Эпилог. Путь Единства

Год спустя

Наянсык, Сунсухан

Эта весна выдалась необычайно теплой для ледяного края, а теперь, когда за окном расцвело короткое лето, обитатели королевского замка все чаще спали с открытыми настежь окнами, да и надобность топить камины совсем уж отпала. Теперь светлые эльфы в их бело-синих одеждах выглядели на фоне позеленевшей травы слегка инородно, но каждый из них старался как можно дольше находиться на свежем воздухе, под теплым июньским солнцем.

Сегодня повод для того, чтобы выйти на улицу был одновременно трагичным и радостным. В десятый день лета останки первенца королевской семьи спустя столько лет после его скоропостижной гибели, переносили в стены королевской усыпальницы. Закон о кровосмешении, который запрещал светлым эльфам вступать в связь с темными, был упразднен. Союз между государствами стал настолько крепок, что Мин Юнги, посоветовавшись с супругом, с легким сердцем принял это решение, а Совет наконец смог одобрить перезахоронение принца Чольсу.

Только поэтому одежды сегодня были скромными и кипенно-белыми.

Хосок уже оделся, а вот Манджун, кряхтя, пытался быть самостоятельным настолько, насколько это вообще возможно. Сидя на пуфе, он пытался завязать ленту на своих туфлях, но не мог даже дотянуться до нее. Его муж уже дважды предлагал свою помощь, но омега от нее упрямо отказывался. Как сказал Манджун, «Я должен быть в состоянии позаботиться о себе сам».

Только вот устав наблюдать за его мучениями, Хосок опустился на колено перед ним и, подобрав ленту, принялся завязывать ее на щиколотке.

— Ты забыл о том, что я твой муж и поклялся заботиться о тебе? — с улыбкой напомнил Хосок.

Он точно знал, что его супруг прямо сейчас вновь зарделся. Так происходило каждый раз, когда Хосок напоминал о том, кто они друг другу. Отчего-то это все еще смущало Манджуна, но министр юстиций находил его алеющие щеки исключительно очаровательными.

После печальных пяти лет, у него наконец-то получилось отпустить свое прошлое. Манджун бережно собрал разбитое сердце из осколков и укрывал его своими нежными руками каждый раз, согревая. Наконец-то и в душе Хосока расцвели сказочные сады сначала влюбленности, а теперь и любви. К мужу, к их еще нерожденному ребенку, которого Манджун носил под своим сердцем.

— Чувствую себя калекой, — вздохнул омега.

— Ты очарователен, — словно невпопад ответил ему Хосок.

Закончив с его обувью, он помог омеге подняться на ноги и поцеловал его в лоб, тепло и нежно. Так, как Манджун того заслуживал.

— После церемонии хочу отобедать в саду. Только не со знатью, лишь с тобой, — попросил омега, взглянув на своего мужа.

В последнее время он все чаще избегал общества дворян, предпочитал тихое уединение со своим супругом, рано ложился спать, потому что малыш забирал у него много сил, а еще иногда будил Хосока среди ночи из-за того, что ему снова захотелось выпить морса из зимней ягоды, растущей севернее дворца.

Возможно, именно поэтому он старался и не беспокоить супруга днем.

— Хорошо, — легко согласился Хосок, приподняв подбородок, чтобы омега застегнул на его шее высокий ворот верхних одежд, — прикажу слугам подготовить для нас стол в саду.

Манджун придирчиво оглядел мужа с ног до головы, шагнув назад, но как только убедился, что он выглядит идеально, кивнул.

Отрадно было Хосоку наблюдать за ним вот таким. Тот день, когда Сольгым устроили в стенах дворца кровавую бойню, помог ему осознать, что счастье на самом деле так близко... стоило лишь протянуть ладонь и коснуться нежной щеки, чтобы ощутить его присутствие.

Подав супругу свой локоть, чтобы они наконец покинули покои, Хосок толкнул тяжелую дверь, и они вышли в светлый коридор.

Блики солнца играли на белых стенах причудливыми пятнами, иногда переливаясь из-за тени деревьев, растущих за окном, слегка покачивающихся на едва теплом ветре. Такая погода показалась бы жителям Бьекана и даже Чонгонана недостаточно теплой, но светлые эльфы, привыкшие к холодам, наслаждались ей в полной мере.

Когда супруги наконец спустились в сад и проделали недолгий путь до королевской усыпальницы, придворные уже успели собраться на ее территории, встав ровными рядами недалеко от аллеи, по которой должны были пронести прах первенца королей Чольсу.

Высокая крыша усыпальницы, увенчанная статуей ЕсинВ культуре светлых эльфов Бог мира, процветания и прощения., возвышалась над всеми остальными строениями королевского кладбища словно огромная снежная гора.

Хосок, придержав Манджуна у поясницы, как полагалось министрам провел его в первый ряд среди всех придворных, внимательно глянув в сторону пока еще пустой гравийной дороги. Главы государства еще не прибыли к месту, а значит, процессия захоронения должна была прибыть чуть позже их самих.

— Не вижу Тоюна, — совсем тихо проговорил Манджун, и Хосок, забегав взглядом по знакомым лицам, едва заметно кивнул омеге в нужную сторону.

Тоюн стоял немного позади всех. По традиции он вместе со своим братом должен был выйти ближе к усыпальнице, как только прибудет процессия, но прямо сейчас он вел беседу с военным министром. Кажется, за прошедший год они с Хачжуном достаточно сблизились.

Беседы вокруг прервал громкий звук горна. Все мигом смолкли, обратив свои взгляды ко входу кладбища, где наконец показались фигуры королей.

Чимин, лицо которого было прикрыто белой траурной вуалью, крепко сжимал пальцами локоть своего мужа и, кажется, ни на мгновения не мог прекратить крутить меж пальцев несчастный кусочек ткани.

Когда-то он думал, что его слезы давно выплаканы, что его скорбь похоронена глубоко внутри вместе с болью и собственным сердцем, но этой ночью он плакал столь много, что его слезы могли бы напитать водами Равнину Огненных Песков. Но то были слезы облегчения, такого, какое он никогда не надеялся испытать.

— Они идут за нами? — тихо спросил Чимин.

Юнги качнул головой.

Старший правитель Наянсыка тоже едва ли смог сомкнуть глаза этой ночью. Он обнимал плачущего Чимина, прижимал его к себе и сам прятал вырывающиеся из глаз слезы в светлых волосах супруга. Он молился, чтобы наконец-то душа его сына обрела успокоение, если этого все еще не случилось.

— Придут совсем скоро, Свет мой. Еще немного.

Чимин тихо вздохнул, но этот вздох не услышал никто, кроме Юнги. Они остановились у самой усыпальницы в ожидании начала церемонии, и Юнги скользнул взглядом по толпе, замечая в ней своих детей. И если Тоюн, коротко склонив голову, поприветствовал их, то Тиен, кажется, был занят чем-то иным.

Омега, мимо которого прошел их новый министр промышленности, словно незаметно для всех остальных, перевел взгляд на появившуюся в его руке маленькую весточку и буквально через мгновение клочок бумаги рассыпался прахом, оставив за собой лишь песок, который принц поспешил стряхнуть со своих тонких пальцев.

Юнги поджал губы плотнее, переведя взгляд на молодого альфу, который встал недалеко от Хосока, и отвернулся. Как же его это нервировало...

Этот эльф, имя которому Пак Пэкхо, оказывал их сыну недюжинное внимание. Юнги уже не впервые видел, как тот нагло, хоть и пытаясь скрываться, передавал омеге записки, а те оборачивались прахом, оттого и узнать их содержание не представлялось возможным.

Но что самое ужасное, этот альфа был старше самого Тиена в несколько раз! То их ровесник Хосок, сам того не ведая, вскружил принцу голову, то их новый министр промышленности, один из сыновей Хондо. Правда, последний делал это вполне сознательно. Неясно только, это было из-за искренних чувств, или потому что ему хотелось закрепиться при дворе в качестве зятя короля?

