Вкус яда

Наянсык, Сунсухан

Еннам больше не был похож на статного дворянина. Сейчас перед Хосоком сидел обычный оборванец в кандалах и драных одеждах, перепачканных в грязи — личное распоряжение младшего короля Наянсыка. Чтобы он страдал не от физических пыток, а от унижений, от магии Хосока, которой он воздействовал на омегу практически не давая ему передышки. Он всхлипывал, умолял прекратить, дергал руками и ногами, из-за чего цепи гремели, а железные браслеты то и дело стесывали кожу с тонких запястий и щиколоток.

Захлебываясь в рыданиях, Еннам в очередной раз взмолился, чтобы Хосок прекратил, но юстициар не останавливался, наоборот, делал свое воздействие еще сильнее.

— Пожалуйста... — всхлипнул он и сорвался на крик, а после на визг.

Хосок крайне чутко контролировал его сознание, не позволял ему угаснуть. Он филигранно вытаскивал из души эльфа все самые извращенные, тайные страхи и обрушивал их бесконечным, оглушающим водопадом.

Предателям не будет легкой гибели. Предателям не следует молить о пощаде.

Он ослабил свою магию лишь когда решетка отворилась, и в камеру, глухую и отдаленную, вошли короли Наянсыка, которым Еннам плюнул в лицо, решившись на столь жестокий сговор с народом, состоящим из подземных крыс, чья жизнь коротка, словно вспышка звезды в холодном январском небе. Мгновение — и угасла.

Санхен, уже давно обосновавшийся в звании верховного комиссара полиции, знал о том, что сегодня в подвале замка проводятся пытки, но ничего не сказал, даже если присутствовать здесь ему запретили.

— Мои короли, поверьте, я ни в чем не виноват! — воскликнул Еннам.

Увы, все присутствующие в этой темнице знали, сколь тяжелым было преступление омеги. Чимина это особенно раздражало. Каждое предательство он, хоть и не подавал вида, проживал глубоко и тяжело, почти физически ощущая прибавившийся в спине клинок, едва не доставший до его сердца. Вот и сейчас так же. А потому омега не собирался проявлять к Еннаму ни милосердия, ни жалости. Он ясно дал это понять, когда взглянул на Хосока и кивнул ему.

Не медля, юстициар исполнил справедливый приказ и вновь погрузил омегу в озеро страданий и страхов.

Юнги и Чимин наблюдали за ним с холодными, почти равнодушными взглядами. Лицезрение пытки не было для них удовольствием, они не чувствовали удовлетворение или даже ликования. Все эмоции, которые каждый король переживал в своей душе, лучше всего было скрывать под безразличием. Даже страх от того, что они испытывали где-то в глубине перед силой юстициара, что пусть и в малой доле, но действовала и на них — на каждого присутствующего.

Остановив воздействие своей магии, Хосок отошел в сторону. Ему нужна была передышка, а короли пожелали самостоятельно провести допрос Еннама, чтобы он рассказал им о долгом пути предателя, поведал о своих мотивах. Ведь не без причины он решился на это. Причина всегда есть, и если для Юнги и Чимина она покажется ерундой, то для Еннама наверняка будет весомой.

— Говори, Еннам, — в голосе Юнги — лишь ледяное, пугающее спокойствие, — Если мы почувствуем, что ты лжешь, если усомнимся в твоей честности, пытка продлится дольше. Хосок отсюда не уйдет, пока ты не дашь ответы на наши вопросы.

Еннам испуганно посмотрел на Хосока, и, низко опустив голову облизал потрескавшиеся губы.

— Вы все равно меня казните, к чему все это, Ваше Величество? Просто убейте меня.

Как же Чимину этого хотелось... Очень сильно. Он сделал бы это собственными руками, если бы знал, что ему станет легче. Но увы, убийство и месть не приносят облегчения, особенно такие. Страдание множит страдание, и никому в этом порочном круге никогда не станет легче и лучше.

— Это слишком легко для тебя, — подал голос младший король Наянсыка. Он смотрел свысока, но сейчас еще более высокомерно и горделиво, — Рассказывай все с самого начала. Мое терпение на исходе.

Дабы усилить давление на омегу, Хосок, не желающий более использовать свой дар, походивший больше на проклятие, подошел ближе и ощутимо сжал худое плечо министра торговли. Он и без того воздействовал на него уже три дня. Запас сил у Хосока бесконечным не был, да и слишком уж много концентрации ему требовалось на использование столь трудной магии.

Под прикосновением, Еннам сжался и затрясся. Он провел слишком много времени, блуждая по собственным кошмарам и чувствовал, что если так продолжится, он просто сойдет с ума.

А с другой стороны, так ли это плохо?

— Я... расскажу, — сдался он, — Расскажу...

Он молчал несколько долгих секунд, словно собирался с мыслями.

Юнги, окинув камеру взглядом, проследил за тем, как Чимин неспешно подходит к шаткому стулу в самом ее углу и, откидывая подолы светлых одеяний, опускается на него.

— Ты был обвинен в связи с людьми, — напомнил Хосок, чтобы Еннам наконец прервал свои размышления, — как долго это продолжалось?

— Столь долго, Хосок, что ты вряд ли сможешь себе представить, — он улыбнулся безумно, но мягко, совсем тихо хохотнул, обведя собравшихся эльфов взглядом, и остановил его на Юнги.

Мужчина нахмурился, его взгляд стал тяжелее. Ему совсем не нравилось то, как на него смотрел этот эльф. Не нравилось это и Чимину, из-за нервозности которого в камере стало еще холоднее, чем прежде. Казалось еще немного и можно будет увидеть, как изо рта идет пар.

— Мы называем себя Сольгым, — начал наконец Еннам, и Хосок отступил в сторону, позволяя омеге начать говорить, глядя на старшего короля, — тайное общество, что служит людскому роду долгие годы. Мой отец состоял в нем, мой дед и прадед состояли в нем, вся моя семья до восьмого колена. Вы и представить себе не можете, сколь долго мы несем свою службу, — он снова совсем слабо улыбнулся, а Чимин, не сдержав порыва, поднялся на ноги.

Однако Еннам не обратил на резкое движение внимания, продолжил говорить, переведя взгляд в пространство, словно так ему было легче.

— Мы знаем тайну. Важную тайну, которая позволила бы всем эльфам понять Бимиль, их интересы, их цели, проявить к ним сострадание и должное восхищение, но жизнь и опыт, история показывают, что эльфы для этого слишком глупы и высокомерны. И вы тоже... вы не поймете. Но знайте, что история, написанная в наших талмудах и летописях — это ложь и фальшь. Это неправда. Гнусный обман наших предков, которые так и не нашли в себе сил, чтобы признать свои ошибки, искупить свои грехи.

