ⅠⅠ Узы и оковы

Чонгонан, Сольджикан

Пять лет спустя

Тихие шаги разносились по длинным открытым коридорам на первом этаже замка.

Тэхен, придерживая подол длинного черного одеяния, уже не столь громоздкого, какие приходилось носить зимой, полной грудью вдохнул свежий весенний воздухи и прищурился от солнечных лучей, что так и стремились попасть на его лицо.

Весь Чонгонан зацветал в эту пору, весь снег таял, оставляя за собой талую воду на каменных дорожках в саду. Где-то вдалеке слышался звон молота о металл — во внутреннем дворе работал кузнец, изготавливал новую ажурную ограду для небольшого сада Тэхена. Омеге захотелось, чтобы у него был свой личный цветущий уголок в стенах замка, и Чонгук поспешил исполнить невинный каприз супруга.

Идиллия, окружавшая их сегодня, заставляла забывать о том, что творилось на протяжении этих нескольких лет полного затишья с западной стороны их материка. Там, куда уже долгие годы не могла ступить нога эльфа.

Пять лет пронеслись мимо его глаз, словно одно мгновение. Что такое эти года для эльфа, живущего на свете сотни лет? Вот и Тэхен не заметил того, как они утекли, подарив им нечто столь важное, столь ценное, столь громкое...

— Ваше Высочество! Ваше Высочество! О, Боги, помогите нам...

Громкий детский смех разбил всю иллюзию уединения и спокойствия. На одно мгновение Тэхену захотелось резко развернуться назад и спрятаться за стеной замка, чтобы гувернанты вместе с ребенком пронеслись мимо него, однако вместо этого он застыл на месте, взглянув вперед себя, и тяжело вздохнул, а уже в следующую секунду из-за поворота буквально пулей вылетел маленький четырехлетний ребенок, размахивая деревянным мечом и звонко хохоча, в попытках убежать от своих нянек. Но даже не столько от них, сколько от их занудных речей о правилах, шуме, громких играх и безопасности.

— Чонхён! — звонкий и громкий голос Тэхена заставил мальчишку вмиг остановиться и замереть на месте, вытянуться по струнке и игриво улыбнуться, а затем с громким «папа» броситься к Тэхену, отбросив меч прямо на пол и вцепившись в его ногу так, будто омега мог его защитить.

Гувернанты вмиг присели перед Тэхеном в низком поклоне.

— Ваше Величество, простите. За ним едва ли уследишь...

— Все в порядке.

Поклонившись еще раз, омеги отошли в сторону, но не стали уходить далеко, чтобы в любой момент подхватить наследника и унести его в покои. В покои, спокойствия в которых не было. Разве что лишь ночью и пару часов в день, когда наследник засыпал.

Тэхен легко подхватил сына, который все еще тихо хихикал, на руки, цокнув языком, и покачал головой, неспешно направившись вперед.

— Боги, отчего же ты такой чумазый? Разве же может наследник бегать с таким чумазым лицом? Хорошо, что это не видел твой отец.

Поцеловав сына в чумазую щеку, Тэхен взглянул на сына с присущей ему нежностью и любовью. Ему хотелось бы проводить с малышом куда больше времени, чем то было возможно, но увы, государственные дела как правило не терпели отлагательств.

— Неси меня в покои, папа! Ты поиграешь со мной сейчас?

— Прости, мой маленький принц, я должен переодеваться на аудиенцию, — стало даже стыдно, ведь Чонхен так грустно опустил голову, капризно надул свои пухлые губы. Казалось, еще немного, и мальчик просто расплачется от несправедливости. — Поверь, мне бы очень хотелось остаться с тобой, малыш, но я правда не могу. Зато мы вместе поужинаем, хорошо? И потом мы с отцом уложим тебя спать.

Услышав последнее, мальчик немного просветлел и, продолжая неуклюже перебирать прядь папиных волос, поднял на него глаза.

— Ты будешь гладить меня по голове, а отец — читать сказку?

Чонгук знал множество легенд и историй, да таких, о которых Тэхен не читал даже в книгах. Не удивительно, что Чонхен с таким упоением заслушивался историями своего отца. Он всегда очень переживал, если засыпал посередине.

— Так и сделаем, Ваше Высочество, — широко улыбнулся Тэхен и, еще раз погладив маленького альфу по темным волосам, поцеловал его в щеку и опустил мальчика на пол.

Пришло время передать наследника гувернантам.

— Намиль. Умойте Его Высочество. Вечером отведите его в столовую и можете быть свободны.

Взяв мальчика за руки, омега и его помощник низко поклонились.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Еще раз коснувшись волос сына, Тэхен направился в их с Чонгуком покои. В такое время там должен быть только Менсу, а Чонгук... Чонгук наверняка в своем кабинете разбирается с документами, по обыкновению скопившимся после заседания Совета. Так всегда бывало.

И вроде бы Тэхен разгрузил своего короля как мог, они теперь едва виделись, оба были постоянно заняты государственными делами, но свободного времени у альфы все равно не прибавилось.

«Хочешь проводить со своим ненаглядным больше времени, свалил бы все на плечи министров, и всего делов!» — как всегда насмешливый голос Сакката.

Да, после рождения он не исчез, и сила Тэхена меньше не стала. Потому что Чонхен был больше Чоном, чем Кимом. Наследник по крови, он будет пустым сосудом, пока его отец не перестанет дышать, и сила, наполняющая его, не выберет достойного приемника.