Вновь заподозрив последнее, Юнги почувствовал, что у него дернулось веко. Что было не так со вкусами у его сына, — великая тайна, покрытая мраком.

И хорошо, что они занимались этими непотребствами в виде передачи любовных записок друг другу, до церемонии перезахоронения, а не во время. Иначе, видят Боги, Юнги покарал бы обоих.

В любом случае отчитывать своего сына Юнги не собирался еще и потому, что на его лице была самая настоящая скорбь и печаль, которые не исчезли даже когда к нему подошел брат и предложил свой локоть, чтобы провести омегу ближе к родителям.

За этот год Тоюн возмужал, а Тиен, который и до этого не желал принимать на свои плечи бремя власти, хоть и продолжал прилежно учиться, все больше и больше интереса проявлял к музицированию, чтению книг и рукоделию. Главной надеждой семьи и ее опорой по праву стал Тоюн.

Пройдет еще немного времени, каких-то лет двадцать, и он объявит Тоюна первым наследником Наянсыка.

Увы, в памяти короля были свежи протесты и бунты, вспыхнувшие в Наянсыке, стоило им отменить закон о кровосмешении, но те были жестко и быстро подавлены твердой рукой Санхена. Альфа уже не в первый раз после восстания тайного общества Сольгым, все члены которого были пойманы и казнены за предательство короны, доказал королям, что занимает свой пост не просто так, а вполне заслуженно.

Вновь послышался звук горна. Юнги почувствовал, насколько крепко Чимин сжал пальцами его локоть, но не подал виду, повернулся лицом к процессии, что шла по дороге прямиком к усыпальнице.

Четверо крепких мужчин несли на своих плечах обитый белым бархатом гроб. Не играло музыки, все вокруг затихло, оставив в воздухе лишь звуки ветра и покачивающихся ветвей деревьев. Казалось, словно все в один миг перестали дышать, по крайне мере Чимин не мог сделать ни единого вздоха, настолько сильно все сжималось в его груди.

Процессия двигалась медленно, давала возможность всем подданным королевства попрощаться с первенцем королей Наянсыка. Сделать то, что они не могли сделать тогда, пятьдесят лет тому назад.

Юнги, расправив плечи, наблюдал за тем, как за каждым шагом процессии дворяне, некогда клявшие их дитя за неразумность, думая, что никто и никогда не узнает об этом, опускали свои головы и спины вниз в поклонах, и не разгибались до тех пор, пока процессия не уходила вперед.

Ни единый светлый эльф не поднимал своего взгляда, никто не издал звука, что мог бы опорочить священную для церемонии тишину.

Мужчины, подойдя ближе, остановились, и Чимин, наконец отпустив локоть мужа, коснулся дрожащими пальцами дорогой обивки гроба, погладил его по закрытой крышке, мысленно молясь Богам за невинную душу, ушедшую слишком рано. Он был благодарен тому, что его лицо с болезненной улыбкой сейчас прикрывала вуаль, не позволяла стервятникам, досужим до сплетен, увидеть то, как оно исказилось.

Он несколько секунд стоял неподвижно, прикрыв глаза, но стоило почувствовать прикосновение к своим плечам, и он, коротко глянув на Юнги, позволил себе печально улыбнуться, наблюдая за тем, как Юнги касаясь гроба, остановил свою ладонь совсем рядом, так, чтобы словно невзначай коснуться мизинцем его руки. И даже за это маленькое, скрытое от чужих глаз прикосновение Юнги, был благодарен.

— Пусть твоя душа, как и тело, вернется домой и обретет покой среди предков. Прости нас за годы изгнания, — прошептал Юнги.

Он сделал это так тихо, чтобы услышали лишь те, кому это было дозволено, но как полагалось на церемониях — каждому покойному семья должна была сказать хотя бы несколько слов, но видят Боги, даже произнеся это вслух, Юнги не ощутил должного облегчения.

Чимин годами навещал могилу их сына в одиночестве, а что до Юнги... Нет, он никогда не прекращал считать Чольсу своим сыном, но разве же мог он считать себя достойным этого сына отцом?

Чимин, тихо и рвано выдохнув, собрал все свои силы для того, чтобы произнести то, что он должен был сказать еще в день похорон. Тогда, когда сказать ему этого никто не позволил:

— С самого твоего рождения и до этого дня мое сердце принадлежало тебе, мой Чольсу. Пусть покой и свет будут твоим вечным домом. Ты навеки останешься частью нас.

И, быть может, скорбь его не угаснет до конца его дней, но в отличии от мужа, Чимин нашел в себе силы простить себя. Он еще несколько раз нежно провел ладонью по бархату, а затем, отшагнув, нежно коснулся плеч стоящего немного в стороне Тиена.

Юный омега, плотнее поджав губы, неуверенно коснулся обивки, шепнув тихое «с возвращением», а Тоюн смолчал. Прикрыл глаза на несколько мгновений и, слегка похлопав крышку так, будто касался сильного плеча своего старшего брата, отшагнул в сторону, словив на себе взгляд слезящихся глаз Тиена.

Он потянул брата за руку, чтобы он отошел немного в сторону, и лишь после того как Юнги произнес негромкое:

— Пусть найдет покой в усыпальнице, — процессия наконец двинулась внутрь.

Гроб опустили в заранее заготовленное ложе саркофага, затянули поверх тяжелую крышку, а когда королевская чета скрылась внутри, слуги покинули их, закрыв за собой дверь. Для всех церемония была окончена, а королевская семья наконец смогла бы проститься с усопшим как подобает.

Несколько минут все четверо стояли в тишине.

Тиен, взглянув на папу, двинулся первым, подхватив стоящие в вазе цветы, чтобы положить их на крышку и стереть ладонью с выгравированного имени брата невидимые пылинки.

— Ты говорил, что он чихал из-за традиционных цветов меморы, поэтому я принес морталии, — рассказал Тиен, нарушив тишину и взглянув на своего папу.

Тихо и устало выдохнув, Чимин шагнул к сыну ближе и мягко погладил его по плечу, утешая его. Все же он откинул с лица вуаль, под которой прятались покрасневшие и припухшие в уголках от слез глаза.

— От морталий он чихал еще больше, — произнес Юнги, и Чимин негромко, печально усмехнулся, заметив растерянный взгляд Тиена.

— Ничего, родной. Ему бы в любом случае было приятно.

Тоюн вздохнул.

— Мне жаль, что мы знаем о нем столь мало.

— В этом нет вашей вины, — качнул головой Чимин, — будь у него немного больше времени, вы бы обязательно знали больше.

Вновь повисла тишина, и Юнги, немного погодя, кивнул детям в сторону двери.

— Идите. Мне сказали, вы не спали всю ночь, лучше вам отдохнуть. Мы придем немного позже, к поминальному обеду. И вы будьте там вовремя. Договорились?

Тиен улыбнулся и, шагнув ближе к отцу, коротко поцеловал его в щеку, нежно коснувшись его плеча. Он не сказал ни слова, взял под руку брата, чтобы покинуть усыпальницу, понимал, что родители хотят побыть наедине хотя бы немного.

Как только дверь за ними вновь была закрыта, Чимин позволил себе опуститься вниз и присесть прямо на холодные камни, стянуть со своих волос вуаль, сжав ее в пальцах.

— Ты никогда не желал говорить со мной о нем. Может скажешь хоть несколько слов сейчас? — тихо спросил омега, взглянув на Юнги.

Конечно, Юнги понимал его боль, знал, что он сам не раз ранил сердце своего мужа молчанием. Да и ему самому было от этого тяжело и больно, но иначе он не мог поступить, и знал, что Чимин хоть и злится, прекрасно его понимает. Поэтому, немного погодя, мужчина шагнул ближе, чтобы также присесть рядом и перехватить холодную ладонь, сжимающую кружево вуали.