— О какой тайне ты говоришь? — не выдержав, пылко поинтересовался Чимин, нахмурив брови.

Вопрос остался без ответа. Еннам загадочно улыбнулся и продолжил.

— Эту тайну я буду бережно хранить в своей памяти и никому не позволю добраться до нее. Но кое-что расскажу. Например... один из моих предков был человеком. Внебрачных детей всегда было полным-полно, верно? В далекие времена мой предок встретил человека, полюбил его. Человек родил от эльфа. Оба они обладали магией, потому и дети были магией избраны. И я тоже. Во мне течет человеческая кровь, и, Боги, я никогда не гордился своим происхождением так, как горжусь сейчас. Когда-то это казалось мне постыдным, но после, стоило мне узнать об истории людей больше, об их природе, об их мечтах и чистых целях, я стал гордиться тем, что в моих жилах есть хотя бы капля наследия этого замечательного народа.

Чимину хотелось начать нервно ходить из стороны в сторону, но рассказ Еннама потряс его настолько, что омега не мог пошевелиться.

— Помыслы людей чисты и благородны. Эльфы загнали их на необитаемую землю, где лишь льды и хладные туманы, где нет лета, нет солнца. Война — это искупление за долгие века пренебрежения, насмешек и бесконечной эльфийской гордыни, хотя гордиться вам всем, увы, нечем, Ваше Величество. Даже вам.

Он замолчал. Его руки все еще дрожали от пережитого страха, но Хосок более не использовал свою силу, оттого омеге стало наконец-то легко. Казнь, казалось, больше не страшила, хотя он точно знал, что она будет жестокой. Ему не даруют легкую смерть.

— Они покусились на государство наших прародителей, а ты называешь их помыслы «чистыми и благородными»? — непонимание Юнги было искренним.

Он давно у власти и многое повидал, однако и его, оказывается, можно было удивить. Ведь впервые эльф предал не ради богатств и славы, не ради регалий и наград, не во имя собственного тщеславия и гордыни, а за идею. За странную, совершенно непонятную никому, кроме него одного, идею.

— Это то, что я сказал, Ваше Величество, — Еннам подтвердил свои слова кивком и взглянул на Юнги прямо, — Вы стали моим самым большим разочарованием. Уж сколько сил я истратил на то, чтобы внушить вашему отцу мысль о том, что вы будете лучшим королем. Вы были слабы, и я знал это. Я собирался этим воспользоваться, Ваше Величество. Еще до того, как вы водрузили корону на свою голову, я приложил слишком много усилий к вашему провалу, но по итогу... Ха! Вы должны быть благодарны вашему мужу, который выстроил вокруг вас такую защиту, в которой тяжело пробить брешь. Он так старался вас защитить, что совсем позабыл про себя, и подобраться к нему мне удалось, разумеется, благодаря вашей беспечности.

Он усмехнулся.

— Было крайне просто подменить в книге о минералах описание и свойства силлиманита. Думаете, он позволяет эльфу не сломаться под гнетом собственной силы? Че-пу-ха! — усмехнулся он. Еннаму стало крайне весело от всего, что он рассказывал, — Силлиманит — это проводник. Стоит ему единожды коснуться чьей-то магии, он навеки будет верен тому, кто проник в его недра. Части кристалла, который я дал вам в качестве свадебного подарка, всегда были верны только мне одному. Такие же были в некоторых украшениях вашего отца. Тех самых, что вы приказали уничтожить. Я всегда был рядом, Ваше Величество. Всегда.

— О чем ты говоришь? Какое отношение ты имеешь к правлению его отца? — Чимин не сдержался, повысил голос, и готов был выступить вперед, но Юнги преградил омеге путь рукой, заставив его остановиться.

Взгляд Юнги источал такую ненависть и гнев, что было понятно — уж он-то чудесно понимал, о чем именно говорил этот полоумный.

— Вы же не глупы, Ваше Величество. Даже вашему супругу все предельно ясно. Трое братьев Мин, величественные и столь далекие от простого народа, любимцы двора и собственных родителей должны были стать концом Наянсыка. Никто из моих предков, кроме что моего отца, не смог подобраться к монаршей семье столь же близко, но мы смогли. Я продолжил дело своего отца. Мин Юбин, ваш отец, Ваше Величество, имя которого вы не желаете произносить, сходил с ума после того, как погиб ваш папа. Его супруг был для него всем, но мало кто знает, как именно он пришел к своему концу. Вам говорили, что он захворал, вы, совсем еще юный, наверняка видели, что ваш папа днями не вставал со своей постели. Всему виной была не хворь, а кулон, подаренный ему вашим отцом на одну из многочисленных годовщин. Столь ценный подарок он не снимал даже когда спал. Вот, что позволило мне подобраться к нему и свести его к праотцам. Этот кулон по счастливой случайности был единственной вещью, что оставил при себе ваш отец. Он носил его так же, как и почивший муж, не снимая. А затем ему показалось, что его средний сын Мин Тэгюн строит козни против королевства. Он избавился от него с помощью яда, так, как ныне любит делать ваш супруг, под гнетом собственных снов...

— Замолчи! — Юнги повысил голос, шагнув ближе, а Чимин крепче вцепился пальцами в руку собственного мужа.

В горле стоял ком, который он никак не мог сглотнуть, но вовсе не от душивших его слез. Он был в ужасе. Так вот, какова настоящая история королевской семьи?

Еннам, явно испытав испуг, звякнул цепями и прижался плечом к сырой стене еще крепче, но он не прекращал говорить.

— Вашего самого старшего брата, Мин Тэбина, столь сильно подходящего на роль короля, нельзя было оставлять в живых. Он пал от руки палача, казненный за измену, похороненный в неизвестной могиле так же, как был похоронен ваш первенец! Он больше всех был достоин трона, рос как наследник, желал править и вести за собой народ. Он был столь же опасен для нашего замысла и общества, сколь полезна была ваша собственная бесхребетность и желание покоя! Муж, семья, полное отрицание того, что корона когда-нибудь достанется вам. Вы были хорошим стратегом и могли бы стать доблестным военачальником, но на этом все ваши преимущества заканчивались. Вот, почему вы были выбраны нашим обществом. Все пошло не по плану когда бесхребетный младший сын Юбина с ужасающим безразличием приказал казнить собственного отца! И ваш супруг, столь искусный в интригах и подмешивании яда всем неугодным ему слугам и дворянам, также оказался большой преградой для нас. Но вот мы здесь, Ваше Величество! Вам никогда не победить армию людей. Никогда!

