она... не узнает. Просто ответь мне на вопрос. Я должен знать, какую помощь тебе оказать, потому что... потому что сам факт нахождения в этой группе создает потенциальную опасность. Любая информация от тебя, даже та, что может показаться тебе незначительной, имеет шансы помочь следствию.

Она сделала глубокий вдох, прикрыв глаза, и в этот момент откуда-то изнутри нее поднялась острая потребность защитить себя. Все это было абсолютно несправедливо. Она ничего плохого не совершила, каким-то образом оказавшись в гуще событий по совершенной случайности. Какого черта тогда ей приходится сейчас отчитываться перед совершенно посторонним человеком, да еще и чувствовать при этом вину - совершенно ни за что?

- Господин Омер, - начала Доа более твердо, наконец, приняв решение отстаивать себя, - я, правда, не являюсь тем человеком, кто гонится за чем-то. Понимаете? Я просто... это было не более, чем увлечение. Это ведь законно? Мы... мы с некоторыми девочками подружились и иногда могли встретиться, не более, - ее голос стал почти ледяным. - Ни с какими мужчинами я в контакт не вступала.

- Подумай хорошо, Доа. Может быть, есть то, чему ты не придала особого значения?

- Нет, нет! Ничего нет...

- Хорошо. Успокойся, пожалуйста. Я тебя ни в чем не обвиняю.

Вложив в свой взгляд, слова и жесты максимум спокойствия и одновременно - призыва, Омер Унал заключил плечи девушки в свои ладони в доверительном контакте - так, как он умел, чтобы человек рядом с ним почувствовал себя в безопасности и максимально расслабился для доверительного общения.

- Теперь я хочу попросить тебя еще кое о чем.

Доа воздела глаза в потолок и обреченно кивнула, прощаясь навсегда с возможностью хоть как-то восстановить свое имя и лицо перед этим человеком.

- Пока мы не поймали настоящего убийцу... какое-то время все будет неопределенно. Ни в коем случае ты не должна вступать в контакт с незнакомыми людьми, пообещай мне. Ради себя и ради твоей мамы.

- Вы... что происходит, господин Омер? Вы действительно думаете, что этот человек... он ищет себе жертв из той нашей группы?

Липкий ужас от сказанного господином Уналом распространился по телу Доа еще одним неутешительным осознанием. Не зная, радоваться этой откровенности мужчины перед ней или расстраиваться от того, что не сможет ни с кем разделить свои вновь обретенные страхи, девушка метнула короткий взгляд на подругу, которая в нескольких метрах была занята увлеченной беседой с сыном профессора. Что ж, в решении дать показания в пользу Фатиха Картала Доа также чувствовала себя в неведомом ранее одиночестве.

Ей нужно было срочно собрать себя в кучу. Ибо Омер Унал говорил о действительно страшных вещах, размышления о которых каким-то образом с некоторых пор заняли весомую часть ее жизни.

- Я так не думаю. Но я этого не исключаю. Мы проверяем все возможные варианты, и вскоре предоставим определенный уровень защиты тем, кто находится в зоне риска. А пока... давай обменяемся хотя бы телефонами, чтобы ты могла в случае чего сразу же связаться со мной. Если вдруг ты о чем-то вспомнишь, или тебе потребуется помощь. Договорились?

Омер старался быть убедительным - насколько это было возможно.

Дочери Кывылджим нужна была поддержка. Он читал это в ее рассосредоточенных глазах, в ее растерянных движениях, которые заменили собой до этого уверенную подачу себя, с которой он уже успел закрепить для себя образ этой смелой, яркой и пышущей интересом к жизни молодой девушки. И улыбнулся ямочками на щеках, осознавая, что, вероятно, именно эту поддержку он сможет ей прямо сейчас оказать.

- Есть еще кое-что, Доа, о чем я должен тебе рассказать, - загадочно произнес он.

- Вы хотите, чтобы я прямо здесь упала замертво, господин Омер?

- Ни в коем случае, иначе твоя мама не оставит и меня в живых.

- Оффф..., - практически простонала Доа на выдохе. -  Если бы я также могла шутить насчет моей мамы, как это делаете вы, господин Омер...

Призывный хохот профессора сработал зеркально в случае Доа Арслан, которая сначала осторожно, а затем с большей смелостью улыбнулась мужчине, демонстрируя ряд идеально ровных белых зубов и повеселевшие глаза, теперь отдающие свойственным юной красавице пленящим озорством. 

- Рад, что ты уже улыбаешься. Надеюсь... то, что я скажу, тебя еще больше обрадует, - с теплом отозвался Омер. - Только теперь уже я попрошу тебя никому об этом не рассказывать. В том числе твоей маме, - многозначительно добавил он.

Доа взметнула брови вверх, поддавшись игривому настроению господина профессора, который, вопреки тяжелой затронутой до этого теме, сумел как по мановению волшебной психологичной палочки вернуть ей опору. Идея хранения секретов от ее матери была до ужаса манящей и соблазнительной - такой, что она даже поймала себя на пришедших детских воспоминаниях, в которых ее негласный союз с отцом держался как раз на хранении тайн, в которые они не посвящали строгую и педантичную Кывылджим Арслан.

- Мы оба когда-нибудь падем от ее крепкой руки, помяните мое слово, господин Унал, - хихикнула Доа. - Обещаю. Тем более, что теперь у меня нет выбора.

Грудь Омера отдала глухими ударами в пространство, когда он непроизвольно подумал о том, что был бы не против участи быть растерзанным госпожой прокурором по любому поводу, какой бы ей ни заблагорассудился. Прокашлявшись от внезапно поразившей его визуализации, он сдержанно погасил улыбку и потянулся руками к своему портмоне, чтобы завершить то, в том числе ради чего затеял этот разговор с Доа, рискуя быть застанным врасплох женщиной, кому были посвящены все его истинные посылы. Пальцы раскрыли тугие складки кожи кошелька и, нащупав нужную вещь, потянули ее за крепкую цепочку.

- Когда Фатих находился под арестом, - проговорил профессор, - я в первый же день навестил его в камере.

- Вы? - изумилась Доа.

- Я. Это было мне необходимо для... дальнейшего расследования, - соврал он. - В тот вечер мы о многом поговорили, и мне стало совершенно ясно, что Фатих невиновен.

Доа выдохнула с облегчением и благодарностью. Очевидно, единство с Омером Уналом, которое она ощущала, было не чем-то призрачным или несуществующим. По крайней мере, если этот мужчина думает также, как и она, значит... одним сомнением в ее душе за сегодняшний вечер стало меньше.