Но Тэхен по крайней мере научился контролировать свое пламя и свои эмоции, да и Саккат теперь говорил с омегой лишь по его желанию. Или если тот слишком глубоко задумывался о чем-нибудь. Тогда предок мог обронить какую-нибудь фразу, а после замолкал: Тэхен вновь возводил в своей голове барьер, сквозь который Саккат пробиться был не в силах.

Войдя в покои, Тэхен обнаружил Менсу за работой. Омега, похоронивший своего больного папу год тому назад, вытирал пыль с больших листьев растения, стоящего у окна. Его названия Тэхен так и не запомнил, но это древо было даром Сокджина в знак примирения меж их народами. Одним из подарков. Как сказал Лесной Владыка, листья его почернеют, если над одним из членов королевской семьи нависнет смертельная угроза.

Оказалось, что Менсу был особенно суеверным омегой, он дрожал над этим древом, как никто другой. Заботился о нем, исправно поливал, пересаживал, чтобы ему не было тесно. Когда он услышал пророчество короля Бьекана, бедняжка побледнел и едва не лишился чувств, как будто его королей прокляли у него на глазах.

— Как прошел завтрак, Ваше Величество? — участливо поинтересовался омега и поспешил оставить все свои дела, чтобы подойти к королю и помочь ему снять украшения, ведь для грядущей аудиенции уже были готовы иные платья и украшения.

С некоторых пор Тэхен переодевался не один раз на дню, дела и этикет обязывали его, но омега не был против. Эти получасовые передышки в компании Менсу, которого Тэхен мог назвать своим самым преданным другом в этом замке, были ему приятны и часто отвлекали от тяжелых дел и мыслей.

— Как обычно, под пристальными взглядами и под сплетни. Можно подумать, что мне интересно, кто в чьи покои бегает по ночам, — Тэхен скривился.

При Менсу он мог позволить себе куда больше эмоций, чем при ком бы то ни было. Не считая, конечно же, Чонгука и теперь Чонхена. Хотя и при ребенке омега часто старался держать лицо, чтобы не показывать ему хотя бы усталости.

— Поправь мне прическу, Менсу, Его Высочество играл с моими волосами. А потом можешь быть свободен, я сам переоденусь.

— Конечно, Ваше Величество.

За четыре года это обращение стало ему привычным. Титул стал еще громче с тех пор, как стены замка благоговейно впитали в себя первый крик нового наследника. Тогда Тэхена окончательно провозгласили правителем королевства Чонгонан. Он все еще был младшим королем, но теперь никто не смел сомневаться в его власти.

Никто, кроме Хансу.

Его брат буквально пытался изжить его со свету, делая едкие замечания или глядя на их с Чонгуком сына так, словно он был оборванцем с улицы, а не прямым наследником престола. Благо, за эти годы и Тэхен оброс броней и зубами, что кусали в ответ ничуть не хуже, чем слова Хансу.

Менсу, несмотря на то, что волосы Тэхена доставали ему почти до самых колен, справился с прической достаточно быстро, ловко орудуя гребнем и многочисленными цепочками и заколками, усыпанными редкими желтыми бриллиантами и янтарем. Подарки Его Величество на рождение сына, которым омега не позволял томиться в шкатулке.

За столько лет правления Тэхен окончательно привык к лоску и роскоши.

Как только слуга покинул королевские покои, Тэхен поднялся со своего места, чтобы переодеть одеяния. Черный бархат, красиво расшитый золотыми нитями, подчеркивал все достоинства красивой фигуры младшего короля, и он, если быть честным, любил свое отражение в зеркале, оно смотрело на него внимательно и придирчиво. Ровная осанка, огненный взгляд. Внутри омега стал таким же сильным, каким был снаружи.

Король поставил ногу на низкий пуф у туалетного столика, чтобы поправить подтяжки высоких гетр на икрах, и заглянул своему отражению в глаза. Огонь в них мелькнул всего на мгновение, а на губах появилась усмешка.

— Говори, — громкое, уверенное и сухое.

Саккат в его голове тяжело вздохнул и, видят Боги, будь у него собственное тело, обязательно попытался бы закатить глаза.

«Опять этот мерзкий тон... Ты говоришь с великим Саккатом, с тем, кто стоял за твоим родом несколько веков назад, стал твоим прародителем, что...»

— И вновь ничего по делу. Хватит болтать попусту, я знаю, кто ты — узурпатор, трус и балабол. Ты имеешь свой голос лишь потому, что я позволяю тебе это. Говори. Ты знаешь, на какой вопрос я жажду ответа.

И вновь тяжелый вздох.

Тэхен был уверен, что Саккат уже тысячи раз пожалел о том, что вознамерился занять его тело и душу таким образом.

Впервые ему удалось окончательно заглушить его на долгие месяцы во время рождения дитя. Пока Тэхен, мучаясь от боли, являл свету первенца, дух буквально пытался свести его с ума, говорил такие жуткие вещи, пытаясь заставить его испепелить вокруг всех, кто пытался помочь ребенку родиться. Он желал смерти лекарям, слугам, Чонгуку, который все это время, отказавшись стоять снаружи, сидел у его постели, держа мужа за руку. То было не принято, но кто бы пошел против воли короля? И все же отчего-то его близость не затыкала беспокойного духа. Зато гнев Тэхена на него и самого себя был столь сильный, что его получилось использовать во благо — заставить духа замолчать.

— Ну же, Саккат, я жду ответа. Мне ничего не стоит запереть тебя с твоими кошмарами в своей голове на долгие годы. Ты исчезнешь столь же быстро, как капля воды, упавшая наземь в Равнине Огненных Песков.