Юнги едва не колотило от злости и ярости. Все это время... все это время он жил как во сне, а вокруг него происходили жуткие вещи и заговоры. Нет, он всегда знал, что дворец — гнилое место, где нет места доверию и беспечным радостям, но никогда не думал, что он оказался в центре чужой паутины, беззащитный. А его дети? Их с Чимином дети тоже были впутаны в это безумие или черные липкие руки предателей еще не успели их коснуться?

— Назови мне имена, Еннам. Имена всех, кто вхож в это «общество», — взяв себя в руки первым, приказал Чимин.

На губах предателя расцвела улыбка. Радостная, искренне-веселая и беззаботная улыбка.

— Вы — не мои короли. Я не подчиняюсь вашим приказам и выдавать своих братьев не собираюсь. Но вы никогда не победите. Мы так близко, что вам следует бояться засыпать, Ваше Величество, — обращение было сказано с такой издевкой, словно Еннам только что плюнул Чимину прямо в лицо. — Хотите узнать правду — пытайте владыку лесов.

Он замолчал и отвернулся. Хосок хотел было применить к нему магию, вновь напугать, чтобы развязать ему язык, но Юнги и Чимин, чувствуя друг друга и не сговариваясь, развернулись и покинули холодную темницу.

Из другого конца длинного коридора, по обе стороны которого располагались бесконечные решетки, доносились крики Чанъеля. Он кричал, а потом смеялся, рыдал и хохотал, но не отвечал на вопросы. Помешанный фанатик неясных идеалов не сдавался боли, терпел все пытки и молился о том, чтобы смерть настигла его как можно скорее.

Из темниц в ослепительно-белые коридоры короли, держась как можно ближе друг к другу, шли в тяжелом молчании. Они все еще не могли осознать того, что узнали, не понимали, что же им теперь делать, как реагировать? Что думать? Как смотреть в глаза приближенным эльфам, как доверять хоть кому-нибудь в этом прогнившем насквозь дворце?

Юнги заговорил лишь когда дверь его кабинета закрылась:

— Еннама проведут по городу в одной рубахе и босого, зачитывая его прегрешения, а после публично казнят на главной площади столицы. Он должен сполна вкусить ненависти всего Наянсыка.

Мужчина опустился в кресло у своего письменного стола и, сняв с головы корону, осточертевшую ему своей тяжестью, устало посмотрел на фамильную драгоценность. Даже на стол он поставил ее небрежно. Еще немного — и коснется аннигиляцией, чтобы уничтожить навсегда.

Чимин не возражал против такого наказания, но видеть своего мужа таким было больно. И все же он не знал, как помочь. Не знал, как облегчить его муки и боль от ран, которые, словно гнойники, столь безжалостно вскрыли, распотрошили всю его душу. Если Еннам желал, чтобы Юнги почувствовал себя ряженым в дорогие одежды ничтожеством, увы, ему это удалось.

— Я отправлюсь в Бьекан, Чимин. Лично поведу наше войско и буду требовать от Сокджина ответов. Он должен нам все рассказать. Уверен, это были не пустые слова, он действительно знает куда больше, нежели говорит. И я немедленно напишу письмо Чонгуку.

— Будешь просить и его о содействии? — Чимин горько усмехнулся, — Сокджин наверняка написал письмо с подобное просьбе и ему тоже. Но я не уверен, что он это сделает. Знаешь ведь, сколь сильно темные эльфы сосредоточены на себе. Другой мир их не слишком интересует.

И все же он смягчился, ведь его слова давили на Юнги ничуть не меньше открытой Еннамом правды.

— Знаю. И все же я напишу ему. Сейчас не место и не время для гордости. Наше войско готово, на рассвете я поведу нашу армию к Бимилю, а ты за время моего отсутствия организуешь казнь Еннама и подберешь на его место нового министра. Безупречно преданного нам.

***

Бьекан, Гонсонхан. Военный лагерь.

Сокджин вошел в шатер, сунув в руки семенящего за ним оруженосца обагренную человеческой кровью глефу, и глянул на стоящего у невысокого стола с картой Пенхва. Военный министр, облаченный в облегченные доспехи, низко поклонился, не смея поднять своей головы.

— С возвращением, Ваше Величество, — пробормотал он, а в следующую секунду сжался всем своим телом.

Сокджин, лишь бросивший короткий взгляд на карту, смел ее с низкого стола ладонью. Резко, гневно. Он уперся в дубовую столешницу руками и взглянул на министра так, словно готов был убить одним лишь взглядом.

— Как Вы могли допустить этих потомков грязи столь близко к столице?! — он едва ли не взревел, потому что узнать, насколько близко к дворцу сдвинулся их военный лагерь после очередного нападения людей, было чем-то абсолютно чудовищным, невероятным.

Он готов был снять голову Пенхва с его плеч одним лишь взмахом своего оружия, лишь поэтому он передал его оруженосцу, чтобы не сотворить глупостей.

Люди наступали на них с нескольких сторон разом — Сокджин защищал то, что было даже ценнее замка, ценнее целого Гонсонхана со всеми живущими в столице эльфами. Король отправился к устью Реки Жизни.

Денно и нощно он выступал в первых рядах, снося головы нечестивых, грязных ублюдков, лишая их конечностей и безжалостно разрубая напополам, получил не одно ранение от странных, громко плюющих железом труб, но все равно смог оттеснить род людской подальше к их границе. А что же Пенхва?

Сокджин вернулся сразу, как до него дошла весть о том, что людям почти удалось войти в столицу.

Его гнев был столь большим и яростным, что его собственное тело едва ли справлялось с ним: владыку леса слегка трясло. Хотелось свернуть шею военного министра голыми руками, оттого он столь сильно сжал пальцы в кулаки. Увы, сейчас не время проливать кровь соотечественников.

Пенхва опустился на колени, упал в ноги правителя, касаясь лбом пола, но это не унимало его вины.

— Я виноват, мой Владыка! Клянусь духами своих предков, я отомщу людям за то, что они посмели ступить на нашу землю, нарушить покой Реки Жизни и святого государства Бимиль. Я костьми лягу, Ваше Величество, но сделаю все, чтобы мы в этой войне победили, даю вам слово.

Сокджин, глянув на него, лишь устало выдохнул и отвел взгляд, на мгновение прикрыв глаза. Пенхва был отличным воином, самым лучшим. Иначе он не стал бы министром. И все же армия, не имеющая военного опыта — это скопище слепых глупых котят, которые становятся легкой мишенью. Если они будут продолжать терять солдат в столь огромном количестве и дальше, скоро придется набирать на войну детей...