- И тогда же Фатих попросил меня кое-что тебе передать.

- Мне? - удивилась девушка. - Он говорил обо мне... с вами?

- Со мной, - улыбнулся Омер. - Но я думаю, что если бы к нему пришел кто-то другой... то этот парень и с ним поговорил бы о тебе, Доа.

Глупая улыбка, никак не относящаяся к тому, что Доа поняла смысл произнесенных слов господином профессором, однако появившаяся в предвкушении чего-то истинно приятного, судя по выражению лица мужчины, с которым он стоял перед ней, раскрасила красивое лицо девушки невинным интересом. И сменилась серьезностью после того, как теплая рука господина Унала протянула ей диковинную вещь на серебряной цепочке, когда прохладный металл лег в ее протянутую ладонь.

- Должен сказать, что Фатих держался молодцом, хоть и был в условиях совершенной неопределенности, - проговорил Омер с легкой грустью и нотой гордости, которую, однако, Доа не суждено было в этот момент распознать. - А вероятность избежать ожидания суда вне колонии... была весьма призрачной. Вероятно, поэтому он, думая, что вы еще долго не увидитесь, попросил меня отдать тебе вот это.

- Вера в сердце и искренность в словах...

Слова, слетевшие с ее уст почти шепотом, вдруг побудили сердце бешено заколотиться, и она закусила губу, скрадывая назойливое жжение в глазах, которому вовсе не собиралась давать продолжения. И просто продолжила слушать профессора, глотая ком в горле от одной только мысли о молодом человеке, чье растерянное лицо от несправедливых обвинений так и преследовало ее, заставляя волноваться сильнее, чем это было допустимо.

- По его словам, этот медальон приносит удачу, и он знает это наверняка, потому что проносил его с самого детства. Но, судя по его поступку, он решил свою удачу подарить тебе, Доа.

Голос профессора, словно проводник ее чувств, обнажил перед Доа Арслан прекрасную неизбежность, которая, теперь совершенно очевидно, ждет ее впереди. Она думала, что самое лучшее за сегодняшний день уже произошло, когда оказалась на тренировке любимой команды, организованной господином Шахином. Но теперь поняла, что ошибалась.

***

- Так значит, ты играешь второй номер? Связующий?

Метехан с интересом разглядывал Чимен, обнажая зубы в фирменной улыбке красавчика вовсе не Айвуз, чью фамилию он носил по настоянию матери, а Унала, чьи гены неизменно ему пригождались, когда он задавался целью произвести впечатление на девушек. А желание очаровать как минимум одну из них, а может, и обоих сразу, что с легкостью ему удавалось проворачивать в Берлине, прямо сейчас возникло само собой на подсознании. Сегодняшний вечер, обернувшийся спонтанным знакомством, сулил ему вовсе не скучные будни в Стамбуле. Особенно учитывая тот факт, что обе девушки, которые мало того, были одна краше другой, учились с ним в одном университете, так еще и состояли в университетской женской волейбольной команде. Не говоря уже о том, что обе прокурорские дочери могли пролить свет на детали расследования, которые утаивал от него отец.

Именно поэтому сейчас Метехан, призвав на помощь свою мужскую харизму, доставшуюся от отца, проходился заинтересованным взглядом по яркой брюнетке, являющейся, очевидно, крепким орешком. О том, что она не сильно готова поддерживать новые знакомства в отличие от своей подруги, которая в данный момент по какой-то причине была отведена в сторону его отцом, говорили скрещенные руки на груди и строгий профиль, лишь изредка смягчающийся иронией.

- Да, связующий, - подтвердила Чимен, смеряя Метехана подозрительным взглядом. - Уже лет пять.

- Серьезно? - удивился он в деланном восхищении. - Не встречал до этого девушек - связующих.

- Не потому ли, что играешь в мужской команде?

- Один ноль в твою пользу, - хитро сощурился Метехан. - Но, на самом деле, по другой причине.

- По какой же?

- Роль связующего требует большого опыта и видения поля, стратегии и тактических ходов для команды.

- Дай угадаю. У девушек с этим, по-твоему, совсем плохо?

Чимен саркастично вскинула брови и заправила за уши черные пряди, выбившиеся из хвоста. Самодовольный парень напротив одной ногой уже находился в ее черном списке не сильно интеллектуальных молодых людей, и вряд ли претендовал в будущем составить круг ее общения, несмотря на очевидные попытки что-то из себя продемонстрировать. Ибо заносчивость и бахвальство было для нее как минимум красной тряпкой, свидетельствующей о поверхностности и ненадежности человека.

- Как правило, девушки эмоциональны, поэтому им подходит либо более размеренный темп либо, напротив, атака, - пожал плечами Метехан. - Но, учитывая твои гены и отца-тренера, - продолжил он, кидая взгляд в сторону Главного прокурора, разговаривающего в этот момент по телефону в дальнем отсеке вестибюля, - может быть, моя теория разобьется на мелкие осколки, что скажешь?

- Если и разобьется, то без моего участия.

- Почему? Боишься продемонстрировать свои навыки?

- С чего ты вдруг взял, что я захочу что-то демонстрировать? - зрачки Чимен, воздетые к потолку от скепсиса, устремились прямо в Метехана, пронизывая его колкими искрами. - Особенно тебе, - добавила она, провоцируя его смешок.

Молодой человек принял вызов карих глаз с улыбкой, и оба зависли в невинной молчаливой дуэли. Этот безразличный вид, который пыталась состроить его новая знакомая, был ему совершенно понятен. Поэтому прямо сейчас он собирался воспользоваться имеющимися в его арсенале знаниями психологии, эмоционального вовлечения и техник программирования, которые, он был уверен, сработают и с этой железной леди.

- Все понял, понял, госпожа, - просиял он. - Видимо, я недостаточно хорош быть твоим соперником.

- Все верно, Метехан, - ухмыльнулась девушка. - Соперничество еще нужно заслужить.

- Тот факт, что я уже зачислен в мужскую сборную университета, подходит под твое "заслужить"?

Чимен сузила зрачки, рассматривая молодого человека. Несмотря на ее явный скепсис, он не унимался в попытках ее развеселить. Зачем ему это было нужно, Чимен даже не пыталась анализировать. Однако что-то в его настойчивости не давало ей развернуться и уйти.Мягкие волосы Метехана, которые были чуть длиннее общепринятых турецких мужских стандартов, вторя европейской моде, между тем блестели под софитами, оттеняя белоснежную улыбку - какую-то лихую и одновременно милую. Как будто бы в его душе, несмотря на демонстрируемый напор, жила скромность и деликатность, находящая проявление не со всеми. 