«Задай вопрос конкретнее» — настоял Саккат и омега удовлетворенно хмыкнул.

— Тот торговый тракт у Туманного Леса, он и вправду проклят?

«Глупости. Торгаши просто пытаются склонить тебя на свою сторону и добиться вырубки леса для более короткого пути, чтобы сократить путь на двое суток. Наверняка кому-то заплатили, чтобы эльфы болтали о том, будто там исчезают путники. А может они и правда пропадают, но тогда кого-то стоит сурово наказать.»

— Как я и думал, — вздохнул омега и, поправив подтяжки и на второй ноге, встал ровнее, чтобы еще раз осмотреть себя в зеркало.

«Ты думал? Да что же ты тогда...»

Договорить Саккат не успел. Глаза Тэхена вновь блеснули, и голос в его голове утих столь же быстро, как и появился.

Иногда Тэхен обращался к нему с советом. Для Сакката, которого теперь затыкали практически постоянно, это было словно глотком свежего воздуха, так что он, видимо, не возражал. Или не мог? Скорее всего дух использовал любую возможность, чтобы хоть немного развлечься.

Но он наверняка пожалел о том, что вселился именно в этого своего потомка. Нужно было подождать еще несколько столетий, чтобы его освободил кто-нибудь другой. Не такой упрямый, не такой... высокомерный. Кто-то, в душе кого было бы больше тьмы. В конце концов, что такое пара столетий для духа, который никогда не освободится из оков Туманного леса?

Тэхен спустился в зал для аудиенций. Сегодня он принимал торговцев, купцов, тех, кто владел своим делом, например, лесопилками, прачечными или кондитерскими. Это будет встреча на несколько долгих часов, и он не успеет выслушать всех, однако и это время было крайне полезным не только для народа. Ведь именно на этих встречах король обзаводился истинной любовью народа, они несли о нем добрую молву, восхищались им и благодарили за помощь и поддержку. На этих встречах Тэхен креп, как правитель.

О, он выжимал из них столько, сколько позволяло ему время и загруженность иными государственными вопросами. Вежливо улыбался, склонял голову в ответ на низкие поклоны, находил в толпе уже знакомые лица, приветствовал их кивком головы, как бы говоря эльфам: «Я вас не забыл, я о вас помню, я думаю о ваших проблемах и делаю все возможное ради их решений».

За это его ценили и любили, называли светлым сердцем и самым добрым из всех последних младших королей, каких только удалось застать.

Два часа в окружении тех, кто смог попасть на аудиенцию, пролетели незаметно, но все это было необходимо завершать, и омега, поднявшись, стоило ему озвучить последнее принятое на сегодня решение, попрощался с подданными и удалился под почтенные и низкие поклоны.

Он долго петлял по изученным наизусть коридорам, прежде чем дойти до места, в которое мог попасть только он — тайный кабинет старшего короля Чонгонана приветливо распахнул пред Тэхеном свои двери.

Чонгук стоял у шкафа с книгами, держа в руках древний, обитый потертым бархатом переплет. Его красивый профиль был глубоко задумчив, губы сжаты в тонкую полоску, а золотые глаза бегали по строчкам в поисках ответа на какой-то важный вопрос. Иначе был бы его взор столь нетерпелив?

— Расскажешь мне, что так сильно заняло твои мысли? — поинтересовался Тэхен.

Он наблюдал бы за Чонгуком дольше, но увы, они оба были слишком заняты, да и вопросов для обсуждения у каждого наверняка скопилось немало, даже если еще не прошло и половины дня. А посему не стоило попусту терять время.

— Может быть однажды расскажу, — улыбнулся Чонгук и, захлопнув книгу, вернул ее на место.

Его руки раскрылись для приветственных объятий, а золотые глаза стали такими теплыми, ласковыми и нежными, что у Тэхена сердце пропустило несколько ударов, и он поспешил укрыться в нежных и ласковых только для него одного руках от всего прочего мира, от всех проблем, от своих печалей. В объятьях Чонгука было место только для хорошего и светлого.

— Мое Высочество, — нежные слова, ласковый голос.

Но на губах Тэхена все равно расцвела игривая, озорная улыбка.

— Я стал Величеством еще четыре года тому назад, Чонгук, когда родился наш сын. Неужели ты позабыл?

— Никогда, — мужчина отрицательно качнул головой и прижался губами к виску своего омеги, — Но разве плохо, что для меня ты так и остался «Моим Высочеством»?

Тэхен только тихо засмеялся и, погладив Чонгука по щеке, коротко и мягко поцеловал его в губы, прежде чем неспешно отойти к одному из мягких кресел у камина и присесть на его подлокотник.

— Чонхен сегодня отужинает с нами. Можем расположиться в наших покоях, не выходить в столовую. Давно мы не уединялись вот так, чтобы без слуг и лишних глаз, — проговорил Тэхен и Чонгук согласно кивнул и промычал в ответ, взяв следующую книгу из небольшой стопки, кажется, специально отложенной немного в сторону. — К тому же завтрака в окружении знати мне хватило, чтобы не желать есть в их окружении еще парочку лет.

Взгляд Чонгука вновь забегал по строчкам, а Тэхен вздохнул и нахмурился. Он так и не ответил ему.

— Я испепелю этот фолиант, если ты не обратишь на меня внимание, — беззлобно проворчал он.

Чонгук прищурился, бросил на Тэхена короткий взгляд, но книгу все же закрыл и отложил в сторону. Омега, на самом деле, примерно представлял, что именно мог искать его муж.