— Где они? — он задал вопрос тихо, но четко.

Поднявшись на ноги, но не разгибая спины, Пенхва ответил:

— В отдельном шатре, Ваше Величество, с гербом вашего рода на знамени.

Сокджин не стал больше ждать. Он вышел прочь, столь же быстрым шагом добравшись до нужного ему шатра и, не глядя на кланяющихся ему эльфов, вошел внутрь.

Здесь, на удивление, не стояло смрада от разложившихся тел. На невысоких постаментах, усыпанных цветами, лежали три тела его сыновей, обнимающих сложенными на груди руками глефы — орудия, которые сам Сокджин дарил каждому из них на совершеннолетие.

Он поджал губы плотнее, болезненнее, прошел вглубь, оглядев тело каждого, но зацепившись взглядом за самого младшего из них, не сдержал порыва поправить зеленые пряди волос. Не было слез или горя, каким упивались светлые эльфы при потери своего первенца, было лишь сожаление о том, что ни сам Сокджин, ни тем более Пенхва не смогли углядеть за ними на поле брани.

Это были не первые его дети, которых он хоронил, но трое первых, которые у него родились. Иные были младенцами, теми, к кому Сокджин еще не успел привязаться. И хоть его сердце зачерствело от смертей родственников, которых было не счесть, смерть любимых детей — это потеря. Потеря, которую он не может оплакивать достаточно долго, ведь война... война безжалостна и не будет ждать.

Оплакивать павших воинов следует в мирное время.

Король пробыл в шатре недолго. Прочел тихие молитвы Богам и Реке Жизни, попросил Духов позаботиться о трех преданных Лесу душах, а затем, покинув шатер, огляделся в поисках нужного ему лица.

— Гвасон, — имя верховного советника слетело с губ, как только он заметил мужчину, который вел разговор с кем-то из высших военных чинов.

Гвасон поспешил оставить свое дело и, кланяясь на ходу, едва ли не подбежал ближе.

— Что там с помощью от Чонгонана и Наянсыка? Мне ждать подмоги или они отказали нам в просьбе? — один из самых животрепещущих вопросов, ответ на который Сокджину было необходимо знать немедленно.

— Ваше Величество, мы получили письма от обоих королей, но они были предназначены вам лично, я не вскрывал их. Вот они, — верховный министр протянул лесному владыке два свитка, печати на которых действительно не были вскрыты.

Сокджин надеялся, что ему не придется читать долгие разглагольствования союзных королей, но делать было нечего. Даже если он король, увы, не все происходит в жизни так, как он того жаждет. Пришлось забирать письма и уходить в главный шатер, уже подготовленный для него.

Хорошо, что Пенхва убрался из шатра, но все-таки был неподалеку на случай, если понадобится. Сокджин смог оказаться в одиночестве и относительной тишине. Он опустился на разложенные на ковре подушки и, выпрямив напряженную спину, надломил золотую печать темного короля.

Глаза лесного короля скользили по строкам в поисках нужных слов, способных хоть немного восстановить его душевное равновесие и подарить надежду на то, что его страна не падет под гнетом людей.

— «Пришлю войско в восемь тысяч голов, однако сам я вынужден остаться в государстве с мужем и сыном. Ситуация на границах нестабильна, оставлять трон в столь уязвимое для моей семьи время будет опрометчиво. Большую пользу я лично смогу принести вблизи своих земель»... — прочитав эту бесовскую строчку, Сокджин без веселья рассмеялся и отбросил от себя письмо. Сколь же велико было желание просто спалить несчастный кусок белоснежной бумаги...

На мгновение подумалось, что ему не стоит даже открывать второе письмо, с кипенно-белой печатью, ведь это тоже будет бессмысленно. Не помощь, а подачка. И все же он не мог пренебречь шансом на удачу, поэтому Сокджин, нахмурив брови, сломал печать светлого короля и принялся читать острый витиеватый почерк.

Сказанное в этом письме зацепило его с первых строк.

Сокджин. Должен вам сообщить, что не только вы подверглись вероломной атаке людей. Нет, они не напали на Наянсык. Случилось нечто неординарное, то, чего я никогда не смог бы предположить, но я объясню вам ситуацию лично, как только прибуду.

Чонгук уже прислал мне письмо о том, что он не сможет повести свое войско, поэтому было решено, что это сделаю я.

Я выдвигаюсь завтра на рассвете в сторону Чонгонана, где проведу светлых и темных солдат мимо Туманного Леса с помощью Его Величества Чона и направлюсь к вам, к столице Бьекана, которую мы обязательно освободим от налетчиков. Продержитесь еще несколько дней, Сокджин, помощь уже в пути.

Короткое письмо, но сколь же ценное. И сколь любопытное!

— Неужели чертовы шпионы смогли пробраться в замок самой далекой и ледяной страны? Неужто честолюбие и гордыня сыграли со светлыми эльфами злую шутку, сделали их самой легкой мишенью для людских интриг? — Сокджин рассуждал вслух, но очень тихо, чтобы ни одна мышь не смела подслушать его.

Он тихо и сухо хмыкнул самому себе, а затем, немного поразмыслив, потянулся за кувшином с белым вином. Он не стал наливать его в кубок, стоящий рядом, сделал глоток прямо из широкого горлышка и поморщился, потерев хорошо заживший шрам от невиданного людского оружия на своем плече. Ничего. Они еще смогут немного продержать оборону. А до тех пор придется использовать то, что у них выходит лучше всего — исцелять тех, кто еще не погиб, но обязательно сможет вновь встать в строй, чтобы дать отпор.

***

Чонгонан, Сольджикан

Длинные, темные волосы, что доставали до самых пят, легко скользили по земле идущего вперед эльфа. Его длинные уши, самые их кончики, были проколоты множество раз и украшены красивыми драгоценными серьгами.

Эльф, лица которого было не разобрать, укутался в темные одеяния и совершенно внезапно оказался в каком-то бедно-обставленном помещении.

Пустые стены с трещинами в них, одна лишь свеча на маленьком блюдце, почти истлевшая и едва ли дарящая свет, совсем слабо отбрасывающий на серость камня причудливые тени. Слышался треск огня, легкий запах гари, словно дымоход камина был прочищен очень плохо.

Эльф присел на край хлипкого стула, склонился над люлькой, отчего его длинные волосы рассыпались по плечам и рукам еще сильнее, и, замычав какую-то мягкую, мелодичную песнь, подхватил дитя на руки. Песня была столь знакома, так нежна, словно в ней таилась вся любовь представшего существа к дитя, что он бережно прижимал к себе. Тихо, тепло, уютно. И отчего-то столь одиноко и горько, что захотелось расплакаться в тот же миг.