- А ты как думаешь? - пожала она плечами скучающе, вновь состроив безразличный вид.

- Думаю, что этого не достаточно, - покачал головой Метехан, не отводя от нее озорного взгляда. - Но, если ты дашь мне минуту, я вернусь, и ты изменишь мнение. Только дождись!

Чимен не успела возразить ему тем, что перерыв уже вот-вот завершится, что ей нужно отвлечь свою словоохотливую и восторженную подругу от общения с гоподином Уналом, что этот спор о подходящих девушкам ролях в волейболе не имеет никакого смысла, и что вряд ли они еще раз пересекутся в ближайшее время даже несмотря на то, что учатся в одном университете. А только лишь проводила взглядом его спину в темной толстовке с капюшоном, которая исчезла в толпе, перекрывающей видимость. И почему-то осталась стоять на месте, хоть это и было совершенно глупо с ее стороны - вестись на нарочитые подтрунивания эгоцентричных молодых людей, пусть и изрядно привлекательных.

Быть может, если бы ее мать имела иную судьбу, Чимен была бы более легкой. Могла бы подпускать к себе людей также запросто, как, например, это делала Доа. В тайне она восхищалась текучей и притягательной энергией своей подруги, и ко второму году дружбы уже не раз убеждалась в том, что беспечное восприятие мира Доа, как ни странно, делало подругу по-настоящему счастливой. Отчаянно желая обрести такую опору, чтобы отпустить себя, отдав кому-то контроль и полностью доверившись, Чимен при этом несильно верила в то, что это возможно. Да и не хотела себе самой признаваться в этом постыдном желании, ведь в ее жизни лишь она сама может быть режиссером, обеспечивая себе и безопасность, и реализацию, и любовь - непременно, взвешенную и... контролируемую.

Очевидно, эта ее контролирующая жизненная стратегия была совершенно верной. Подтверждение этому не заставило себя ждать даже сейчас, когда она, заблудившись в собственных размышлениях всего лишь на мимолетное мгновение, была застана врасплох чьим-то мощным корпусом, который она ощутила сзади, в то время как перед глазами из ниоткуда материализовалась какая-то безделушка на желтом шнурке, заставив ее вздрогнуть от неожиданности. Отпрянув в сторону от мужской руки, которую она успела заметить цепким взглядом, Чимен гневно уставилась на Метехана, по неведомым причинам зачем-то подкравшегося к ней сзади.

- Ты ненормальный?! Больше никогда так не делай, - сурово произнесла она, сдвинув брови.

- Не буду - если согласишься сразиться со мной в поединке, - самодовольно произнес парень, протягивая ей свисток с символикой Фенербахче в своей ладони. - На следующей неделе тренировка смешанных команд. Давай сделаем так: ты и я, разные половины поля, два связующих против друг друга, чтобы помериться силами. Что скажешь?

- Что это? - проигнорировала его вопрос Чимен, указав подбородком на свисток.

- Это подарок, - улыбнулся Метехан, - чтобы ты могла свистеть на меня, когда я буду хвастаться.

- У меня не хватит на тебя легких, - заметила она. - Потому что если на площадке ты ведешь себя также нахально, как и в жизни, то свисток ни на секунду не должен замолкать.

Две пары карих глаз соприкоснулись друг с другом в легком подтрунивании, и на этот раз оба рассмеялись, не сдерживаясь. Желтый шнурок вкупе с фирменным свистком мягко лег в ладонь Чимен через мимолетное рукопожатие со стороны Метехана, словно скрепляя их намерение совместного начала. Для нее - щекочущего самолюбие общения, для него - возможности приблизиться к информации.

Пока молодой красавчик не в полной мере осознавал, какую именно информацию хочет заполучить через свою новоиспеченную знакомую, только лишь следуя за собственной интуицией, брюнетка перед ним, вопреки своей извечной обороне, склонялась дать парню шанс хотя бы потусоваться в своем поле, коим удостаивались немногие.

- Это значит, совместной тренировке - быть? - прищурился Метехан, отпуская руку девушки.

- Это значит, что время покажет, - уклончиво ответила Чимен, смеряя его изучающим взглядом. - Я смотрю, ты резво бросился на амбразуру, приехав из Берлина.

- Это просто необходимость. Вернулся за отцом, ибо его призвал долг. Наверняка, ты слышала об убийствах, - Метехан безразлично пожал плечами, скрадывая свою истинную заинтересованность.

- Об этом сложно не услышать. В то время, как арестовали сына декана нашего юридического факультета.

Чимен замолчала, погрузившись в задумчивость. До сих пор ей так и не удалось посекретничать о подробностях этого дела с Доа. Она лишь вкратце знала о факте произошедшего обыска и дальнейшего ареста Фатиха Картала, который оказался сыном самой Хэвес Озгюр. Сей факт ее довольно сильно удивил, ибо изначально и, пожалуй, до сих пор Фатих оставался для Чимен подозрительным парнем в черной толстовке, которого она воспринимала не иначе, как озабоченным типом, преследующим ее подругу на просторах университета. Только по факту его ареста она узнала о том, что он, оказывается, сам закончил университет Бильги, имеет собственную IT-компанию, которая также успела засветиться в деле Цветочника, и успел втереться в доверие Доа, которая в упор твердила о его невиновности. 

- Я тоже смотрел новости, - проговорил Метехан. - И что ты думаешь?

- О чем?

- О Фатихе Картале. Ты веришь в его невиновность?

Он деловито спрятал ладони в карманы джинс, беспечно оглядываясь по сторонам. Перед его глазами возникла пара подростков, перетягивающая друг у друга фирменный шарф болельщика Галатасарай. Парень постарше в этот момент чуть сильнее дернул мохры своего края, отчего его соперник в нежелании уступать в символичном перетягивании импровизированного каната, качнулся вперед, планируя нырнуть на рыбку носом прямо в кафель рядом с Метеханом. Выставленная вперед его крепкая ладонь послужила опорой неудачливому мальчишке, одновременно добавив очки сыну профессора в глазах брюнетки, которая в этот момент непроизвольно задавалась вопросом, насколько честными могут быть ее комментарии на заданный молодым человеком вопрос.

- Какая разница, верю я или нет? - уклончиво ответила Чимен.

- Ну... этот парень же сын декана юристов. Вряд ли он может быть убийцей.

-  Если госпожа прокурор выписала ордер на его арест, значит, улики были неоспоримыми.