— Саммит вновь пройдет без присутствия людей. Четыре года они не появлялись, четыре года мы ведем холодную войну, Чонгук, и почти пять лет ты ищешь что-то об их роде. Будто в нашей библиотеке могло появиться нечто новое.

Чонгук усмехнулся и, подойдя ближе, опустился в кресло рядом с мужем, привычно приобняв омегу за стройную талию.

— Нам ведь нужно понять, для чего именно он мог выкрасть наложника из гарема. Сокджин оставил поиски, но я уверен, не относись он ко всему этому столь пренебрежительно, обязательно бы нашел что-то в библиотеке своего рода. За несколько тысяч лет мы утратили практически все знания о людях, Сокджин все еще не считает их особо опасным противником, но я не скажу, что поддерживаю его видение. Черт их знает, что они могут сотворить. А с другой стороны вполне вероятно, что король лесных эльфов знает куда больше, чем говорит. Не удивлюсь, если это так.

Тэхен тихо вздохнул и, подняв ладонь, зарылся пальцами в темные волосы мужа, осторожно снял с его головы корону и отставил ее на высокий столик у кресла. Он по себе знал, как это великолепное украшение сдавливало голову, ни на мгновение не позволяя забыть о том, что власть — это прежде всего бремя, а уж потом привилегии.

— Ты облазил всю библиотеку, перерыл все с ног до головы, Чонгук. Я сомневаюсь, что если этих знаний не было в библиотеке Лесных эльфов, они вдруг появятся у нас.

— Во времена правления короля Чон Чонына... Мне казалось, что тогда люди едва успели отделиться в отдельное государство. История Сакката свершилась именно тогда. Уверен, эта песчинка в твоей прекрасной голове что-то знает, но упорно молчит. Он единственный ныне существующий, кто может знать о людях чуть больше, нежели все мы. — отметил Чонгук.

Тэхен вздохнул и качнул головой.

— Есть вещи, которые он не станет говорить даже перед страхом повторной смерти. А я уж точно не собираюсь умирать ради того, чтобы он что-то там нам разболтал. Я уверен, мы найдем еще выход. Он не желает об этом говорить, — тихо отметил Тэхен.

Да, Тэхен пытался разговорить своего предка, надеялся, что тот поможет ему, поведает свою настоящую историю без приукрашиваний, без утаек. Но стоило омеге задать вопрос, Саккат лишь громко рассмеялся, но ни слова не проронил. Даже загадку не стал загадывать, хотя загадки ему очень нравились.

Прекрасно зная, что Тэхен прав, Чонгук кивнул и мягко погладил омегу по пояснице.

— Когда собирается вернуться Джиун? Он зачастил уезжать в Наянсык. Придворные шепчутся, — отметил Тэхен, и Чонгук усмехнулся, вскинув бровь.

— Пускай себе шепчутся. Кто же им запретит? Мне до мелких сплетен нет дела, уж есть нечто поважнее. Недавно он просил меня задержаться там еще немного дольше, но я все же настоял на его возвращении, потому что ему стоит вернуться к учебе. Думаю, он вернется в течение этой недели.

Младший король поднялся с кресла, чтобы разлить остывший чай по чашкам, лучезарно улыбнувшись. Он тосковал по Джиуну, ставшему для него добрым младшим братом, которого хотелось многому научить, у которого хотелось учиться, а потому и вестям о столь скором возвращении Тэхен искренне обрадовался.

— За ужином скажем об этом Чонхену, он будет рад.

Как же тепло становилось на сердце Чонгука каждый раз, как он слышал, с каким трепетом и нежностью Тэхен отзывался об их пока что единственном сыне. И еще теплее, когда он видел их двоих, обнимал свою семью. Самых драгоценных эльфов, какие только существовали в его мире.

Джиун первое время ревновал, но стоило ему взять наследника на руки, ревность отступила сама собой. Любовь к беззащитному маленькому существу с очаровательными острыми ушами и беззубой улыбкой была сильнее всех прочих чувств.

— Хансу стал лучше ладить с Чонхеном? — Чонгук не забыл, что совсем недавно Тэхен жаловался на это, а потому не мог не поинтересоваться у мужа.

Но тихий вздох омеги, поставившего перед ним чашку чая и севшего в соседнее кресло, был слишком уж красноречивым.

— Мне кажется, нет на свете эльфа, с которым Хансу сумел бы поладить. Хотя с тех пор, как он стал министром культуры, в стенах нашего дворца появилось слишком много лебезящих альф, которые так и норовят заглянуть моему брату в рот. Боги... — омега качнул головой и продолжил, — Вчера, когда я забирал Чонхена с занятий, Хансу пожаловался мне на то, что наш сын не может и двух минут спокойно усидеть на месте, что он не слушает и задает слишком много вопросов.

Все свое детство Чонгук слышал о себе примерно такие же слова от учителей и наставников. Он помнил, как те ворчали, как жаловались его папе, а порой и отцу. Как Мину наказывал его за непослушание переписыванием придворного церемониала, как Сынгю заставлял его раз за разом повторять одни и те же мелодии на чертовой арфе, музыка которой никогда Чонгуку не нравилась. И все-таки эти воспоминания были пропитаны теплом и заботой учителей, которых в живых уже не было.

— Скажи ему, пусть в следующий раз обращается с жалобами на наследника престола непосредственно ко мне, Мое Высочество. Пусть оставит тебя в покое. А вообще... С сегодняшнего занятия мы заберем Чонхена вместе. Пусть его наставник расскажет мне о том, что мой сын излишне любопытствует в свои четыре года.