— Есть вещи, за которые я не могу себя простить. И вряд ли когда-нибудь смогу вовсе.

— Мы сделали все, что могли, Юнги. И я невероятно горд за себя и тебя хотя бы за то, что мы оба смогли перешагнуть через себя и сделать хотя бы что-то, что могло бы его осчастливить.

Юнги кивнул и, подняв взгляд к гробнице, поднес руку Чимина к своим губам, оставив на его ладони короткий и мягкий поцелуй. Его взгляд скользнул к саркофагу, под каменной крышкой которого покоились двое, чья любовь превзошла закон. И эту тайну короли Наянсыка унесут за собою в могилы.

***

Бимиль, тракт до города Чугын

Сопровождающий небольшую колонну наездников шум, давно стал привычным для всех, кто двигался навстречу горизонту, тонущему в редких солнечных лучах. Некоторые всадники переговаривались между собой, кто-то перешептывался, но все они были сосредоточены на безопасности своего короля, ведущего людей вперед.

Глашатай, едущий впереди всех, пока что молчал, ждал, когда наконец появится перед глазами нужное ему место, чтобы всем сообщить о приезде короля.

Хванджин, поправив кончиками пальцев съезжающие с переносицы очки, тихо вздохнул и, слегка одернув поводья, подъехал ближе к всаднику, по правую руку от которого он ехал уже несколько часов.

— Ваше Величество, — тихо позвал он, заметив, как устало опустились сильные плечи, и протянув ладонь, скрытую перчаткой из кожи, коснулся плеча Намджуна.

Мужчина, словно встрепенувшись от дремы, моргнул несколько раз и, шумно выдохнув, расправил плечи вновь.

— Ты излишне беспокоен, — отметил он, взглянув на омегу, а Хванджин неоднозначно повел плечами.

— Боюсь, что если вы продолжите в том же духе, то не доживете до свадьбы, — просто ответил он.

Намджун тихо усмехнулся, отчего в уголках глаз появились присущие его возрасту морщинки. Никто, кроме Хванджина не знал, как сильно он устал, никто не был столь же доверенным и близким к нему, потому, наверное, Намджун и решился на этот шаг. Да и наследник был его роду необходим. Люди начинали беспокоиться за династию.

Улыбнувшись, омега с трудом подавил в себе желание коснуться волос мужчины, на висках которого виднелась легкая проседь.

Каждую неделю король людей начинал с того, что даровал Хванджину свою собственную кровь. Одной капли этого драгоценного материала хватало для того, чтобы исцелить от болезни с десяток подземных жителей Бимиля, и казалось бы, в какой-то момент они уже должны были излечить всех, но такими темпами Хванджин боялся, что король отдаст душу праотцам прежде, чем обзаведется наследником.

От этой мысли омега прикусил губы, глянув вперед себя, а пальцы крепче сжали поводья. Быть может, он должен быть благодарен королю хотя бы за то, что он выбрал его, сыграл помолвку не с кем-то иным, но от осознания того, что чувства короля основывались лишь на уважении и надобности в наследнике, становилось немного грустно.

Ведь он был уже много лет искренне и чисто влюблен в своего короля, был готов отдать за его жизнь свои душу и тело. Все, что тому было бы нужно.

И все же омега был рад своему положению. Он знал, что после свадебных клятв, их брак будет если не счастливым, то спокойным, умиротворенным и полным уважения. А это ведь уже очень и очень много, верно? В конце концов, раньше он и мечтать о подобной чести не смел, а теперь носил на своем пальце помолвочное кольцо и имел возможность касаться плеч и рук своего жениха так, как мечтал об этом.

— Вы снова не выпили лекарство, которое я дал вам, верно?

Намджун кивнул, не став юлить. Какой смысл? Хванджин всегда был крайне проницательным омегой.

— Это так. И прежде, чем ты начнешь меня отчитывать, я пообещаю тебе, что как только увижу все своими глазами, мы уединимся в шатре, где ты дашь мне свой волшебный эликсир. Не стоит тебе беспокоиться. Я в порядке.

Упрямый, как и все мужчины. Но Хванджин любил в нем эту черту и был рад, что теперь мог дать волю своим чувствам, хотя они никогда ни в чем друг другу не признавались. Но омеге было достаточно возможности демонстрировать свою любовь действиями, а не словами.

Глашатай поравнялся с королем.

— Ваше Величество, мы почти на месте.

Намджун кивнул, подав знак, что мужчина может проехать вперед и известить дозорных аванпоста о его приезде.

— Не дело, что мои министры уже приезжали сюда, чтобы увидеть чудо, на которое надеялись, но в которое не верили, а король все никак не мог найти на это времени, — произнес Намджун, мельком взглянув на Хванджина.

Губ омеги коснулась нежная улыбка. Да, он и сам уже видел, как люди из подземного города поднимаются на поверхность, и это действительно было каким-то чудом. Пусть земли здесь и были скалистыми, но теплый год и смягчившийся климат принесли редкие травинки даже сюда. Быть может, однажды здесь вместо камней и скал появятся леса, кто знает? Это увидят уже их потомки, но ради этого стоило даже умереть.

— Люди будут рады поприветствовать своего короля в этот чудесный день, я уверен. Позже они будут слагать о вас легенды.

Рассмеявшись, Намджун качнул головой. Что ж... пусть слагают, если им того захочется, главное, чтобы его королевство процветало, чтобы люди жили в мире и достатке, а не в войне, нужде и бедности. Это все, что ему нужно, и с этим, он, кажется, справился. Хотя работы впереди предстояло еще много.

Они пересекли дозорных, отдавших честь королю, и, остановившись у поставленного шатра, спешились.

Конюхи поспешили увести лошадей в сторону, чтобы накормить их, напоить и расседлать. Животные проделали долгий путь и нуждались в отдыхе. У них будет на это время, пока под чутким надзором короля и его жениха, будут поднимать на поверхность людей из подземного города для переселения на поверхность.

— Нужно будет съездить с тобой в СонгванСонгван (성관) — в пер. с кор. «священный свет»., когда его строительство будет окончено. Тебе там понравится. Он выглядит еще великолепнее, чем Чугын, — Хванджин, который уже был там с делегацией докторов и лекарей, в том числе и из Бимиля, чтобы вылечить строителей города, пострадавших из-за собственной безалаберности или несчастных случаев, увы, часто происходящих во время возведения зданий, никак не мог перестать вспоминать ту поездку.

Второй наземный город Сонгван, возведенный на руинах бывшего Гонсонхана, был почти завершен.

— Обязательно съездим туда после свадьбы, — заверил Намджун.

Да, ему тоже очень хотелось увидеть то, какими семимильными шагами развивается его государство, собственными глазами, а не слушать лишь в докладах министров, да рисовать волшебные картинки в своем воображении.

— Поднимай! — раздалось у лифтов, и веревки заскрипели в надежных мощных механизмах.

Прямо сейчас люди, которые никогда прежде не видели солнечного света, которые родились и бесконечными поколениями жили под землей, оставившие боль и скорбь, безветрие и болезни, взлетали на лифтах вверх, прямиком к солнечному свету. Стоило лишь подумать о том, что они вот-вот переживут, как у них, должно быть, заходятся сердца в волнении и предвкушении, и у самого Намджуна начинало щемить глубоко в груди.

Секунды тянулись минутами, а минуты были похожи на вечность, именно столько он ожидал, когда же это в конце концов произойдет. И вот, первые люди, чьи глаза были устремлены в небеса, показались на поверхности. Стар и млад, все замерли как один, разглядывая небо, о котором до этого они могли лишь читать в книгах, да видеть на картинках в них же. Гомон стих, словно в этот момент никто из подземных жителей не мог проронить ни слова.

Огромный лифт, вздрогнув, остановился, и двери были открыты служащими, которые скомандовали громкое:

— Выходите! Поскорее освободите лифт!