- Что-то ты несильно жалуешь этого парня, - усмехнулся Метехан. - Может, его подставили?

- Или он подставил себя сам - своим двуличным поведением.

Мимолетный взгляд Чимен в сторону Доа в этот момент, приправленный обреченным укором, не укрылся от молодого человека. Фирменная улыбка слетела с его уст, проявляя серьезность, и он сделал шаг, приблизившись к девушке на более близкое расстояние.

- Двуличным? - тихо спросил Метехан. - Что ты имеешь в виду?

В то, что сын отцовской университетской подруги виновен в смерти молодых девушек, Метехан, естественно, не верил. Несмотря на то, что Омер и госпожа Озгюр плотно общались в деловой среде, Метехан не был знаком с Фатихом Карталом. Однако его чутье и восприятие Хевес, как исключительно порядочной женщины с академическими амбициями, совершенно явно сигнализировало о ложном следе, по которому по немыслимым причинам пошло расследование в Стамбуле.

После того, как вышел репортаж прокурора Арслан о возобновлении дела Цветочника, Метехан буквально лишился сна. Уж он, как никто другой, был хорошо осведомлен о психологическом портрете мерзавца, бесчинствующего пять лет назад. И, судя по последним событиям, решившего взяться за старое.

Только вот причем здесь сын госпожи Озгюр - это ему только предстояло выяснить. И будет гораздо лучше, если он сделает это самостоятельно.

Поэтому прямо сейчас, вопреки обещаниям, данным самому себе на могиле матери в Берлине, которую Метехан буквально месяц назад посетил впервые в жизни, - о том, что останется в стороне и попытается отговорить отца от настойчивого участия в расследовании... его истинная суть, нуждающаяся в правде, превалировала над всеми другими мотивациями. Над здравым смыслом, в изобилии доставшимся ему от Леман Айвуз. Над человечностью, которая текла в нем с кровью Омера Унала. Над способностью принимать решения, исходя из позиции "win-win", в то время, как в деле замешивались посторонние ни в чем не повинные люди. Как, например, красивая брюнетка, что в этот момент стояла напротив, засматриваясь на его обворожительную, но вместе с тем прямую мужскую улыбку.

- Почему бы тебе не спросить об этом своего отца? - поинтересовалась Чимен. - Разве это не он расследует серию убийств?

- Все, что я слышу от отца - формальность. Ибо он не имеет права разглашать служебную информацию.

- А ты у нас борец за правду, да? Супергерой, который вопреки обстоятельствам и сокрытию правды распутает этот темный клубок, ведущий к настоящему убийце... так, что ли?

- Не смешно, - сухо заметил Метехан.

И Чимен глубоко вздохнула, потому что и внутри нее уже давно поселилось смутное непрекращающееся беспокойство. Легенда, передающаяся из уст в уста среди студентов университета Бильги, обрастала зловещими знаменованиями, учитывая тот факт, что все прошлые жертвы цветочника были его студентками. Почти все.

- Я знаю, - чуть смягчившись, произнесла она. - Вся  общественность стоит на ушах. На самом деле, многие хотят помочь расследованию, а имя профессора Омера Унала среди моих одногруппников буквально за пару дней стало чуть ли не нарицательным, - усмехнувшись, добавила она, всматриваясь в черты Метехана, отпустившие до этого играющие веселые ноты.

- Я записался в группу студентов, кто будет помогать расследованию, - серьезно произнес он с каким-то чуть уловимым вызовом, в котором читалась недюжая решимость. - Хочешь... составить мне компанию? - вдруг спросил он. - Может, и мы, простые смертные, можем чем-то помочь следствию?

- Я...

- Чимен!!!

Девушка не успела ответить, повернувшись на звук голоса подруги, которая приближалась к ней с такой неотвратимостью, будто бы прямо сейчас разгадала вселенский замысел над живущими на земле существами. Горящие изумрудным огнем в этот момент глаза Доа Арслан кричали о чем-то, что, судя по всему, было крайне важным, и что она собиралась немедленно разделить со своей подругой. Метнувшись сосредоточенным взглядом к фигуре профессора, удаляющегося от их компании стремительной походкой, Чимен нахмурила брови в ожидании по меньшей мере сенсации.

- Чимен, нам срочно нужно идти, - выпалила Доа и, с извиняющейся улыбкой кивнув Метехану, потянула за собой подругу в сторону, даже не дождавшись ее ответа.

Поддавшись порыву своей импульсивной партнерши по команде, Чимен молча следовала за ней, преодолевая десятки метров сквозь толпу, ручьем стекающуюся к лестницам, ведущим на трибуны, ибо четвертая партия легендарного матча должна была начаться через несколько минут. Где-то на стадионе вовсю уже скандировали кричалки, прерываемые лишь музыкой и громогласным голосом ведущего, который заводил болельщиков перед решающей схваткой. Стремительная скорость Доа чуть было не сбила с ног женщину в шляпе Галатасарая, после чего девушки, выслушав тираду ругательств в свой адрес, наконец, остановились, скрываясь от чужих глаз за широкой колонной, разделяющей сектора G и F.

- Доа, ты с ума сошла? Что случилось? - строго спросила Чимен.

- Фатих!

- Что - Фатих?

- Ты не поверишь!

- Ну ты уж постарайся...

- Господин Унал... господин Унал рассказал мне сейчас кое-что.

Розовые щеки Доа вторили ее возбуждению, ровно как и слетающие с губ прерывистые реплики, звучащие на несколько тонов выше обычного. Чимен нахмурилась еще больше, подсознательно опасаясь подобных реакций у подруги, как правило, сулящих вовлечь обоих как минимум в сомнительные события.

- Оказывается, господин Омер навещал Фатиха в камере, Чимен, - выпалила Доа, зрительно требуя у подруги поддержки.

- Навещал? - удивилась она. - Но... зачем?

- Это секрет, - быстро поправилась Доа. - Никто не знает, что он был у него в камере. Даже... даже моя мать. И это должно остаться между нами.

Трель ликования с примесью гордости бросилась в глаза Чимен после произнесения подругой последних слов. Однако помимо торжественной победы в негласном поединке, о котором вряд ли когда-то могла догадаться всесильная, по мнению самой Доа, Кывылджим Арслан, было что-то еще. Надежда и трепет, лежащие за пределами конкуренции с матерью и стремления хоть чем-то дотянуться до ее величия.

- Хорошо, это останется между нами, - серьезно проговорила Чимен. - Господин Унал позвал тебя специально, чтобы рассказать об этом?