Тэхен только тихо засмеялся. Да уж... Любопытством ребенок уж точно пошел в Чонгука. Тут бы самим уследить, не говоря уже о слугах. Это вызывало беспокойство. Но оно проходило столь же быстро, как и появлялось, когда Чонгук вновь и вновь показывал себя как строгий, но любящий отец. Вот уж от чьих глаз не утаится ни одна шалость дитя в этом дворце. Кому, как не самому любопытному эльфу в истории дворца знать, что именно можно здесь изведать и разнюхать?

***

Наянсык, окрестности Сунсухана

— Вперед, вперед, вперед! — громкий голос альфы подгонял лошадей скакать все быстрее, взбивая мощными копытами остатки снега и грязи среди лесных дорог.

Наследный принц Наянсыка, на мгновение оскалившись словно дикий зверь, загнавший добычу, издал громкий клич, со свистом выпустил стрелу из лука.

Орудие с алмазным наконечником с треском раздробило череп лисы, которая издала громкий визг и завалилась на землю, по инерции прокатившись вперед, и юноша, победно подняв лук над головой, потянул поводья и легко спрыгнул с лошади вниз, как только она остановилась.

— Отлично, Тоюн! — громкая похвала со стороны младшего брата короля Чонгонана звучала отрадно. Джиун улыбнулся, подъехав ближе и, так же замедлив шаг лошади, похлопал в ладони, спрятанные кожаными перчатками.

Тоюн, откинув с плеча длинные светлые волосы, собранные в высокий хвост, потрепал коня по холке и усмехнулся.

— Кто бы говорил, — бросил он, окинув целую кипу добычи, что была привязана к седлу Джиуна, и подошел ближе к лисе, чтобы выдернуть стрелу из ее головы.

Шаг некогда совсем уж мелкого эльфа стал куда тяжелее, черты лица заострились. Чимин говорил, что за эти пять лет Тоюн возмужал, как-то бывало у всех эльфов его возраста, и с каждым днем все больше походил на своего отца. Он стал выше, крепче в плечах, а некогда ярко-голубые глаза потускнели, словно стремились показать всему миру, сколько холода увидел их взор за все эти годы.

— Думаешь, я с первого раза столько добычи ловил? — усмехнулся Джиун и подъехал еще немного ближе, — С первой своей охоты с братом я вернулся в замок ни с чем. А ты, мне помнится, убил оленя.

— По случайности. Везение новичка, — хмыкнул Тоюн, выдернув стрелу из кости и вытерев наконечник специально созданным для этого платком.

Алмаз совсем не затупился. Такие стрелы можно было использовать раз за разом.

— Глупости. Кто сказал тебе такое?

Тоюн тихо усмехнулся, прикусив щеку, потому что услышал топот копыт. Тот, кто смел подобное сказать, уже подъехал ближе.

Юнги окинул холодным взглядом сына, который обернулся к нему и, заметив тушу лисы у его ног, изрек короткое:

— Неплохо. Нам пора возвращаться. Нужно успеть собраться до ночи, утром возвращаемся во дворец.

Его взгляд был таким же ледяным как тон голоса, а сухая похвала саднила горло обидой, словно застрявшая рыбная кость. Тоюн изо всех сил старался никому не показывать своих чувств, но от взгляда темного эльфа, которого альфа мог назвать своим другом (скажи ему об этом кто-нибудь лет семь назад, он бы громко рассмеялся глупцу в лицо), расстройство наследника никак не могло спрятаться.

И все же Джиун не стал говорить об этом сейчас. Лучше поднять подобную тему, когда они останутся наедине и никто, даже самые мелкие слуги не смогут их подслушать. Хотя альфа был глубоко убежден, что его слушают постоянно. Мышки Его Величества.

— Поехали, — бросил Тоюн, бросив тушку несчастного животного в сумку, и, ловко вскочив на коня, первым направился за отцом.

Неважно, как сильно он старается, исход всегда один. И все-таки чем больше накапливалось обиды от отеческого равнодушия, тем сложнее становилось ее сдерживать. Он не понимал, чем заслужил это, ведь... разве он недостаточно старается?

Путь до охотничьего угодья прошел в тишине. Для кого-то гнетущей, для кого-то расслабленной. Легким он был для Джиуна, который полюбил холода и снега Наянсыка и радовался тому, что не встречает первые расцветшие бутоны в королевском саду, а может еще немного насладиться морозным ароматом, красотой снежинок, играющих на солнце всеми цветами, и скрипом пушистых сугробов под мощными копытами своего коня.

А вот Тоюн все сверлил спину своего отца грустным взглядом и думал, что бы еще ему сделать, чтобы отец удостоил его хотя бы улыбки?

Охотничий домик, который был скорее поместьем, принадлежащем королевской семье, встретил их теплыми каминами и заботливой суетой слуг, которые поспешили не только поинтересоваться у принцев и короля успехами на охоте, но и похвалить юных альф за их успехи в этом деле.

— Его Величество и Его Высочество ожидают вас в бирюзовой гостиной, Ваше Величество. Там же накрыт стол для трапезы, — известил слуга и, поклонившись, удалился, прихватив с собой верхнюю одежду господ, чтобы почистить меха от снега и высушить их, привести в порядок.

Тоюн первым вошел в гостиную, скользнув взглядом по двум креслам, стоящим у камина, и совсем слабо улыбнулся обернувшемуся Чимину, подойдя ближе.

Омега отложил в сторону какой-то документ, потянувшись к альфе, и коснулся ладонью его холодной щеки.

— Как прошло?

— Неплохо, — усмехнулся он, увернувшись от папиной ласки, а в соседнем кресле тихо хихикнул Тиен.