Он покачивался на стуле, пел тихо, но надрывно. Быть может прощался?

Тэхен распахнул глаза, тихо всхлипнув и тут же накрыв ладонями лицо, чтобы утереть слезы. Он не сразу понял, что находится в своих же покоях, а почувствовав родные ладони на своих плечах поспешил скрыться в руках Чонгука, лежащего рядом, зарыться прохладным носом в его шею, вдохнув полной грудью.

Он почувствовал легкую влагу и прохладу — вся комната была затянута туманом, а глаза Чонгука засветились уже привычным взгляду золотом. Альфа совсем тихо вздохнул, обняв омегу крепче, и перевел взгляд на закопошившегося в постели за плечами Тэхена сына.

Чонхен заворочался, но быстро затих. Он туман отца не любил, слишком уж холодно и влажно становилось в комнатах от его магии, а вот Тэхен постепенно успокаивался, крепко сжимая тонкими пальцами одеяния мужа.

— Ты снова звал его, — совсем тихо прошептал Чонгук.

Его искренне беспокоило то, что творилось с Тэхеном в последнее время. Должно быть, он и был самой главной причиной, по которой Чонгук не повел свое войско, а остался в замке. Вроде бы в безопасности, но и здесь творилось нечто странное.

Тэхен, прикусив губы, качнул головой.

— Сакката?.. Он не желает со мной говорить, — так же тихо ответил он.

Они оба замолчали ненадолго и Тэхен, кажется, успокоившись окончательно, утер лицо ладонями и присел на постели, посильнее укрывая Чонхена теплым одеялом и проверяя, не сильно ли замерз маленький нос.

Туман начал постепенно отступать, и Чонгук так же сел на постели. Они проводили вечер вместе так, как могли — Чонхен не смог уснуть и был пущен в родительские покои, Тэхен читал ему какие-то сказания, пока не уснул, а Чонгук — работал, перенеся часть документов из своего кабинета сюда, в их комнату.

— Я снова совсем ничего не помню, — поделился Тэхен, нежно пригладив волосы Чонхена и обратив взгляд на Чонгука, который лишь поджал губы и прошел к своему столу.

— Мы все еще можем призвать ко двору сновидца, — предложил Чонгук, но омега нахмурился.

— Чтобы кто-то копался в моей голове помимо Сакката? Пожалуй, откажусь.

Донгиль, увы, тоже не мог ему помочь. Он мог потушить пламя его магии и души, но не заставить Сакката говорить. А он что-то знал. Этот эльф жил слишком давно, он застал времена, о которых почти не осталось упоминаний. Даже о самом Саккате записи весьма скудные: бунтарь, изверг, деспот, уничтожающий своим пламенем все живое и неживое. Леса, поля, деревни, поместья. Может быть он даже не был тем самым злом? Но отчего же тогда не поведать правду?

Внутренне Тэхен попытался обратиться к нему, но дух молчал, не откликался.

— Чонгук, — тихо позвал Тэхен и, отстранившись, испуганно заглянул в глаза мужа, вспомнив причину его бодрствования. — Ты ведь не уедешь? Не уезжай. Молю, Чонгук, только не сейчас.

И снова Тэхен спрятался в родных теплых объятиях, едва не плача. Стоило ему лишь представить, что Чонгук уедет, на глаза наворачивались слезы. И десяти лет не было их браку, а уже вторая война на пороге, дышит им прямо в лицо своим зловонным дыханием, полным потерь, ненависти, злобы и страха. Тэхен не был готов отпустить своего мужа снова.

— Тише, Мое Высочество. Я никуда не уеду. Никуда, Тэ.

Поцеловав омегу, спрятавшегося от всего мира в его объятиях, в висок, Чонгук решил быть с ним откровенным, потому заговорил:

— Если армия Бьекана не выстоит, боюсь, мы станем следующими. Поэтому я должен быть здесь, чтобы защитить вас и наше королевство.

Легче от этих слов Тэхену не стало. Разве это была их война? Люди обозлились на Бьекан, но разве Чонгонан имел к этому отношение? А с другой стороны, о мотивах людей не знал никто, потому нельзя и списывать со счетов их возможное желание истребить всех эльфов.

— Я надеюсь, что наши с Наянсыком армии под предводительством Юнги окажутся эффективными и вернут людей в их земли. Юджин отправится вместе с войском?

Чонгук кивнул. Он знал, что омега уже готов выдвигаться в путь. Они говорили прошлым вечером. В очередной раз обсуждали, что нужно будет делать Чонгуку, если военный министр не вернется. Он вновь пообещал заботиться о его детях и взять на место военного министра омегу, преемника Юджина, которого тот тренировал и воспитывал долгие годы.

Думать об этом было тяжело. Разговаривать тоже. Но сейчас такое время, когда нельзя молчать. В любой момент все может рухнуть к бесам.

— Тэхен, — позвал старший супруг. Опустив глаза вниз на сидящего на его коленях омегу, который уложил голову на его плечо, альфа нежно коснулся бархатной щеки мужа кончиками пальцев, утопая в плескающемся янтаре его взгляда. До чего же красивый, нежный. Весь мир в нем одном. Только вот сказать Чонгук ему хотел вовсе не комплимент, — Если все станет худо, я отошлю тебя и Чонхена в Наянсык, сам поведу войска. На троне регентом оставлю Джиуна.

Не позволив ничего сказать, Чонгук осторожно коснулся пальцами его губ. Нежно и трепетно.

— По глазам твоим вижу, сколь много недовольства испытываешь от моего решения. Но я его принял и подписал все необходимые указы. Прости, но в этом вопросе я не буду с тобой советоваться, потому что ты наверняка захочешь закрыть меня от опасности. Увы, я тебе этого не могу позволить.

Вода залила янтарь, отчего тот горестно заблестел в свете одинокой свечи, горящей в канделябре, и Тэхен, обхватил любимое лицо ладонями, поцеловал губы, всегда нежные для него, любящие, способные одним лишь словом разорвать его сердце на части и собрать заново. Он плакал и целовал Чонгука, без слов рассказывая ему, как много боли причиняют ему мысли о возможной разлуке, об опасности, вознесшей острый меч над их шеями.

Конечно, Тэхен волновался и о том, стоит ли на самом деле сажать Джиуна регентом, но он не стал говорить это сейчас. Наверняка Чонгук рассудил так: раз он готов стать наместником короля в западных землях Чонгонана, значит, справится и в столице, особенно с помощью преданных королевской семье министров.

Но более всего его страшило неизвестное будущее, вопросы, ответы на которые они так и не могли найти.