- Не совсем... он рассказал мне кое-что о Фатихе, - взволнованно продолжила Доа. - Ты же знаешь, что до того, как я подтвердила его алиби, он несколько дней провел в камере.

- И?

- Он не знал, выйдет или нет из тюрьмы, поэтому попросил господина Омера кое о чем.

Доа закусила губу, разжимая кулак, и подняла ладонь на уровень груди, чтобы дать возможность подруге рассмотреть находящееся на ней содержимое. Глаза Чимен скользнули по цепочке и задержались на красивой арабеске, представшей перед ней в овальной форме в обрамлении темного серебра.

- Что это? - тихо спросила она.

- Этот медальон у Фатиха с самого детства. И он попросил господина Омера передать мне его... на удачу.

- Вера в сердце и искренность в словах, - прочитала Чимен выгравированные на задней стороне серебра буквы. - Но Доа. Что это значит?

- Это значит, - слегка сбивающимся голосом произнесла Доа, - что даже находясь в тюремной камере после всего, что произошло... после всего, что сделала моя мать... будучи подозреваемым в ужасном убийстве, которое он не совершал, Фатих... он думал обо мне, Чимен. Обо мне... обо мне еще никто никогда не думал так, как он.

Глубина ее изумрудных глаз в этот момент поглотила все внимание брюнетки, которая до этого момента вовсе не была расположена к Фатиху Карталу, ровно как и не воспринимала всерьез увлеченность Доа этим человеком. И, возможно, зря. Потому что важность произошедшего в виде серебряного металла с мудростью пророка на ладони у ее подруги была столь очевидной, сколь осознание на ее лице предопределенности и правильности происходящего.

Лишь один человек, незримо присутствующий в диалоге девушек в радиусе двух метров в тени колонны, получил вовсе не ответы, тихо примостившись спиной к стенке. А только лишь новые вопросы, множащиеся в его голове с момента приезда в Стамбул, словно, ступив из трапа самолета на родную землю, он самолично открыл ящик Пандоры. Бегающие в этот момент зрачки Метехана Айвуз в попытке осознать новые вводные, горели холодным пламенем, в то время как его сознание прокручивало услышанное из уст дочери госпожи прокурора.

Что связывает Доа и Фатиха с делом Цветочника? С какой такой стати его отец наведывался к подозреваемому в камеру, да еще и в тайне от Кывылджим Арслан? Что побудило всегда осторожного и осмотрительного профессора Унала раскрыть это ее дочери? И самое главное, отчего у него на мгновение перехватило дыхание... какого черта символичные слова, впечатанные каллиграфией в металлическую пластину над семейным очагом особняка Унал, а также находящие отражение в его собственной драгоценности на шее, теперь отчаянно жгущей грудную клетку... делают на медальоне сына госпожи Озгюр?

***

- Кывылджим... все в порядке? Что-то случилось?

- Омер...

Госпожа прокурор вздрогнула, ощутив амплитудный скачок сердца от неожиданного появления перед ней профессора. Принятое ею минутой назад решение относительно личного расследования дела Адлета Кайя, в правильности которого она до сих пор сомневалась, теперь ощущая себя будто под прицелом чьего-то пристального внимания, Кывылджим едва сдержала дрожь в теле от испуга, когда натолкнулась на возникшего из-под земли Омера Унала, как только вышла из своего временного укрытия за массивной колонной. То ли от тревоги, заполнившей ее существо ввиду полученной ранее информации, то ли от неукротимых чувств к этому мужчине.

Огромная люстра в виде волейбольного мяча, расположенная за спиной профессора, вдруг начала движение, проецируя на половое покрытие анимацию с плывущими облаками, сменяющимися логотипами противоборствующих команд. Привлеченные необычным шоу зрители начали стекаться к заявленному световому шоу под торжественные мелодии, раздающиеся из динамиков по периметру всего пространства. И, вероятно, это было как нельзя кстати, ибо музыка хоть как-то заглушала бешеный ритм сердца женщины прокурора, давящего на ее собственные барабанные перепонки.

Блуждая по лицу профессора, который снова вопреки всему оказался рядом с ней в момент уязвимости, ее невольно начало отпускать напряжение - в точности так, как и несколько дней назад, когда она, чувствуя его незримую защиту, отдавала себя на растерзание журналистам у Дворца Правосудия. О, каким это было бы облегчением - разделить с ним груз, который неотвратимо и неожиданно лег на ее плечи новой тяжестью маячащего впереди противостояния, как тогда - перед интервью о деле Цветочника, и почувствовать, что она, наконец, не одна. 

Только вот сейчас, несмотря на то, что Омер снова предлагал свою помощь, она не могла себе ее позволить.

- Случилось, просто... пока я не могу сказать, мне нужно разобраться во всем самой, - слабо улыбнувшись, проговорила она.

- Что-то, связанное с работой?

Женщина кивнула, убегая от него взглядом и неизменно к нему возвращаясь. Пальцы дрогнули, когда он коснулся их своей широкой ладонью.

- Твои руки ледяные. Ты... Кывылджим. Если тебя что-то беспокоит, ты можешь мне рассказать, и вместе мы найдем решение. Хорошо?

Омеру не показалось.

Не показалось там, при всех, когда она оцепенела, словно оказавшись под давлением уже известной ему фобии. Реакции тела были почти теми: цвет, сошедший с лица, судорожные движения и бегство, чтобы сохранить контроль. Не показалось и сейчас, когда он смотрел в ее глубокие глаза, полные отрешенности, сомнения и даже паники, впрочем, которую она почти успела от него скрыть. И это беспокойство за госпожу прокурора, которое, кажется, уже проникло в его нутро на уровень ДНК, подчиняя его реагировать на малейшие проявления женщины, сейчас сделало свое дело. Ибо не взять ее за руки прямо посередине толпы, сокращая дистанцию настолько, чтобы почти соприкасаться телами, стало для него невозможно.

Динамическая подсветка, исходящая до этого от огромной люстры, сменилась с облаков на многочисленные разноцветные огни, разлетевшиеся по паркету, после чего, совершив путешествие по фигурам и лицам болельщиков, соединилась в единой огромной голограмме прямо позади Омера Унала. Два сплетенных сердца, подсвеченных алым и голубым, вызвали залп оваций у народа, расступившегося, чтобы рассмотреть светодиодное шоу, и лишь профессор и прокурорша, как завороженные, прилипли вниманием друг у другу. В то время, как один рассматривал каждую божественную неровность на лице женщины, невольно задерживая взор на пухлых губах, кусающих друг друга. А вторая в полном смятении наблюдала голограмму из двух сердец позади профессора, чувствуя себя подростком на дискотеке в лагере старших классов под светом софитов, пока его теплые пальцы заставляли ее таять, рисуя узоры на ладонях.