Омега, отвлекшись от вышивки, поправил нежно-голубые одеяния и вскинул бровь.

— Снова принес к столу оленя, которого помог загнать отец?

Его голос, все такой же мягкий и мелодичный, так и сквозил язвительностью. Он тоже успел повзрослеть. С лица Тиена сошла детская округлость, уступив место изящности, а свои длинные волосы он велел слугам собирать в прически, подобные тем, какие носил Чимин. Омега стремился быть похожим на Чимина, но чертами лица все больше походил на отца. Иногда Чимин шутил о том, что все их дети поголовно взяли от Юнги больше, чем от него самого, будто только альфа в их зачатии и участвовал.

— Он загнал лису, — оповестил Джиун, вошедший следом, а Тиен без особого впечатления усмехнулся.

— Вот оно как. Что ж, повезет в другой раз, — пожал плечами он, но умолк, словив на себе взгляд папы.

— Проходите к столу. Придет отец и сядем за ужин. Через несколько часов стемнеет, не успеем и глазом моргнуть, как нужно будет ложиться в постель, — произнеся это, Чимин встал со своего места, мягко коснувшись плеча Тоюна, и первым прошел к трапезному столу.

Юные принцы последовали за ним и поспешили занять свои места.

Может быть Тиен и не испытывал особого голода, ведь все это время он продолжал сидеть здесь и вышивать в компании папы, а вот Тоюн и Джиун чувствовали, как во рту скапливается слюна из-за манящих ароматных яств. По одним лишь их голодным взглядам было ясно: они сорвутся на еду, как только король сядет за стол и позволит им приступить к трапезе.

Так и вышло. Стоило лишь Юнги войти в гостиную, а всем присутствующим поприветствовать его, как оба принца принялись накладывать в свои тарелки побольше всякого. Они брали все, до чего могли дотянуться.

Юнги настоял на том, что на охоту надобно отправляться голодным, чтобы быть проворнее и ловчее. А разнеженному трапезой эльфу прикладывать усилия, чтобы изловить побольше добычи, вряд ли захочется. Так что Джиун и Тоюн не обедали. Как и Его Величество, но у того самообладание было натренировано долгими годами упорной работы над собой.

— Сегодня я получил письмо от брата, — признался Джиун, — Он обеспокоен тем, что я задерживаюсь у вас так надолго и просит меня вернуться в Чонгонан. Говорит, негоже наследнику встречать весну вне стен своего замка.

Чимин кивнул.

— Мы всегда тебе рады, Джиун. Приезжай, когда пожелаешь. Да и нашим наследникам дружба с тобой идет на пользу, так что мы с Его Величеством всегда готовы распахнуть перед тобой дверь замка.

Юнги ласково и нежно взял супруга за руку и погладил его изящные, как всегда холодные пальцы. Он сжимал их не слишком крепко, чтобы украшения не причинили Чимину боли, но достаточно, чтобы омега понял: Юнги на его стороне и полностью с ним согласен.

Хотя и глаза его говорили не менее красноречиво, чем прикосновение.

— Благодарю, Ваше Величество, — Джиун склонил голову перед королями и смущенно отвел взгляд.

Каждый раз, когда он видел подобные нежности между эльфами, ему становилось неловко. Даже на воркования между Тэхеном и Чонгуком он все еще избегал смотреть, хотя прошло уже несколько лет с их свадьбы. У него даже появился племянник, которого Джиун, если честно, полюбил всей душой, стоило лишь Тэхену позволить Джиуну взять дитя на руки.

Обычно они ужинали в тишине. Здесь, среди светлых эльфов, болтать было не принято. Это дома Джиун мог спокойно слушать истории, что рассказывал Тэхен или брат, и говорить самостоятельно. То, что он здесь, и без того можно было считать чудом.

Лишь около трех лет назад Наянсык наконец открыл торговые пути для Чонгонана, а королевство темных эльфов, в свою очередь, открыло свои. А годом ранее короли Наянсыка пересмотрели закон о кровосмешении. Нет, к сожалению, эльфы все еще наказывались за подобное, но теперь не смертной казнью, а заключением и каторжными работами.

Часть народа старого уклада до сих пор иногда бунтовала, однако более молодое поколение восприняло это с куда более мягким сердцем. Ничто не стояло на месте слишком долго, и пусть вражда между народами еще не утихла до конца, со временем, Джиун был уверен, упразднится и она.

— Наелся, — спустя несколько долгих минут молчания выдохнул Тиен и отодвинул от себя тарелку — крайне неприличный жест, но позволительный в кругу семьи или друзей.

Юнги только коротко кивнул омеге, позволяя ему покинуть свое место и, улыбнувшись, сбежать в сторону длинного коридора.

Чимин лишь проводил его взглядом, тихо вздохнув, и качнул головой.

— Постоянно сбегает, — тихо пробормотал он, но Юнги лишь пожал плечами.

Ничего дурного. В конце концов, если он будет слишком долго сидеть на месте, то снова начнет болтать всякую несусветицу и пытаться смутить своими речами брата короля Чонгонана. С того самого дня, как они познакомились, это стало, кажется, главной забавой Жемчужины Наянсыка.

Когда Юнги услышал как его сын в открытую, совсем не стесняясь, пытается заигрывать с темным эльфом, видят боги, и вилка, и бокал в его руках обратились пылью быстрее, чем он успел моргнуть. И лучше бы ему подобного больше не слышать. Желательно ближайшие лет тридцать, а лучше — никогда. Чон Джиун все еще был темным, а кровосмешение по прежнему оставалось болью и позором на репутации их семьи.