Но даже это не смогло разрушить особенного момента, запечатленного глазами людей.

Намджун потянул губы в усмешке, наблюдая за тем, как ребенок лет трех, сидящий на руках своего отца, потянулся маленькой ладонью к солнцу так, будто бы он мог коснуться его в этот же миг, а затем, заприметив пролетающих по небу птиц, зашелся громким, звонким хохотом. В этот момент он определенно стал самым счастливым мальчишкой на свете. Их король не слышал, что именно вещало восторженное дитя своим родителям, но видел, как крепко отец семейства сжимает руку своего худого, бледного супруга, глаза которого блестели от слез.

Толпа двинулась дальше, а Намджун так и не смог отвести от своих подданных взгляда.

— Проходите к синему шатру для медицинской помощи, и чтобы получить колбу эликсира. Одна колба в одни руки! Для того, чтобы получить паек, пройдите к красному шатру! — громко вещали сопровождающие.

Люди стекались к названным местам целыми колоннами. Никто из них словно и не видел стоящего вдали, за ограждением, короля.

Намджун мог бы еще очень долго любоваться их счастьем, но негромкий приступ кашля заставил его согнуться к перилам, упершись в них локтями, и на мгновение опустить голову. Однако руки Хванджина тут же коснулись его плеч.

— Ваше Величество...

— Излишне, Хванджин, — напомнил Намджун, и омега, поджав губы, поспешил сжать одну ладонь во второй.

Он более ничего не сказал. Лишь взглянул в сторону синего шатра, где каждому в руки выдавали теплые одежды и маленькие колбы, и тихо вздохнул. В каждой из этих колб с бледно-розовой жидкостью хранилась кровь короля и часть бессмертных душ. Душ, что некогда принесли много зла их стране, но отныне стояли на ее защите. И каждая из них продолжит жить в людях, впервые увидевших солнце.

Хванджин отошел немного в сторону, заприметив главного инженера, чтобы что-то негромко обсудить с ним, а Намджун поднял взгляд к поварскому шатру. Там, где в больших чанах готовилась мясная похлебка для страждущих, ярко горел огонь.

Он смотрел на него долго, прежде чем едва заметно для остальных в благодарности склонить свою голову, которую он не склонял никогда и ни перед кем. В этом огне он видел не смерть, но вечное присутствие тех, кто отдал свои души ради жизни людей и действительно крепкого мира.

***

Бьекан, Чхонсо

У нового дворца, который возводили на выжженной год назад темным королем земле, лесные и темные эльфы, которых Чонгук и Тэхен направили сюда в помощь, завершили возведение стен и сводов. И несмотря на то, что внутренние работы были начаты меньше недели назад, трон из бывшего дворца в Гонсонхане, уже стоял в большом просторном зале. Не было здесь ни росписи, ни изразцов, ни длинных летящих штор, ни сусального золота, так любимого лесным владыкой. Были только стены из светлого камня, да и все.

Оглядывая свои новые владения, Сокджин тяжело вздохнул. Справедливо ли, что их государство пострадало больше всех прочих? За тайну, которую они веками скрывали от эльфов и людей и за ошибки прошлого, лесные эльфы, кажется, расплатились сполна. Кажется, меж королевствами наконец-то был заключен самый настоящий мир, тот самый, путь к которому они не могли отыскать долгие века.

Все земли от границы и вплоть до последнего камня столицы, именуемой когда-то Гонсонханом, теперь принадлежали людям. Те смогли переселиться на плодородные земли, а подземные города, которых оказалось так много, оставались пустовать. Горько от этого никому не было, ведь теперь люди могли научиться с помощью лесных эльфов возделывать свою землю и выращивать в своих краях пропитание.

Как и было завещано Духами предков, Сокджин приложил все силы, лишь бы сохранить мир и баланс. А его эльфы, истощенные смертями близких, войной и гнетом невиданных орудий, смиренно приняла волю владыки. Он наконец смог рассказать всем их постыдную историю и исправить ошибки прошлого.

И ничего, что это решение было принято лишь после того, как Чон Чонгук буквально потребовал от Сокджина отдать земли людям. Оно и понятно: жертва, которую принес его супруг, была несоизмеримо больше. На том Саммите темный король не гнушался жестких, прямых формулировок, а также оскорблений. После всего, что он узнал, мир вокруг стал ему противен, как и всем им. Так что Сокджину ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Поэтому теперь Бьекан регулярно отправлял в Бимиль своих лекарей, а люди постепенно учились доверять лесному народу, да и эльфам в целом.

— Вы так задумчивы сегодня, мой Владыка, — пролепетал омега и протолкнул через сомкнутые губы короля ягоду винограда, — Вам стоит больше отдыхать. Позовите меня в ваши покои этой ночью, я вам... помогу?

Проглотив виноград, Сокджин усмехнулся. Оказаться в его постели эти омеги, которым не было числа, как и всегда считали благом, даром самих Богов. Хоть что-то в этом мире остается неизменным, верно?

— Обязательно, Хансу, обязательно, — его пальцы скользнули в разрез легких штанов, коснулись шелковой кожи бедра, и альфа тихо вздохнул. Прекрасный юный цветок, которым он наслаждался вот уже на протяжении месяца, больше отчего-то не приносил того умиротворения, как это было раньше.

Размышления прервал Гвасон, подошедший к королю и низко склонившийся, чтобы не глазеть на наложника лишний раз.

— Беги к себе. А вечером, — Сокджин убрал светло-зеленые волосы омеги с его плеча и приблизился к его уху, — Приходи ко мне в покои.

Отпустив омегу от себя, лесной владыка поднялся с трона и задумчиво прошел вперед, оглядывая пустые стены, от вида которых становилось тоскливо. Скорее бы закончились работы! Этому месту определенно не хватало праздника.

— Ваше Величество, семья Его Величества Чон Чонгука уже въехала в город. Они будут здесь в течении минут пятнадцати. Мчат быстро.

Сокджин, усмехнувшись, качнул головой.

— Темные вечно куда-то спешат, не так ли? Что ж, Гвасон. Удостоверься, что комнаты для них готовы. Пусть все будет в лучшем виде. Сам знаешь, гости почетные. Все должно быть безупречно.

А пока Гвасон ходил и проверял то, как слуги исполнили приказы, самому Сокджину необходимо было уединиться в помещении, которое было отведено под его личные покои, единственные комнаты, куда не допускался никто, кроме Гвасона, да наложников. Там же у короля был свой кабинет и шкатулка с крайне важным эликсиром.

Ему пришлось нарушить тайну своего рода, чтобы изготовить его. Рецепт был сложным, он потратил долгие месяцы на создание эликсира, но совершенно об этом не жалел. Его собственная кровь, переплетенная с водой из Реки Жизни, была необходима для церемонии, которая пройдет завтра на рассвете. Чонгук и Тэхен решились наконец не просто обвенчать собственные души в Лесу Духов. О, нет, ритуал, который они проведут завтра, будет куда более сокровенным и важным для них обоих. Ритуал, который из поколения в поколения могли проводить лишь над лесными эльфами, как завещали древние писания его рода. Но что хорошего вышло из того, что все эти годы Сокджин следовал слову предков? Ровным счетом, ничего.

Врата в дворец Чхонсо открылись уже совсем скоро. Черная с позолотой карета въехала на территорию главного двора, а слуги лесного короля поспешили открыть для гостей двери. В этот раз Сокджин встречал их лично, а не посылал к королям своего советника. Все же следовало отдать дань уважения к тем, кто действительно смог переломить ход истории и ужасающей войны. Пусть она длилась совсем недолго, но забрала слишком много жизней.

Он тихо усмехнулся, когда Чонгук, одетый в одну лишь черную рубашку и брюки, с высоко подвязанными черными волосами вылез из кареты и, хмуро глянув в его сторону, не поспешил подойти ближе, а подал руку своему мужу, помогая выйти из кареты и Тэхену. То был взгляд не злобный, скорее уставший, от дороги и жары.