***

Наянсык, Сунсухан

Чимин просил Юнги остаться, послать Хачжуна вместо себя, а после в сердцах умолял его вовсе послать эту войну ко всем бесам, к самому дьяволу, будь оно все неладно. Лишь бы только он не уходил в бой снова. Разумеется, их армия восстановилась после стычки с темными эльфами, войска привыкли к тому, что ведет их за собой не Аран, и все-таки...

Неважно, сколько раз Юнги пытался утешить Чимина словами о том, что лесные эльфы проигрывают лишь из-за отсутствия военного опыта, на его сердце было слишком много тревоги после прочтения письма Сокджина. Юнги не желал его показывать, но Чимин настоял на том, чтобы прочесть все самому. Он ведь должен знать, с какими именно бедами придется столкнуться его мужу.

Пока омега читал письмо от Сокджина, ему казалось, что его и без того лишенные цвета пряди, окончательно побелеют, станут словно снег.

— Свет мой, — тихо шепнул Юнги, вновь заметив, как глаза омеги заблестели от накатившей грусти.

Сегодня их последний вечер перед отъездом старшего короля.

Взяв супруга за руку, мужчина нежно поцеловал его пальцы, изящные и такие маленькие, нежные. Самые любимые руки, драгоценные и всегда холодные. Но даже этот холод был любим Юнги.

Чимин поджал губы. В последнее время из-за всего, что навалилось на него, он стал таким сентиментальным, что сам себя не узнавал. Должно быть его внутренних сил не хватало, чтобы разом пережить так много печальных событий.

Этим утром, на заре они казнили Еннама. Казнь его была публичной, в самом центре столицы, чтобы как можно больше народу увидели, что бывает с предателями. Чтобы они несли молву об ужасной и унизительной кончине гнусного предателя короны и своей страны. Так было правильно, враги должны трепетать перед своей участью.

И все же даже после того, как стихли его крики, легче Чимину не сделалось. Никому из них.

А завтра на рассвете из замка уедет Юнги. Кто знает, когда они свидятся в следующий раз? Кто может рассказать, сколько ночей придется Чимину замерзать в их постели в одиночестве?

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — прошептал Чимин, не сдержав эмоций и чувств, — То, о чем писал Сокджин... Я с ума схожу от одной лишь мысли, что тебе придется столкнуться с чем-то столь неизведанным, как эти странные... орудия, плюющие в тела эльфов железом.

Омега отвел взгляд от камина в их комнате и хотел было подняться с кресла, в котором сидел, но Юнги не отпустил его ладони. Сжал крепче, вскинув брови в сожалении, и потянул мужа ближе к себе.

Чимину пришлось присесть на его колено. Расслабившись от тепла любимого, омега удобно устроился в его руках руках, уложил голову на его плечо и обнял покрепче. Он ткнулся носом в шею альфы, полной грудью втягивая в легкие горький запах полыни. Сейчас он казался единственным спасением от того, чтобы заплакать вновь, он успокаивал ничуть не хуже мягких объятий.

— Когда я шел на войну с Чонгонаном, я тоже не знал, с чем мне придется столкнуться, — отметил мужчина, но Чимина это нисколько не утешало.

— Думаешь, тогда мне было менее страшно? Ты ошибаешься.

Омега замолчал. Он все понимал, но разве же мог успокоить свое болящее сердце? Да и дети их тоже не находили себе места, хотя не знали и половины о том, что на самом деле происходит. Чимин точно знал, что прямо сейчас Тиен едва ли спит, наверняка вновь рыдает, запершись в своей комнате, а Тоюн...

— Тоюн собирается всю ночь провести за учебой. Он не выходит по вечерам из библиотеки уже несколько дней как. Лишь ужинает с нами и вновь уходит туда, — поделился своими переживаниями Чимин.

Юнги знал об этом. Знал, потому что говорил с сыном после казни Еннама и после того, как он озвучил свое окончательное решение о том, что ему нужно будет уехать.

— Это его способ справиться с происходящим. Не дави на него, пускай себе учится. Уж лучше так, — отозвался Юнги, — Ему и без того хватает давления с моей стороны. Иногда я думаю, что мне стоит быть мягче, но после того, что рассказал мне ублюдок Еннам... Пускай Тоюн будет готов защитить себя, тебя и брата даже от меня. Пускай крепнет и набирается сил, чтобы противостоять любому предательству и любому злу. Меня этому, увы, научили дурно. Значит его научу я сам.

Чимин не ответил. Понимал, что его муж прав, оттого не перечил.

Он лишь мягко коснулся его щеки, нежно погладив прохладными пальцами мягкую кожу и, прикрыв глаза, коснулся его губ своими. Юнги почувствовал привкус соли на ласковых устах, и прижал омегу к себе крепче. Он тоже не хотел бы разлучаться, но все они понимали, к чему может привести эта война. Без лесных эльфов все живое на их землях погибнет, не минует и столетия. Нельзя было позволить людям уничтожить их и добраться до Реки Жизни, что хранила тайны древнего народа. Нельзя нарушать порядок их мира, иначе всему придет конец.

— Не провожай меня слезами, Свет мой. Хочу запомнить твою улыбку. Больше всего я люблю, когда ты улыбаешься. Совсем как при нашей первой встрече, Чимин, ты помнишь?

Пусть на сердце было тяжело, но улыбку свою Чимин сдержать не сумел. На глазах все продолжали блестеть застывшие слезы, которые омега сдерживал. Ведь Юнги прав, Чимин не должен провожать его со слезами.

— Мы тогда... были совсем другими, Юнги, — улыбка омеги стала меланхоличной, немного грустной.

У Юнги она была такой же.

— Это верно, другими. Но знаешь, что важно? — взглянув на Чимина, Юнги нежно коснулся его щеки, не в силах оторвать взора от его волшебных глаз, завораживающих своей прозрачностью, — Что мы с тобой не изменили себе и нашим чувствам. Я люблю тебя еще сильнее, чем тогда, Чимин. С каждым днем люблю тебя все сильнее.

Не в силах ничего ответить на столь пылкое и глубокое признание, Чимин крепко поцеловал любимые губы.

Все верно. Нельзя провожать короля на войну слезами. Его следует проводить нежными и пылкими поцелуями, подарить ему самую сладкую ночь, чтобы он хотел вернуться сюда. Вернуться домой. Сохранить свою жизнь, чтобы вновь пережить все это. Вновь прикоснуться, поцеловать, получить ласку и подарить ее в ответ. Воина нужно провожать любовью.

Они целовались страстно, долго, с каждой секундой все более хаотично.