Хотя в глазах темного эльфа, как и в глазах Тиена не было и тени влюбленности. Кажется эти двое были добрыми друзьями, не более того. Просто у Тиена были свои способы развлекаться.

Омега же, выйдя из залы, огляделся в поисках нужного ему лица и, заметив невысокого светловолосого слугу поспешил подойти ближе к нему. В назначенное время в назначенном месте — в самом дальнем углу длинного коридора.

— Ну, что ты узнал? — тихим шепотом поинтересовался Тиен у мышки, изменившей свою преданность. Во всяком случае омега был в этом глубоко убежден.

Юноша, совсем еще молодой, осторожно приблизился к наследнику и принялся тихо нашептывать ему на ухо сплетни, которые ему удалось собрать за несколько дней. И, кажется, Тиен сумел выцепить для себя что-то интересное, ведь улыбка на его губах была довольной.

— Замечательно, — кивнул он и осторожно сунул золотую монету в ладонь своей маленькой мышки, верной только ему одному. — Иди, пока папа не заметил тебя.

Тиен направился в свои покои, горделиво задрав подбородок. Увы, омеге было невдомек, что мышки никогда не сменят своего хозяина, а иначе это будут уже не мышки, а крысы, от которых Чимин незамедлительно избавлялся. Не подозревал он и о том, что папа всего лишь позволяет ему все эти игры, и если бы не его покровительство, вряд ли Тиену удалось бы столь скоро склонить слуг, которые ему не принадлежали, на свою сторону.

Чимин обязательно укажет ему на эту ошибку, когда придет время. А сейчас он, встретившись с тем самым юношей, вошедшем в бирюзовую гостиную глазами, лишь снисходительно улыбнулся и сделал глоток белого вина.

— Если позволишь, отец, мы бы с Джиуном хотели еще немного потренироваться. Помнится, папа хотел взглянуть, как я справляюсь, — заговорил Тоюн, и Юнги, отпив из кубка вино, коротко кивнул.

— Только смените одежды на облегченный доспех, чтобы все не закончилось плачевно.

К счастью или сожалению, молодые эльфы крепли, и крайне часто не могли рассчитать силу так, как-то было должно. На последней такой тренировке, в крайний приезд принца Чонгонана, гораздо более крупный эльф сломал Тоюну руку одним крепким ударом, к счастью, тупого меча. И, кажется, Джиун испугался даже больше самого Тоюна, который со злости и боли использовал не столь давно пробудившиеся силы. Благо, Юнги остановил их вовремя, и благо, этого не видел Чимин, который по сей день думает, что его сын неудачно упал на той самой тренировке. Решение об этой маленькой лжи было принято обоюдно ими тремя, и хорошо, что ни одна мышь не заметила правды.

Юнги по себе помнил, какими бывали тренировки с его братьями и сколько травм они могли нанести друг другу по дурости и незнанию. И незачем подобным мелочам портить едва успевшие наладиться отношения между двумя государствами.

Тоюн, с позволения отца, встал из-за стола вместе с Джиуном, чтобы покинуть трапезу.

На рассвете они должны выдвинуться во дворец, но Джиун решил, что он, пожалуй, сразу отправится домой. Из охотничьего угодья сделать это будет быстрее. А иначе прощание с этим волшебным краем будет слишком долгим, слишком тревожным. Ведь каждый раз уезжая из этих ледяных земель, Джиун переживал о том, что он может больше никогда сюда не вернуться.

Стоит только отношениям между королями натянуться, и все повторится вновь. И война, и потери, и битвы, и страх, что его брат может не вернуться с поля брани.

— Чего такой хмурый? Боишься, что я надеру тебе гузно? — усмехнулся Тоюн, подняв взгляд к шагающему рядом эльфу.

Джиун, очнувшись от своих мыслей, тихо усмехнулся. Слышали бы их старшие... но они не слышат.

— Это кто кому еще гузно надерет? Я живу вдвое дольше, и вдвое больше держу меч в руках. Но тут уж придется поддаться, чтобы твой папа не превратил меня в глыбу льда, — хохотнул он.

Пусть эти речи не оскорбляли светлого эльфа, все-таки и приятного в них было мало. Тоюн поморщился.

— Да и что с того? На прошлой тренировке я смог выбить меч из рук отца. Правда, он сразу же опрокинул меня на лопатки и распылил мой, но выбил же! А ты такими силами не обладаешь, — ухмыльнулся Тоюн и остановился у двери своих покоев.

— Вот сейчас и посмотрим, кто кого на лопатки уложит, — бросил в ответ Джиун и первым скрылся за дверью своих.

Юнги и Чимин, закончив трапезу, решили недолго пройтись по саду. Тренироваться дети все равно будут снаружи, и лучше уж не стоять слишком долго на одном месте в ожидании их, чтобы не замерзнуть. Весна принесла с собой тепло, но вовсе не такое, когда можно сбросить с плеч тяжелые меха.

— Что до Чонгука, то в своей библиотеке он также ничего не нашел, — негромко рассказывал Юнги, шагая по дорожкам, припорошенным тонким слоем снега, — он писал об этом с месяц назад. Вряд ли что-то изменилось.

Чимин тяжело вздохнул и качнул головой.

— И ладно темные, но что же случилось у нас? Нет никого ближе нас к нашим прародителям, и ни одной ценной бумаги или фолианта? Будто кто-то намеренно изничтожил все, что касалось людей, — поморщился омега и коснулся куста садовых роз, проходя мимо.