Тэхен выглядел куда свежее. Омега, лишь заметив Сокджина, потянул губы в улыбке и коротко кивнул лесному владыке. Лицо омеги, потерявшим свое бессмертие, совсем не изменилось за этот год, но Сокджин понимал — даже для человека один год ничтожно короткий срок, чтобы сильно измениться.

— Надеюсь, дорога была легкой? — поинтересовался Сокджин, прошлепав босыми ступнями по теплому, почти горячему камню, и Тэхен негромко усмехнулся.

— Чонгуку стало дурно от жары, потому что Чонхен уснул на его руках, — рассказал он и взглянул на то, как из кареты следом за ними выходит и Джиун, держащий на руках сонного племянника, волосы которого взмокли и слегка прилипли ко лбу.

Пусть в Чонгонане тоже было по-летнему тепло, но не жарко, как в бьеканских землях. Июнь и июль были самыми жаркими месяцами в этих краях, так что не удивительно, что им приходилось нелегко.

— Я приказал подготовить для вас несколько легких нарядов. Не таких открытых, как наши, чтобы вам было в них комфортно. Также, как вы и просили, наши портные сшили для вас одежды для церемонии. Сегодня вечером они заглянут к вам, чтобы завершить свою работу. Надеюсь, они вам понравятся. Пойдемте.

Совет министров также вышел из стен дворца, чтобы поприветствовать чету темных, и все они поклонились гостям, выказывая им свое почтение и уважение.

— До меня дошли вести, что светлые эльфы упразднили закон о запрете кровосмешения между светлыми и темными эльфами. Я рад, что отношения между нашими королевствами стали настолько прочными, — поделился Сокджин, — Работы предстоит еще очень много, но мы, кажется, двигаемся в правильном направлении. Ледяной туман отступает с земель Бимиля. Эльфы, которые возвращаются оттуда после гуманитарных миссий, отмечают смягчение климата.

Чонгук кивнул.

— Верно. Юнги говорит, что и у них становится теплее. Они ожидают первое затяжное лето за последние пятьдесят лет.

Все налаживалось. Осталось лишь провести церемонию для этих двоих, и, пожалуй, еще долгие годы ничто не сможет разрушить мир и дружбу, сложившуюся между народами. Хотя простые эльфы и люди все еще скалили зубы друг на друга, но следуя примеру своих правителей, они все чаще и чаще прислушивались к тем, кто жил с ними по соседству и отличался от них внешне.

— Не обращайте внимания на эти пустые стены. Надеюсь, стройка не нарушит вашего комфортного пребывания в моем дворце. Я приказал, чтобы вам выделили самые хорошие покои на несолнечной стороне.

Было приятно, что Сокджин так беспокоился об их комфорте, поэтому Тэхен мягко улыбнулся.

— Все в порядке. Всего за год вы построили прекрасный дворец взамен того, что у вас был. Как я понимаю, остались только внутренние работы, правильно? — было бы крайне невежливо не проявить участие. В конце концов, Тэхен понимал, сколь болезненным было это решение для Сокджина.

Он отдал людям стены замка, в котором его предки восседали с самого основания Бьекана. Лесной владыка вывез оттуда лишь казну государства, библиотеку и свой трон, являющийся неотъемлемой частью их истории и крайне важной реликвией.

— Верно-верно, — кивнул Сокджин, — Сейчас он выглядит слишком уныло.

Тэхен и Чонгук переглянулись между собой, но ничего не сказали. Слишком устали с дороги, чтобы болтать о всяком.

— А как же ваши дела, Джиун? Теперь вы наместник воли вашего брата в городе Согён, на границе с нами, это значит, ваш брат видит в вас опору, не так ли? Во время войны вы ведь были регентом, верно?

Кивнув, Джиун взглянул на спину своего брата и поудобнее подхватил зашевелившегося Чонхена. Не хотелось ему вновь брать на себя бремя правления целым государством. Благо, со своей провинцией он справлялся неплохо, а о большем не хотелось даже думать.

— Я надеюсь на это, — кивнул юный принц, — К слову, перед отъездом я согласовал проход каравана из Чонгонана в новую столицу Бьекана. Наши мастера изготовили различные украшения для вашего дворца из черной древесины. Мы надеемся, что они придутся вам по вкусу и будут украшать стены вашего дома.

Слушая его, Чонгук испытывал гордость за брата. Джиун стал совсем взрослым, он возмужал, окреп за этот год. К восьмидесяти одному году он уже был способен управлять целой провинцией. И, кажется, среди детей знати, один омега взволновал сердце старшего наследника. Если все продолжится в том же духе, вскоре они заключат помолвку, а лет через сорок можно будет и свадьбу сыграть.

Главное, что о троне старшего брата грезить Джиун совсем перестал.

— Что ж, мы пришли. Ваши покои здесь, по соседству я приказал подготовить детскую для Его Высочества Чонхена, а для вас, Джиун, вот эти покои напротив. Насколько мне известно, ваши слуги уже должны были позаботиться о том, чтобы распаковать ваши вещи, они прибыли сюда, кажется, минут тридцать назад.

— Благодарю, Сокджин. Подскажите, во сколько завтра пройдет церемония? Думаю, мы с семьей будем отдыхать до вечера, — сказал Чонгук.

Сокджин рассчитывал отужинать в компании этих эльфов, но настаивать не стал. В конце концов, должно быть, дорога в этот раз и правда далась им нелегко.

— Мы проведем церемонию завтра утром. Экипажи, которые отвезут нас к Лесу Духов, я приказал подготовить к семи утра. И... я могу сказать портным, чтобы они заглянули к вам ближе к семи часам вечера?

Получив одобрение от всех членов королевской семьи, Сокджин пожелал им приятного отдыха, и удалился. Что же, не так плохо, что они не пожелали ужинать с ним. Теперь он сможет успеть разобрать побольше государственных дел. И как следует поразмышлять о том, как бы обставить тронный зал.

— Я проснулся, — голос Чонхена, немного хриплый и сонный, наконец привлек внимание всех троих.

Джиун, охнув так, словно он уже был стариком, опустил мальчишку на пол. Он любил своего племянника, его невинность, детскую непосредственность, и то, как забавно он дул губы и хмурил брови, когда был серьезным. Поэтому носить его на руках, позволять спать на себе, было для альфы только в радость. Да и за те два месяца, что он провел в Согене, Джиун крайне сильно соскучился по всей своей семье, а по Чонхену — особенно.

— К пяти годам пора бы бегать самостоятельно, — вздохнул Чонгук, слегка взъерошив взмокшие волосы сына, но тот лишь зевнул и приклеился к его ноге, обняв ее руками.

Тэхен усмехнулся и, присев на корточки, заглянул в лицо своего сына.

— Ты ведь так хотел повидать Бьекан, что же тебе, не нравится? — поинтересовался он, коснувшись волос сына, закрутившихся в милые кудряшки у его лица.

Чонхен, потерев глаза, отвернулся, прижавшись ближе к отцу, так ничего и не ответив папе. Он еще не проснулся. Было так жарко, что хотелось или спать, или капризничать, а он ведь знал, что папа сильно расстраивается, когда он выбирает второй вариант.

Тэхен только слабо улыбнулся, но не стал его слишком уж доставать. В последний год маленький альфа привязался к Чонгуку куда сильнее, нежели когда-то. Немудрено, ведь самому Тэхену понадобилось слишком много сил и времени на восстановление своего тела и духа, и Чонгук был рядом с ребенком намного чаще. Без магии... Тэхен был без своего огня словно без рук.

— Иди к гувернерам. Вставать тебе, как и всем нам, придется слишком уж рано, успей поиграть и отдохнуть до отхода ко сну, — напомнил Чонгук и осторожно отцепил сына от своей ноги, коротко глянув на вмиг подоспевших омег.