Чимин и сам не заметил, как Юнги скинул с его плеч шелковую накидку, очнулся лишь тогда, когда он обнажил его плечи и грудь, припал к шее губами, заставляя шумный вздох сорваться с омежьих губ.

Чимин с ума сходил от этой ласки, а Юнги сходил с ума от того, как отзывчиво было тело его мужа, от того, как легко он перекинул ногу через него, седлая бедра, зарываясь пальцами в длинные светлые локоны, откидывая голову назад.

Было хорошо от одного лишь осознания, что с годами желание не пропало. Юнги целовал Чимина все так же пылко, все так же крепко сжимал его бедра, оставляя на бледной коже едва видимые следы от собственных пальцев. Всего лишь покраснения, которые исчезнут. Хотя его рукам нестерпимо сильно хотелось сжать его в объятиях так крепко, чтобы Чимин всем своим существом врос в Юнги, чтобы они стали единым целым окончательно и бесповоротно.

Слово любовь значит слишком мало, оно одно не способно описать все те чувства, что Юнги испытывал к Чимину; что Чимин испытывал к Юнги.

Украшения так и остались в волосах омеги, но они придавали его облику еще больше страсти и шарма. Как же прекрасен был Чимин, задыхающийся в руках Юнги. Морщины еще не коснулись его лица, лишь черты заострились с возрастом, стали еще более изысканными, еще более утонченными.

Раскрыв одежды омеги, Юнги коснулся его поясницы, сжал ягодицы и прижал Чимина к себе еще ближе, делясь с ним собственным огнем. Самое прекрасное — наблюдать за ним таким, видеть, как пухлые, чувственные губы раскрывались в стонах и жадно хватали воздух, как Чимин жмурился от предвкушения и запрокидывал голову.

— Потрясающий, — прошептал Юнги.

Они еще не коснулись друг друга, но даже без этого их тела уже пылали огнем, столь непривычным для обладающего ледяным созиданием Чимина.

Разлука была близка, она нависала над ними, смотрела, как два существа, безмерно и глубоко любящих друг друга, сгорают в огне грядущего расставания, полного неизвестности, страхов и переживаний. Но время было неумолимо. За ласками и удовольствием оно летело слишком быстро, а стрелка часов на циферблате завершила очередной круг, когда двое, охваченные страстью, лишенные одежд, корон и титулов, оказались на супружеском ложе, двигаясь навстречу друг другу.

Их жадные взгляды скользили по телам и лицам друг друга. Они словно старались запомнить каждый жест, каждое движение, каждый импульс, заставляющий их двигаться навстречу любимого со всей неистовостью. Задыхаясь в наслаждении друг другом, в чувствах, которые не угасали, а лишь становились сильнее и глубже, они не шептали друг другу признаний, потому что не существует слов, способных описать их.

Тела говорили куда громче и красноречивее, поцелуи признавались в любви лучше самых искусных поэтов и словоблудов.

О, нет, они не прощались. Они давали друг другу обещание воссоединиться как можно скорее, вернуться друг к другу, чтобы продолжить друг другом обладать. Обещали друг другу, что это не последняя их ночь, что таких будет еще великое множество. Множество, которого все равно никогда не будет достаточно.

Часы показывали три ночи, когда они, изможденные любовью, рухнули на подушки, сплетаясь телами, обвивая руки, ноги, пальцы друг друга.

— Я вернусь к тебе, Чимин. Клянусь своей душой, я обязательно к тебе вернусь, какие бы опасности не поджидали меня на поле боя.

Губы омеги задрожали. Сейчас не только его тело было обнажено, были обнажены все его чувства, все переживания, волнения и страхи. Он не ответил, потому что надеялся и верил. К тому же не хотел расстраивать Юнги еще больше. Он ведь понимал, что тот и сам, каким бы хорошим воином ни был, переживал каждый раз, как ему приходилось оставлять семью, дом.

Чимин прильнул щекой к ладони мужа, когда Юнги поспешил стереть несколько слезинок из уголка его глаз, и, тихо вздохнув, прижался к нему крепче. В столь крепком беспокойстве он и уснул, полностью поддавшись усталости.

В эту ночь ему впервые за долгие годы не снилось ничего. Он привык к тому, что стоило Юнги сообщить о том, что он покидает дом, ужасы начинали наполнять его мысли и душу. Но в этот раз ночь прошла в спокойствии.

Он проснулся от прохлады ранним утром. Постель рядом с ним пустовала, он лишь слышал плеск воды у умывальни. Сев на постели омега утер ладонью опухшее ото сна и слез лицо и тут же почувствовал, что обручальное кольцо, на этот раз украшенное бриллиантами, вновь занимает свое законное место на его пальце. Видимо, этой ночью Юнги дурно спал.

Укутавшись в халат, брошенный ночью на пол, младший король неспешно прошел к двери в купель. Его взгляд скользнул по плечам мужчины, спрятанным за светлой рубашкой, которую он обычно надевал под кольчугу, по его длинным, уже собранным волосам.

— Ты даже не позавтракаешь перед дорогой? — хрипло спросил Чимин, замявшись босыми ногами на прохладном полу, и альфа обернулся.

«Действительно плохо спал», — подумалось Чимину, стоило лишь увидеть залегшие под глазами мужа тени.

— Я уже проспал свою возможность позавтракать. Мы выдвигаемся через час, Свет мой, солнце встает. Нужно одеться и спуститься вниз. Тиен и Тоюн наверняка переживают не меньше нашего, — проговорил Юнги.

Чимин, поджав губы, не стал спорить, кивнул, хоть и не был доволен.

— Попрошу слуг проверить, проснулись ли дети, — сказав это, омега отстранился от косяка двери и, подойдя к платяному шкафу, достал подобранный еще с вечера наряд.

Что бы там ни было, ему нужно было выглядеть так же хорошо, как и всегда. Не при дворе ему следует показывать свое горе. Крысы и предатели, затесавшиеся в рядах преданных подданных, наверняка только и ждут, чтобы короли продемонстрировали им свою слабость и уязвимость. Дарить им столь сильное удовольствие омега не собирался.

Тем временем в комнате Тиена, расположенной в другом крыле этого же этажа, не было столь же тихо, как в покоях родителей.

Омега, плотно поджав губы, нервно и резко водил щеткой по своим волосам, небрежно откидывая со своих плеч уже расчесанные пряди, и разглядывал покрасневшее от слез лицо в зеркале. Он всхлипывал, слушал треск огня и вздохи своего брата, который сидел на широком подоконнике у окна и наблюдал за тем, как военные выстраивают конницу у ворот.