- Нет, я... все в порядке, Омер, спасибо. Мне просто нужно было отойти ненадолго.

Она сказала это, просто, чтобы что-то сказать. Потому что молчать уже стало совсем неловко. А еще - чтобы продлить на немного этот момент, когда можно просто постоять рядом.

Это было невыносимо - продолжать желать находиться с ним рядом. «Что, если взять его за руку и прямо сейчас вместе уйти отсюда?» - вспыхнула мысль, и Кывылджим издала что-то сродни выдоха изнеможения.

Она не могла. Или могла?

Что, если рассказать Омеру Уналу о расследуемом ею ранее деле с заказным убийством и попросить помощи? Что, если поделиться удушающими подозрениями о том, что Главный прокурор мог заниматься сокрытием улик, и именно поэтому оградил ее от расследования? И, если это действительно так, - высказать опасения о том, насколько не велики ее шансы в этой борьбе, которая грозила стать неравной...

И не только потому, что Аяз Шахин находился над ней. И не потому, что его жена имела политическое влияние и крепкие связи в этой славящейся кумовством стране. И даже не потому, что за Аязом стояла правящая партия. А главным образом, по причине того, что пока у нее не было ни уверенности, ни доказательств, а даже если и будут... в этом деле, чтобы не оказаться раздавленной, ей не докопаться до правды без союзников.

Кажется, госпожа прокурор позабыла о том, каким образом работать без профессора. Несмотря на то, что столько лет она была совершенно одна - в своем пути к правде, стремлении быть на стороне правосудия, борьбе еще со времен Измира, когда ей чудом удалось избежать краха собственной карьеры через перевод в Стамбул... что сейчас, всего за два месяца почувствовав этот дурман от единения с человеком - в ценностях, видении и частоте биения сердца... было неимоверно сложно от него отказаться.

А может, вовсе и не нужно отказываться?

Инструментальная мелодия, вторящая светодиодному шоу полыхающих сзади Омера Унала сердец, буквально издевалась над ее восприятием, сотворяя из здравомыслящей женщины мечтательную героиню турецкого сериала, утопающую в мужественных чертах главного супергероя в замедленной съемке крупных планов.

А потому дернулась от неожиданности, почувствовав вибрацию телефона в кармане брюк.

"АЯЗ ШАХИН" - отразилась на экране ее неотвратимая реальность. И Кывылджим быстрым движением развернулась в сторону, принимая звонок и непроизвольно оглядываясь по сторонам в расчете на то, что поблизости не окажется Главного прокурора. 

- Хорошо, я уже иду, - донеслось до Омера, и женщина, закончив короткий диалог, вновь повернулась к нему - он был готов поклясться, что ей сильно неловко. - Сейчас уже начнется игра, поэтому... нужно поторопиться.

И в следующий момент ее пальцы соскользнули с его ладони, будто нехотя отпуская последнюю нить тепла. Пустота между их руками множилась с каждой миллисекундой, заполняясь холодным потоком, что внезапно подул из вентиляции. Она сжала кулак, пытаясь удержать хоть каплю утраченного уюта, в то время как в ладонь впился корпус удерживаемой ею пластиковой трубки.

- Конечно, - коротко бросил он, и его глаза чернели под опущенными бровями. - Не стоит заставлять господина Шахина ждать.

- До завтра, Омер.

Ее глаза изучали пол, когда она с усилием развернулась и, глубоко вздохнув, сделала несколько шагов в самую гущу столпившегося вокруг шоу-программы народа.

- Ты снова меня удивила, Кывылджим. И давно вы дружите еще и семьями? - Омер остановил ее, почти отчаянно выкрикнув в спину.

Он не мог себя сдержать. И ни при каких обстоятельствах - не смог бы. В то время, как имя досаждающего мужчины не укрылось от его внимания, несмотря на плохо маскируемые попытки женщины не привлекать внимания к бегущей строке звонящего на дисплее устройства. Слова вырвались сами собой, приправленные едким чувством уязвленного мужского самолюбия. Того самого, что взревело внутри него здесь, на стадионе - в первые секунды, когда он увидел госпожу прокурора в совершенно неподходящей ей компании.

Нет, она явно решила свести его с ума. Как можно было сотворить из него не иначе, как услужливого пса, внимающего каждому ее вздоху, ограждающего от всего, что могло бы ее побеспокоить? Как можно было так трепетно отзываться на его помощь, смущаться от уже далеко не случайных прикосновений, безропотно доверять в каждом вопросе? И при этом находиться здесь - вместе с этим человеком. И не просто с ним, а с их дочерьми, а это означало лишь одно...

Идиот. Он был совершенно обезволен и ведом потребностью получить ответы, пусть даже и методом манипуляции.

- Что? Какими еще... семьями, - только и смогла выдавить Кывылджим в ответ на его комментарий.

- Вы с Главным прокурором, - холодно заметил Омер, приближаясь. - Не ожидал, что у вас настолько... прогрессивные отношения, - чуть запнувшись от разъедающих его самого слов, произнес он.

- ... прогрессивные?

Кывылджим во все глаза уставилась на профессора, который всего лишь минуту назад дарил ей неведомое успокоение вопреки происходящему вокруг хаосу, однако сейчас его вид с проявившимися желваками на скулах, в то время как он возвышался над ней - грозно и отстраненно, в миг вернуло ей чувство... утраты.

И это было немыслимо.

Как и то, что прямо сейчас ей хотелось кричать. О том, что она пришла на этот матч просто со своей дочерью. Что Аяз оказался здесь непреднамеренно. Что ее с этим мужчиной больше ничто не связывает, кроме рабочих отношений. Что с тех пор, как она увидела Омера там, в аэропорту, - такого всезнающего и раздражающего, он постепенно обезоружил ее своим мягким влиянием. А после... нет, сейчас нельзя об этом думать.

Озноб сменился жаром, пульс бился ровно по центру грудной клетки, а ее щеки пылали как никогда ярко, отсвечивая алой голограммой, которая по мере развития светового шоу достигала все более яркого оттенка.

- Послушай, Омер, - пробормотала она, растеряв куда-то всю свою многолетнюю прокурорскую выдержку, - эта встреча, сегодняшний матч... это получилось случайно. Доа. Это они с Чимен все организовали.

Ее голос прозвучал так, что он готов был поверить.

Как же он хотел, черт подери, в это верить!