Чонхен, кажется, так и не проснувшись до конца, разморенный жарой, поплелся вслед за гувернерами к двери своих временных покоев, лишь единожды обернувшись на родителей и все же улыбнувшись Тэхену.

— Оставлю вас для отдыха. Иначе ты, брат, до утра не доживешь, — хохотнул Джиун, окинув Чонгука взглядом, но тот лишь качнул головой и коснулся ладони Тэхена, утянув его за собой в сторону нужных покоев.

Как и сказал Сокджин, прибывшие раньше них слуги уже успели принести в комнаты несколько сундуков с одеждами, и стоило королям показаться в помещении, поспешили откланяться. Чонгук дождался, пока двери за эльфами закроются, и, как только они оказались наедине, подошел к столу и налил в стакан воды из графина, в первую очередь подав его Тэхену.

Он видел, что после произошедшего его супруг стал больше спать, быстрее уставать, сложнее просыпаться по утрам. Знал, что иногда Тэхен приходил в тренировочный зал, обустроенный для него в подвале замка, и подолгу пытался нащупать внутри себя хотя бы мизерные остатки своей силы, но все эти попытки всегда оказывались напрасными. А после он долго плакал и возвращался к Чонгуку всегда с припухшими и покрасневшими глазами.

Увы, утешить его Чонгуку было нечем, он мог только обнимать своего мужа и быть рядом с ним, продолжать любить его, но не так, как раньше, а больше и сильнее с каждым новым рассветом. Белая прядь в его волосах, как он надеялся, не отросла привычным темным цветом, оставшись серебряно-белой, а избавившись от влияния души своего предка, омега срезал длину волос, и теперь выглядел почти так же, как в их первую встречу в Северной крепости.

Осушив стакан полностью, Тэхен, вернув его на поднос, коснулся груди Чонгука и заглянул ему в глаза.

— Хочется смыть с себя дорожную пыль, — устало сказал омега, наблюдая за тем, как Чонгук, налив воды и себе, с наслаждением сделал несколько крупных глотков. — Чонгук... ты уверен, что хочешь сделать это? Чем ближе церемония, тем сильнее я сомневаюсь. Разве я смею просить тебя о подобном?

Услышав эти сомнения в очередной раз, Чонгук вздохнул и, отставив стакан, внимательно взглянул на своего мужа. Омега поджал губы, заметив взгляд супруга, но не сдержал порыва, шагнул в его раскрытые руки, утонув в крепких объятиях.

Чонгук прижал его к своей груди и прикрыл глаза, с наслаждением втягивая в легкие нежный, тонкий аромат магнолии.

— Мне не нужны сотни лет без тебя, Тэхен. К чему они мне? Ты сам на моем месте поступил бы так же, разве нет?

Тэхен ощутил, как его глаза наполняются влагой от сказанных Чонгуком слов.

— Я бы даже не думал. Не сомневался бы ни единого мгновения. Просто я... волнуюсь о Чонхене. Не слишком ли рано мы оставим нашего мальчика сиротой? К тому же я... хотел бы еще детей. Не сейчас, но... может, через пару лет.

— У нас обязательно будут дети, Тэхен. Если ты пожелаешь, хоть один, хоть трое. А что до Чонхена... Мы с тобой проживем не так уж мало, еще лет двести, может быть, двести-пятьдесят. Я был куда моложе, когда лишился своих родителей. Это естественно, однажды мы оставим его. Когда он вырастет, он поймет. Наши дети обязательно поймут, почему мы так поступили.

— Это неправильно, — тихо прошептал Тэхен, вжавшись в грудь своего супруга еще сильнее, сжав пальцы на его крепких плечах.

За все то время, что прошло после предложения Сокджина, которое пришло спустя три месяца после событий в Бьекане, Чонгук не сомневался ни единой секунды. От самого начала и до самого конца. Этот обряд ранее проводился лишь над лесными эльфами, и то было не просто венчание.

Долгие месяцы Тэхен привыкал к мысли о том, что он не увидит, как взрослеет их дитя. Еще каких-нибудь сорок лет, и Чонгонан лишится младшего короля, а Чонгук лишится того, кого любил больше всего на свете. И если Тэхен по итогу свыкся с этой мыслью, то Чонгуку казалось, что он сходит с ума.

Он пропадал в библиотеке денно и нощно, Тэхен чувствовал, как альфа, уходя по ночам, оставляет его в постели, чтобы погрузиться в изучение подобных случаев, но он ничего не находил. Последней каплей для Тэхена стал день, когда Чонгук, обезумевший от горя, едва не отправил в туман десятого по счету целителя, который позволил себе сказать, что вернуть омеге долголетие невозможно. Тэхен остановил его сам, перехватил руку супруга прежде, чем раздался страшный щелчок. Он до сих пор не простил себя за то, что по его вине Чонгук погубил Донгиля, и сердце омеги попросту не выдержало бы еще одной подобной кончины ни в чем неповинного эльфа, который просто пытался им помочь.

Сокджин сам пришел к ним с вестью. Приехал лично, привез с собой древний фолиант, хранившийся в тайной секции его библиотеки. Именно в нем был описан ритуал, что, к сожалению, не смог бы вернуть Тэхену века его жизни, но смог бы облегчить участь их обоих. Ритуал, в котором остатки жизни супругов делятся меж ними поровну. Чонгук не думал, когда отвечал твердое «да», а Тэхен прорыдал в их покоях несколько дней. Половина жизни, половина отмеренных ему лет, именно столько желал пожертвовать Чонгук, чтобы Тэхен остался рядом с ним, чтобы ни единого дня не жить без него.

Его супругу было почти триста лет, а с учетом длины жизни темных эльфов, на двоих им оставалось не так уж много времени. Немного для эльфов, но сколь же длинной была бы эта дорога для простых людей.

Они дали согласие спустя неделю размышлений Тэхена и долгих уговоров Чонгука, который был согласен на все. Разве укоротить свою жизнь вдвое ради любимого — это великая цена? Не для него. Он желал заглядывать в глаза, утратившие янтарные всполохи, до своего последнего вздоха, желал угаснуть вместе с ним, чтобы дети хоронили родителей в положенный срок, чтобы они не становились наполовину сиротами в слишком уж раннем возрасте.

Тэхен должен прожить яркую и долгую жизнь, он уж точно не тот, кто обязан заплатить столь высокую цену за то, в чем не был виноват ни он, ни его род, ни тем более предок, душа которого нашла временное пристанище в недрах его собственной души.

— Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю, Мое Высочество, — тихо прошептал Чонгук, и омега сжал плечи мужа еще крепче.

Едва сдерживая собственные слезы, он поднял голову и прижался губами к едва видимому шраму на подбородке Чонгука, закивав. Потому что он представлял. Потому что он сам любил столь же крепко в ответ. И он правда не думал бы ни мгновения, если бы Чонгук оказался на его месте, а он — на месте Чонгука.

Знание о том, что его муж — это его опора, крепкое плечо, на которое всегда можно положиться, его вечная защита и душевное равновесие, что он является для Чонгука тем же самым, делало Тэхена беззащитным перед ним, слабым, но вместе с тем невероятно сильным, способным даже без обладания магией свернуть горы и иссушить реки.

Им бы стоило, как и говорил Тэхен, смыть с себя дорожную пыль, но как только их губы встретились в крепком, почти отчаянном поцелуе, сил оторваться друг от друга не стало. Теперь они не могли останавливаться, лишь продолжать, целовать и срывать друг с друга одежду. Ведь близость, то безграничное удовольствие, которое они могли подарить друг другу — это самый искренний способ признаться в любви, которая будет с ними до последнего вздоха, который они разделят на двоих.

Чонгуку было не страшно угаснуть раньше положенного срока, только бы Тэхен был с ним до самого конца, не оставлял его жить в этом мире без него.