— Почему он должен вмешиваться в войну, которая никак нас не коснулась? Почему он вообще должен хоть куда-то выдвигаться? Почему брат Джиуна остается с семьей, а наш отец...

— От того, что ты спросишь об этом в пятисотый раз, вообще ничего не изменится, — хмыкнул Тоюн, прокрутив свою ладонь так, чтобы созданная им снежная ящерица, бегающая по его пальцам, не рухнула вниз, — Отец уже объяснял. Лесные эльфы — это важная часть нашей истории. Они обладают слишком уж большими знаниями и землями, которые не должны попасть в руки глупцов и человеческих варваров.

Тоюн сжал свою ладонь, раскрошив ледяную ящерицу, и стряхнул снежные крупицы с руки, поморщившись. Кожа его папы словно сама по себе излучала холод, но его кожа горела от холода огнем, краснела и неприятно чесалась.

Тиен ему не ответил. Вновь перехватил одну из прядей, принявшись остервенело расчесывать ее, но чем дольше он это делал, тем более горькие и крупные слезы собирались в уголках его глаз.

Тяжело вздохнув, Тоюн встал со своего места и, подойдя ближе, недовольно шикнул на брата, забрав щетку из его рук, чтобы омега наконец прекратил выдирать светлые пряди таким варварским способом. Он сам собрал копну его волос, принявшись расчесывать ее куда аккуратнее, а брови его нахмурились, подобно тому, как делал Юнги. Чем дольше он жил на свете, тем сильнее становился похож на отца, только лицо его было чуть шире.

И все же брата следовало успокоить, утешить, поэтому он заговорил:

— Что изменится от того, что ты навредишь себе? Какая дурость... Он вернется, как возвращался всегда. Джиун писал, что его брат намерен отправить туда по меньшей мере восемь тысяч темных эльфов. А если вдруг что-то пойдет не так, отец отступит к Туманному Лесу, где Чонгук его и встретит уже со своим войском. А там уж у людей не будет возможности пережить вторжение. Еще никто из туманного леса не возвращался, даже отец говорил мне потом, что его решение вторгаться на территорию Чонгонана через Туманный Лес было опрометчивым. Там у темного короля безграничные силы, — поделился своим знанием Тоюн и, отложив щетку, принялся осторожно сплетать светлые пряди волос в косы.

Этим утром Тиен не пожелал видеть своих слуг. После того вскрывшегося предательства, он боялся кому-то доверять, потому и попросил брата побыть с ним. Разумеется, он не сможет помочь ему одеться, но поговорить и заплести волосы... этого уже было достаточно. Просто знание, что он проходит через это не в одиночестве.

— У тебя глаза раскраснелись, Тиен. Возьми пудру и румяна. Знаешь же, никто не должен знать, что тебе на самом деле больно и страшно, — совет своему близнецу Тоюн дал тихо и нежно, со всей любовью, которую испытывал к брату.

Не став спорить и показывать свой временами скверный характер, омега взял пудреницу и принялся и правда скрывать следы своих слез и недосыпа. В такие моменты ему хотелось, чтобы они могли проводить отца не как короля, а как простого воина. Накормить его сытным завтраком, ласково уложить провиант в дорогу и быть с ним так долго, как это возможно. А вместо этого они были порознь, тратили время на то, чтобы выглядеть безукоризненно, тратили силы, лишь бы никто не увидел в них слабость.

— Вот так, — завязав синей лентой последнюю косу, Тоюн аккуратно вставил резной гребень из перламутра в волосы своего брата и поцеловал его в макушку, — Когда будешь выходить замуж, хочу сам сделать тебе свадебную прическу.

Пусть эльфийское время течет сквозь года и столетия, юный альфа отчего-то уже сейчас начинал тосковать от мысли, что его брат, вероятно, однажды покинет королевский дворец, чтобы создать свою семью. В этот день, Тоюн был уверен, он будет радоваться, ведь Тиен обязательно выйдет замуж по любви, и возможно даже проронит пару слезинок. Ведь замужество Тиена будет означать, что... они окончательно повзрослели.

Но сейчас им нужно было проводить отца на войну, так что альфа, сказав, что подождет брата снаружи, покинул его покои, встретившись со слугами, что проверяли, точно ли оба принца проснулись.

Он ждал недолго. На удивление, собрался Тиен быстро, и уже вскоре, одетый в меха, шел с братом под руку по направлению к покоям родителей. Да, так было не положено, им нужно было спуститься вниз и встать в один ряд с дворянами, однако Тиен, даже зная об этом, сознательно проигнорировал эту норму приличий, поддержанный братом.

Они дошли до королевской спальни как раз в тот момент, как из нее вышли Чимин и Юнги. Альфа, облаченный в доспехи и крепко держащий руку Чимин в своей ладони, вскинул брови, увидев их двоих, и коротко кивнул на поклон сыновей.

— Вы должны были ждать внизу, — отметил он, но без укора.

Юнги ведь все понимал. Да и он тоже будет тосковать по своим детям, не меньше, чем они о нем. Только вот единственное различие: Юнги будет знать, что они в безопасности. Тоюну, Тиену и Чимину такая роскошь, увы, будет недоступна. Поэтому, не возражая против присутствия детей, король неспешно направился вперед, крепче сжав руку Чимина, который взглянул на Тиена и, улыбнувшись, погладил омегу по щеке.

От его чутких глаз не укрылось то, как сильно омега переживал.

— Захотели проводить тебя вниз лично, — поспешил оправдался Тоюн.

Стало теплее от улыбки, которую подарил ему отец, взглянув на сына из-за плеча.

— Тебе не стоит так волноваться, Тиен. Я всегда возвращался, так будет и в этот раз. Молись Богам, они будут меня оберегать.

Покорно кивнув, омега крепче сжал локоть брата и поджал губы. Ну вот, снова ему захотелось плакать... Лишь рука Тоюна, накрывшая его ладонь, помогла ему успокоиться. Отец ведь прав. Он всегда возвращался, в этот раз будет так же.

— Пообещай писать и нам, отец. Не только папе. Я буду счастлив, если получу от тебя хотя бы короткую весточку, написанную твоей рукой.

Когда Тиен просил так тихо и робко, неважно, о чем была его просьба, Юнги никогда не мог отказать ему. Наверняка его маленькие ладошки сейчас подрагивали от волнения...

— Я обязательно буду писать вам обоим, — пообещал он.

Разумеется, он будет, но только о самом хорошем. Ведь даже на войне есть место для чего-то светлого. Для дружбы, для красоты, для тишины после тяжелого боя и щебетания птиц. В Бьекане птицы наверняка щебечут без конца, даже если вокруг царствует смерть.