Однако черный демон, буквально спорящий внутри него со светлой стороной, решая испытать хозяина на прочность, прямо сейчас воплотил свою задумку в материальный мир в виде повторной вибрации телефона госпожи прокурора.

Не иначе, как чертова насмешка. То ли над профессором, то ли над его эго - проверяя волю, собравшую кулаки по швам, пока Кывылджим в спешке смахивала входящий вызов. Не иначе, как экзамен. То ли для его выдержки, то ли решимости, которые работали вовсе не на Омера Унала, когда в поле его зрения попадала Кывылджим Арслан.

Нет, в юности все было проще. Чище. Понятнее. Ибо такого звериного чувства внутри профессор в себе и вовсе не помнил. Сражаться за женщину, за которую сражаться было нельзя, ему еще никогда не приходилось.

Костяшки пальцев хрустнули от гнева - на себя, на нее, на Шахина. А слова, вылетевшие следом, и вовсе пригвоздили госпожу Арслан к месту, оставляя ее с выражением глубочайшего изумления на лице.

- Доа тоже подружилась с дочерью господина Главного прокурора случайно?

- Что ты сказал, Омер?

Демон на левом плече мужчины между тем с невероятным довольством устроился поудобнее в наблюдении. Ибо первое очко в импровизированном матче между ним и дьяволицей напротив этим вечером суждено было присудить команде искусителя.

1:0.

Если бы можно было в этот момент стать более пунцовой, чем она уже была, Кывылджим бы сделала это. Но краснеть за себя или за слова профессора женщине прокурору дальше было некуда, ведь ее кожа уже и так была в точности такого же цвета, как два больших пульсирующих сердца в иллюзорном изображении в нескольких метрах. Эти оптические иллюзии под нарастающий темп инструментальной мелодии вдруг рассыпались на тысячи мелких точек, сопровождаемые одобрительным вздохом десятков зрителей и хаотичными аплодисментами из разных концов холла. Как будто бы вторя замыслу темных сил, что решили выступить этим вечером еще одним создателем реальности, ловко манипулируя до беспамятства влюбленным глупым мужчиной.

А заодно - до безумия разгневанной женщиной, глаза которой отразили страсть красных огоньков, отдавая в пространство свой собственный.

В секунду собравшись после буквально растекшегося состояния, в котором снова был виновен заносчивый человек перед ней, Кывылджим Арслан гордо подняла подбородок, внутренне проклиная собственную идею надеть сегодня кроссовки, пренебрегнув верным атрибутом своего властительного образа в виде одиннадцати сантиметровых шпилек. Хотя в этот момент даже эта существенная разница в росте между ней и Омером Уналом вряд ли могла остановить мстительный поток, который она планировала излить за его бесстыжие намеки.

Или он всерьез решил, что она позволит так откровенно стыдить ее?

Он - господин психолог! Который так хорошо читал ее, и вместе с тем так нагло вел себя. Который то приближал, то отталкивал, приручая, словно дикого зверя, неведомым ей бережным отношением, и тут же перечеркивая все одним лишь словом. Мужчина, который заявлял права на нее так явно... и при этом отказывался от них с равной по степени силой.

Прозрение, пришедшее к Кывылджим одновременно с брошенной Омером фразой, подкрепило таящееся внутри нее коварство. Ибо расплатой Омера Унала за его же поведение была сильная, очевидная, не поддающаяся его контролю - ревность.

На которую он не имел никакого права.

Никакого.

Морального.

Права.

А потому огонь Кывылджим Арслан прямо сейчас был готов сжечь все на своем пути.

- А в чем, собственно, дело, господин психолог? - слабо прищурившись, заглядывая в его темные глаза произнесла она тихим голосом. Таким, что профессор на мгновение замер от скорости ее перемены. - Почему я не могу взять и пойти на волейбол вместе со своей дочерью и дочерью своего коллеги?

- Дочерью коллеги?

- Что-то я не совсем поняла... ты что-то имеешь против, Омер? - она склонила голову на бок в показной иронии. - Как видишь, у меня великолепные отношения с коллегами.

- Великолепные отношения с коллегами мужского пола.

- Это чудесно, не так ли? - проворковала она, не отрывая от него взгляда. - Между прочим, наши девочки тоже прекрасно ладят, играя за женскую сборную университета.

Внутренняя ведьмочка госпожи прокурора, наконец, выпустившая когти, кокетливо помахала рукой черной сущности Омера Унала, принимая брошенный вызов. Не знавшая выхода с тех пор, как ее хозяйка оказалась брошена мужчиной посреди гоночной трассы после дьявольски прекрасного момента, заглушенная своей хозяйкой в попытках его же оправдать за вопиющий беспредел, теперь она планировала взять свое, вырвавшись на свободу.

1:1.

- Рад за вас, Кывылджим. Что, на игры дочерей тоже ходите вместе?

- Нет. Пока нет. Но спасибо за идею, мы обязательно сходим.

Улыбка слаще меда, которой госпожа прокурор наградила профессора, виделась ему не иначе, как знамение. Знамение победы темноты, захватившей его в свою власть, выключая режим уравновешенного мужчины окончательно и бесповоротно.

- Какого дьявола, Кывылджим?!

Он преградил ей путь, тогда как она намеревалась уйти, оставив его в заведенном состоянии. Снова в заведенном состоянии, как на гоночной трассе, где довела его до предела своим темпераментом. Очевидно, она делала это специально.

Сейчас. Вот прямо сейчас он должен был все ей высказать.

О том, что ему невозможно дышать от одной мысли, что она имеет какие-то общие дела с Главным прокурором. О том, что его раздирает... да, ревность - с того самого дня, когда он увидел ее с этим мужчиной на лестнице прокуратуры, тогда еще будучи для нее абсолютно никем. И о том, насколько ему хотелось наплевать на всю осторожность и условности, что не давали ему поступать по отношению к ней так, как того требовало его мужское начало...

- Какие-то проблемы? - вскинула она бровь, столкнувшись с его плечом. - Будешь меня удерживать?

- Никаких проблем, - процедил он сквозь зубы. - Восхищен твоими разносторонними интересами.

- Это еще не предел, Омер.

- Не предел? Гонки с одним, волейбол с другим? - на всех парах несся в глухую темноту профессор. - Что и с кем дальше по графику, а, госпожа прокурор?!

2:1 теперь значилось на незримом табло словесного раунда. Черт на его плече злорадно ликовал, ведьма внутри нее яростно полыхала, а голограмма из сердец, в последний раз собравшись в вихревом танце, наконец, рассыпалась об пол взрывными искрами, которые тут же превратились в желтые огоньки, отбрасывая тени на толпящихся болельщиков, чьи крики ликования растворились в финальном аккорде светомузыки.