Невозможно было себе представить, что однажды он лишился бы его улыбки, его запаха, его чувственных поцелуев и нежных рук, так отчаянно скользящих по его спине прямо сейчас.

— Никто не посмеет отобрать тебя у меня, Тэхен. Никто не посмеет, — поклялся Чонгук, целуя нежную кожу шеи и нетерпеливо развязывая ленты его одежд.

Безоговорочно, всецело, Тэхен верил его словам. Если он и плакал рядом с Чонгуком, то только от счастья. Потому что ему несказанно повезло, что в тот день, когда родители позволили ему выйти и поприветствовать короля, тот обратил на него свое внимание. И даже если бы в тот момент он знал, что брак с Чонгуком однажды лишит его долгих лет и магических сил, но окутает такой безграничной любовью, он вышел бы за него замуж еще тысячу раз.

Омега помнил их первую брачную ночь, церемонию бракосочетания, первый поцелуй у алтаря. Помнил, как боялся идти в покои мужчины, как тряслись его колени от переживаний, и молился Богам, лишь бы его первый раз прошел без слез и сожалений. А Чонгук подарил ему целый мир, себя самого, свои душу и сердце вверил в его руки и сделал Тэхена поистине счастливым и любимым.

Одежды были отброшены в сторону, а с губ Тэхена срывались нежные, полные любви и удовольствия стоны, когда пальцы Чонгука мягко скользили внутри него, заставляя забываться. Нет иного мира, только их, на двоих.

— Как же я люблю тебя, — прошептал Тэхен.

Боги запретили возвышать до них смертных, но Тэхен даже при всей своей набожности был готов молиться на своего мужа. Не было слов, способных описать его чувства, и даже «люблю» — это слишком мало, слишком обыденно. Ничтожно. Его сердце готово было разорваться от необъятных чувств, связывающих их обоих. Ведь Чонгук ощущал то же самое, в этом Тэхен не сомневался.

Чонгук не мог оставить его чувства без ответа, потому и ответил ему не медля:

— Я люблю тебя, — тоже шепотом.

Поцелуи опустились с шеи по сетке ребер, вниз до живота. Чонгук мог бы оставить на его коже миллионы поцелуев, но даже этого было бы мало. Слишком мало, чтобы в полной мере рассказать о том, как болит его сердце от испытываемых к Тэхену чувств. Так сильно болит, что он задыхался.

Тэхену, каждую их близость казалось, что невозможно так наслаждаться, невозможно получить столь много наслаждения, но Чонгук вновь и вновь убеждал его в обратном. Вот и сейчас тоже. Все удовольствие было сосредоточенно там, внизу его живота. Губы, пальцы, Чонгук ласкал его и сам наслаждался этим, особенно когда поднимал глаза и видел, как пальцы Тэхена из-за отсутствия такого желанного поцелуя, скользят по влажным мягким губам, раскрытых в стонах.

Сбитое дыхание, одно удовольствие на двоих, всепоглощающее чувство, способное убить и возродить из пепла не одну душу, а сразу две.

— Прошу, Чонгук, — взмолился омега.

Кто он такой, чтобы мучить его ожиданием? Чонгук не посмел бы, а потому, повинуясь любимым изящным и самым ласковым рукам, он поднялся поцелуями по его телу к жаждущим губам и позволил Тэхену перевернуться с ним. Хриплый стон, полный удовольствия, сорвался с губ мужчины, стоило омеге прижаться бедрами к его паху и сделать тягучее движение.

Чонгук готов был вечность сходить с ним с ума.

Не став больше медлить, не желая мучить и отдалять их единение, Тэхен опустился на него медленно, так, чтобы они оба, утопая в глазах друг друга, прочувствовали этот миг, чтобы он длился как можно дольше, был еще слаще.

— Боги, Тэхен... — сильный король огромного государства чувствовал себя слабым от взгляда этого омеги. Особенно, когда он смотрел вот так.

— Люблю тебя, — снова прошептал Тэхен, которому на самом-то деле хотелось об этом чувстве прокричать всему миру, чтобы каждая душа даже в самом отдаленном уголке их земель знала, что он испытывает, чтобы они учились любить именно у них.

Любить без оглядки, безвозмездно, всем сердцем и всей душой.

***

Лес Духов

Тэхен не сдержал шумного, восхищенного вздоха, стоило лишь только выйти из кареты в самом сердце Бьекана. Он, едва не открыв рот смотрел на переливающиеся светом деревья, словно каждый их листик был живым светлячком, блестящим в солнечных лучах, и никак не мог собраться с мыслями, чтобы выразить то, что почувствовал.

— Это...

— Восхитительно? — поинтересовался Сокджин, остановившийся рядом с Тэхеном, и тихо, бархатно засмеялся, прикрыв рот кулаком, — Что же, не каждому эльфу дано войти в святыню Прародителей. Признаться честно, ваша реакция куда более лучезарная, нежели у светлых владык.

Сокджин улыбнулся Тэхену и, оглянувшись на вторую карету, что подъехала ближе, усмехнулся. Ведь Чонгук, который вышел из нее с сыном и Джиуном, замерли подобно Тэхену. Лишь Чонхен, придя в себя быстрее всех, ярко засмеялся и попытался пробежаться меж длинных, свисающих до самой земли ветвей священных деревьев.

— Чонхен, — тут же нахмурился Чонгук, и мальчишка вмиг замер на месте, но улыбаться не прекратил.

— Здесь все светится! — поделился ребенок вполне очевидной вещью, и Тэхен улыбнулся, наблюдая за ним издалека.

Увы, с самого рассвета Сокджин разделил их. Сказал, что омега не должен был касаться своего супруга и быть с ним наедине, таков был обычай. Даже завтракать их увели в раздельные комнаты.

Тэхену не было одиноко, ведь Чонхен позавтракал с ним, а после изъявил желание ехать в карете с отцом и дядей, да и Тэхену... Хотелось совсем немного побыть одному, дабы унять дрожь от волнения и снова успокоить себя, убедить, что они делают это по искреннему желанию Чонгука, а не потому, что Тэхен эгоист, пожелавший пожить подольше за счет лет своего мужа.

— Ваше Величество, — позвал Тэхена голос неизвестного омеги, который вышел из-за висящих ветвей, и король обернулся, — прошу, вам нужно пройти сюда.

Тэхен кивнул. Он еще раз словил взгляд своего супруга и, одними губами шепнув тихое «люблю тебя» поспешил скрыться за ветвистой завесой вместе с омегой.

Он шел, отодвигая ладонями светящиеся листья, чувствуя, что от столь яркого света режет глаза, но благо всего через несколько минут они наконец вышли на поляну, свободную от растительности.

Здесь, прямо посреди пустой и ровной земли, возвышался небольшой белый шатер, в который омегу и провели.

Тэхен бы с удовольствием огляделся еще немного, но у них не было времени на то, чтобы растягивать пребывание в этом священном месте — увы, несмотря на добрые намерения, Лес Духов не принимал чужаков слишком уж надолго, а для него темные и светлые эльфы были гостями, не более того.

— Ваше одеяние уже готово, Ваше Величество. Прошу, сюда, — вновь позвал омега и, отведя Тэхена за ширму у купели, поклонился и отошел за нее.

Тэхен присел на край жемчужной ванны и, взглянув на воду, опустил в нее ладонь, едва не вздрогнув от неожиданности, ведь стоило дотронуться, и она стала переливаться золотом в тех местах, где ее коснулись пальцы.

— Что с этой водой? — негромко поинтересовался Тэхен, и все же встал с края, чтобы стянуть с себя одеяния.

— В воду для ритуального омовения добавляют лепестки аурелии — золотого цветка, растущего в Лесу Духов, Ваше Величество, они дают такой эффект, — поспешил объяснить омега за ширмой, — По преданиям лепестки аурелии образуют невидимый «щит», который хранит союз от вмешательства злых духов.

Тэхен улыбнулся.