Звонкий шлепок ладони госпожи прокурора о лицо Омера Унала в крепкой пощечине также была съедена в этот момент ударами из динамиков. Только лишь пара подростков, стоящих рядом, в недоумении переглянулись и глумливо присвистнули, разражаясь глупым хихиканьем. «Прямо как в сериале!» - покачала головой девчонка, тыча в бок свою подругу, после чего увлеченно продолжили беззаботную болтовню, исподтишка наблюдая за мужчиной и женщиной и трактуя увиденное бесчисленным множеством фантазийных, далеких от истины вариантов.

Только вот профессор и прокурорша ничего и никого более не слышали.

Терпкое удовлетворение от того, что все скопившееся в теле возмущение и злость вылились в телесном проявлении, растеклось под кожей Кывылджим Арслан опьяняющим дурманом. Подсознательно продолжая ту самую игру, которую оба начали в особняке Ахметоглу, она несильно в этот момент осознавала, с чем ей придется столкнуться завтра, всецело отдавая себя своей темной стороне. В точности так, как это уже сделал профессор.

- Что между нами, Омер? - тихо спросила она с чувством отмщения, придвигаясь к нему вплотную.

Его молчание было куда более говорящим, когда две пары глаз замерли в воспоминании их последней недосказанности.

- Понимаю, - тихо произнесла она. - Тогда скажу Я. Мы оба несвободны, Омер. Не так ли?

10:0 всухую, обнуляя все прежде набранные чертом очки - вот так себя в это момент чувствовала внутренняя ведьма Кывылджим, буквально оседлавшая метлу, и взмыла в воздух под самый купол стадиона, всецело вкушая собственную власть над всезнающим профессором. Тот же жар, отдающий в пространство возбужденным телом мужчины. Тот же пульсирующий висок, как и тогда - в момент потери контроля. Та же чернота во взгляде, на этот раз остановленная госпожой прокурором. 

Сжимая в руке телефон, завибрировавший сообщением от Аяза Шахина, женщина бросила короткий взгляд на экран. Удовольствие от справедливости медленно, но неумолимо смешивалось с горечью. Ладонь, впечатавшаяся в крепкую щетинистую щеку Омера, заныла, напоминая о цене пережитой вспышки по мере того, как она, развернувшись, стремительными шагами преодолевала метры к зоне с надписью VIP, где ее уже ждал Главный прокурор.

Омеру оставалось только наблюдать, как подскакивают при ходьбе ее локоны, выбившиеся из пучка, в то время как он замер посередине холла в остатках светомузыки. Болельщики в разноцветных шарфах Галатасарай и Фенербахче стремительно стекались ко входам на трибуны, ревущие в преддверии четвертой партии феноменального волейбольного матча. А где-то вдалеке огромные волк и канарейка, обнявшись, скандировали победу сначала одной, а потом другой команды, транслируя победу дружбы вне зависимости от счета.

Желтые огоньки голограммы поползли по его лицу, искажая гримасу сожаления. Где-то за спиной смеялись дети: этот звук, такой несовместимый с их общением, заставил уголки его губ дернуться. А потом... он дотронулся до щеки, которая до сих пор горела, отдавая запахом цитруса. И почему-то сейчас, вопреки полученному удару от госпожи прокурора, по мере продвижения к своему зрительскому сектору в поисках сына, Омер глупо, совершенно по-пацански и во весь рот заулыбался.

Всего лишь от одного знания, что его чувства - взаимны.

***

Аккуратные ловкие женские пальцы скользили по клавиатуре лэптопа, завершая сообщение внутри корпоративной почты. После чего быстрым движением нажали на кнопку "отправить", раскрывая основной экран монитора с множеством участников видеоконференции. Красиво уложенная ламинированием правая бровь женщины, нисколько не увядшая к вечеру ее рабочего выходного, взметнулась вверх в скептической дуге. Определенно, от беспросветной глупости того, что прямо сейчас вещал один из ее подчиненных с совершенно бахвалистым видом знающего свое дело производственника. И если бы не ее уже приличная за день усталость и попытка дать высказаться всем высокопоставленным менеджерам вместо того, чтобы уволить их к чертям собачьим одним днем без каких-либо выплат, она бы, возможно, не пропустила бы неутешительные расчеты по заводским мощностям мимо ушей.

Однако в этот вечер, очевидно, удача была на стороне директора производства стамбульского завода филиала компании "Farmrose". Ибо его начальница в этот момент находилась мыслями не столько в предполагаемых им цифрах, сколько в ожидании интересующей ее информации, которая как раз сейчас не преминула поступить ей в мессенджер.

Ресницы женщины мимолетно дрогнули от вида посекундно множащейся цифры полученных файлов. Отключив свою камеру, она оставила себя лишь невидимым слушателем видеоконференции, после чего быстро ткнула в синий квадратик на нижней панели экрана, проваливаясь в сообщения.

Множество ярких фотографий заставило ее левую ладонь с растопыренными пальцами сжаться вокруг ручки кресла, и в тишине кабинета, прерываемом только монотонной речью директора завода, раздался скрежет от впившихся в пластик ее длинных овальных ногтей.

Объект находился на волейбольном матче.

Говорящие сами за себя сцены на фото вызвали вспышку ярости, затем сменившись искренним интересом. В один момент увиденное даже активировало внутри нее сладострастное удовлетворение - от подтверждения собственной догадки, а также от очертаний нового вектора ее действий. Четко подведенные глаза сузились в кошачьем прищуре, пока она дала своим мыслям улечься, после чего быстро набрала всего несколько слов в ответ на присланный материал.

"Благодарю, Ханс, ты мне очень помог. Продолжай в том же духе".

А затем - развернула окно с репортажем измирской новостной сводки чуть более, чем двухлетней давности, задержавшись на мгновение на заголовке: "Прокурор Арслан против Энгина Айдоглу: ошибка следователя или личная месть?". Уголки губ женщины вздернулись вверх, преображая идеальные формы в хищную улыбку, когда она, спустившись в самый низ статьи, сосредоточила внимание на издании и авторе текста. И расслабила свое уставшее тело в принимающем каждый ее изгиб кожаном кресле. Ее заливистый смех, слетевший с уст, словно нарастающая лавина, заполнил пространство эксцентричными нотами борющейся за свою территорию женщины.

- Репутация - как целомудрие, - произнесла она в задумчивости, - Потеряв однажды, трудно восстановить.