— Красивое сказание.

Избавившись от одежд, омега опустился в воду, и лишь после этого лесной эльф, зайдя за ширму, принялся помогать ему омывать плечи и волосы.

Тэхен не мог отвести от светящейся золотом воды взгляда, переливал ее из ладони в ладонь, скользил по ней пальцами, рисуя облик Чонгука, который быстро исчезал. Такого он еще никогда не видел.

Лишь когда они закончили и Тэхен наконец вышел из воды, она прекратила мерцать, а на омытое тело слуга помог надеть белые, почти прозрачные одеяния, которые прикрывали его наготу.

Чем дольше младший король находился вдали от Чонгука, тем явственнее было его волнение. Наверное, поэтому время, казалось, тянулось мучительно медленно. Но стоило ему пожелать наконец задать вопрос о том, когда все начнется, омега распахнул перед ним шатер и поклонился.

— Ваше Величество. До места проведения церемонии вы должны пройти в одиночестве.

— И куда же мне идти? — немного растерянно поинтересовался он, и зленовласый слуга улыбнулся.

— Духи сами приведут вас к нужному месту.

Он сказал расплывчато, но до того уверенно, что у Тэхена не возникло и тени сомнения в его словах. И Тэхен пошел. Он, казалось, шел просто прямо, однако ветви деревьев, что вновь окутали его со всех сторон, будто по волшебству расступались перед ним, ведя Тэхену по лесу ему одному ведомыми путями.

И ему бы переживать о том, что он заблудится здесь, навеки останется вилять меж деревьев, но волнение отчего-то отступало, будто он попал в теплые объятия своего супруга, который несомненно поможет ему решить любые проблемы, как всегда, станет его щитом, его опорой.

Шаг, еще один. Тэхен вышел к нужному месту совершенно внезапно для себя. Вот светящаяся ветвь перед его глазами закрыл ему обзор, а вот он сделал еще шаг, и оказался на небольшой, круглой поляне, посреди которой стоял, возвышаясь, огромный камень, покрытый мхом и светящимися светло-зеленым светом древнеэльфийскими письменами.

— Тэхен, — голос Чонгука отвлек омегу от раздумий.

Альфа, облаченный в похожие одеяния, но не прикрывающие его крепкой груди, так же вышел из-за деревьев с противоположной стороны. И заметив его, Тэхен улыбнулся и поспешил подойти ближе. Он не знал, можно ли касаться Чонгука, но они оба, шагнув друг другу навстречу, замерли, услышав шаги и обернувшись на вышедшего к камню Сокджина.

— Подойдите сюда и преклоните колени перед камнем, что дал начало Лесу Духов и Предков.

На поляне не было никого, кроме них, их окружали деревья, цветы и неведомые кустарники, но не было ни Джиуна, ни Чонхена, прибывших сюда вместе с ними.

— Но как же наш сын и мой брат? — спросил Чонгук, так и не двинувшись с места.

— Видимо, Духи решили, что на церемонии вы должны быть лишь вдвоем. Дети леса присмотрят за ними. Здесь дурное не случится ни с одним эльфом. Ни с лесным, ни с темным.

Тэхен, сердце которого было совершенно спокойно за своего малыша, уверенно взял Чонгука за руку и, кивнув ему, направился к священному камню. Кажется, здесь брала начало сама жизнь. И здесь они навечно свяжут свои.

Оглядев королей, вставших на колени не перед ним, а перед Духами, предками, природой и самой Вечностью, Сокджин взял первую чашу, наполненную водой, и подал ее в руки Чонгука. В руках Тэхена же оказалась чаша, в которой словно сам по себе горел огонь, который омега утратил.

Ничто на свете не способно вернуть ему утраченное пламя, разбавить золото глаз янтарным узором, но со своей пустотой он уже смирился, хотя губы его предательски задрожали.

— Ваши истоки — вода и пламя. Пламя способно иссушить реки и моря, а вода способна усмирить пламя. Так и ваши души успокаивают друг о друга, бушуют рядом друг с другом. Этого не изменить, ведь сами Боги создали вас друг для друга. То было предрешено еще с самого начала веков, — слова эти говорил будто и не Сокджин.

Тэхену почудилось, будто бы сами Духи говорят с ними через него.

Лесной владыка сорвал висящий на его шее флакон и, откупорив его, вылил содержимое в чашу, которую держал в своих руках Чонгук.

Вода тут же заискрилась и туманом, и золотом, и огненными всполохами, завораживая темных эльфов, ведь таинство, совершающееся здесь, было самым настоящим волшебством. Таким, о котором складываются сказания и легенды, что родители рассказывают детишкам перед сном.

— Соедините пламя и воду так же, как ваши души соединены друг с другом.

Чонгук взглянул в чашу Тэхена. Правильно ли гасить его пламя водой?

Глаза омеги были полны растерянности, он словно не знал, что ему делать, не был уверен, оттого и смотрел на Чонгука в надежде, что он подскажет. И, когда Чонгук кивнул ему, не ведая, правильно ли он поступает, Тэхен наклонил чашу с пламенем над чашей с водой так, словно и огонь был жидкостью, способной перетечь из одного сосуда в другой.

Так и вышло.

— Тот, чье долголетие будет разделено надвое, пусть выпьет ровно половину и произнесет свой обет.

— Я отдаю тебе свои годы, чтобы они стали нашими, — голос Чонгука был тихим, но он точно знал, что поступает правильно.

Стоя на коленях, Тэхен взглянул на Чонгука, а тот, не сомневаясь, не колеблясь ни единого мгновения, сделал несколько глотков эликсира. Он полностью доверился этому священному месту, доверился Сокджину, Духам и своему мужу. Самое главное, он безоговорочно доверился Тэхену, которого любил всем своим существом.

— А теперь тот, кто с благодарностью и почтением берет половину лет, пусть выпьет то, что даровало ему родственное сердце.

Тэхен почувствовал дрожь в своих руках, в самых кончиках пальцев. Он перехватил чашу из рук Чонгука, сжав ее крепче, чем требовалось, и на несколько мгновений замер. Если он сделает глоток, ему некуда будет отступать. Еще не поздно было отказаться, позволить Чонгуку прожить столько лет, сколько было отведено ему Богами.

Но ощутив мягкое, нежное прикосновение к своему локтю, Тэхен взглянул на мужа и крепче поджал дрогнувшие губы. Чонгук осторожно приподнял его локоть пальцами, шепнув одними губами «пожалуйста», и Тэхен, выдохнув, произнес тихое:

— Я принимаю твои годы, чтобы мы угасли вместе.

Он поднес чашу к губам, чтобы испить ее досуха, до самой последней капли, и стоило чаше опустеть, Сокджин, склонившись, принял ее из рук омеги и перевернул вверх дном, взглянув в сторону священного камня. Символы на нем засветились ярче, и альфа не сдержал короткой улыбки.

— С этого дня ваши жизни сплетены воедино. Пусть прожитых лет будет меньше, но они будут общими, — он сказал это мягко, уверенный в том, что Духи этого священного места одобрили ритуал.

Все вокруг замерцало, засветилось еще ярче, чем прежде, переливаясь словно алмазы в лучах солнца.

Тэхен шумно выдохнул, чувствуя, будто с его собственных плеч свалился тяжкий груз, и перехватил руку Чонгука своей, сжал его пальцы, переведя взгляд на супруга. В глазах Чонгука он не видел скорби или сожаления — он видел надежду, что сливалась с безмерной любовью воедино.

— Пока не угаснет огонь, что связал нас, — слетел тихий шепот с губ Тэхена, и Чонгук, сжав его ладонь крепче, склонился ниже, касаясь нежной щеки. Он чувствовал влагу на мягкой коже, и, стерев скользнувшую соленую каплю большим пальцем, прошептав прямо в губы Тэхена в ответ.

— Пока не скроет нас туман забвения.

И даже смерть не разлучит нас.