Лепестки, все еще жухлые от холода, мгновенно покрылись льдом и опустились ниже под его тяжестью, замирая словно хрустальная фигура.

Чимин негодовал, и Юнги полностью разделял его чувства.

— Значит, то было выгодно самим прародителям. Никто не мог уничтожить столь значимую главу истории, кроме них самих. Возможно, что-то знает Сокджин, но он по-прежнему молчит. Я понимаю, он хранит тайны своего рода, как их храним мы или же Чонгонан, но он тоже не считает людей за угрозу. Ни я, ни Чон его позиции не разделяем. У них был арбалет, кто знает, что еще хранят они у себя в подземельях?

— Идут, — прервал слова мужа Чимин и кивнул на двух подростков, вышедших из охотничьего домика и направляющихся к тренировочной площадке. Юнги лишь тихо вздохнул.

— Ты только не лезь к ним под руки, будь осторожен, — с легким волнением в голосе добавил Чимин, а Юнги лишь вскинул бровь.

Он прошел столько войн, было ли о чем волноваться, когда дело касалось двух подростков? Но с годами когда-то зачерствевшее сердце Чимина становилось все мягче и тревожнее, особенно когда дело касалось его семьи и детей.

Но все-таки с годами наследники стали предпочитать деревянным мечам настоящие клинки, способные не только ранить, но и убить. Юнги не возражал против этого, потому что боль на тренировке закаляет лучше всего. А иначе из принца вырастет не воин, а просто нытик и мямля, который от малейшей царапины расплачется на поле брани и не сможет защитить ни себя, ни свой народ.

Встав меж наследников, Юнги вынул свой меч из ножен и, воткнув его в землю, кивнул. Так он провозгласил начало боя.

Для Джиуна каждая тренировка с более мелким и вертким Тоюном была стимулом становиться лучше и работать усерднее, быть достойным имени наследника престола. Ведь как бы там ни было, пусть у его брата и появился сын, Джиун все еще считался полноправным наследником на престол, которого могла выбрать великая сила туманов. Он должен быть готов вести за собой темных эльфов, а значит нельзя щадить себя.

Поднялся вихрь, лязг мечей, встречающихся в опасном, но таком завораживающем танце, раздавался словно отовсюду сразу. Двое принцев сошлись в дружеском бою, словно день и ночь. Такие разные, но крепко связанные узами дружбы, потому на их губах сияли улыбки, а порой, во время особо опасных виражей, раздавался радостный смех обоих.

Только сердцу Чимина все еще было тревожно. Да, за все эти годы Джиун показал себя исключительно с самой светлой стороны, но все-таки невозможно было забыть обо всем пережитом. Сколько бы лет не прошло, настороженность в отношении темных эльфов у младшего короля Наянсыка не исчезнет.

Он сидел в беседке, наблюдал за тем, как двое альф двигаются вокруг друг друга, сталкивая мечи с громким лязгом, и иногда переводил взгляд на своего мужа. Годы отпечатались на его лице не морщинами, а усталостью и холодом. Уголки губ все реже и реже с годами растягивались в улыбку, а ведь были времена, когда она не сходила с его лица...

Юнги стоял немного поодаль, держался на расстояния, чтобы ему не прилетело мечом в самый неудачный момент, однако не отводил взгляда от действий молодых эльфов.

— Бей ниже, ты сражаешься с противником, который в полтора раза больше тебя. Не тянись наверх! — громко произнес он, когда заметил, что Тоюн попытался нанести удар сверху, но при этом открыл себя для нижней атаки Джиуна, который, благо, не стал бы вредить.

Будь это на поле боя, его сына бы уже как минимум трижды располовинили или вспороли ему живот.

Чимин поморщился и слабо вздрогнул от очередного лязга, и совсем тихо вздохнул. Ему не нравилось наблюдать за подобным, даже если битва была тренировочной.

Он обернулся к слуге, который поспешил подойти ближе с подносом и подать в беседку чай, и поспешил снять с рук перчатки, чтобы отпить из чашки.

— Его Высочество становится краше и сильнее день ото дня, Ваше Величество, — тихонько проворковал омега.

Мышка, как и многие.

— Верно, Намиль. Но ему еще слишком рано подыскивать пару, так что лучше бы тебе прекратить раздевать моего сына глазами столь бесстыдно. В конце концов, он младше тебя почти на двадцатилетие! Или ты желаешь крутить наследником престола, словно своей марионеткой?

Голос Чимина был ледяным, словно порыв зимней пурги, а потому Намиль, смущенный столь глубокой проницательностью короля, смутился и низко поклонился.

— Простите, Ваше Величество, я не достоин служить вам, ведь и правда допустил, что мог бы стать хорошей парой Его Высочеству. Умоляю, только не наказывайте меня.

Прищурившись, Чимин сделал короткий жест рукой.

— Убирайся, — приказ отправиться прочь слетел с губ омеги столь равнодушно, что любому стало бы не по себе, — До возвращения в королевский замок даже не думай показываться мне на глаза. И уж тем более не вздумай показываться на глаза Тоюну. Иначе я накажу тебя.

Низко поклонившись, омега, утирая слезы не то горечи, не то облегчения, удалился, а Чимин смог продолжить наблюдать за тренировкой.

— Ты можешь атаковать меня и при помощи своей силы, помнишь? — поинтересовался Джиун.

Они с Тоюном, не опуская мечей и не сводя взглядов друг с друга, кружили по полю, мягко и медленно переступая с ноги на ногу, словно хищники.

— Могу. Но пока что я тебе поддаюсь, — на губах светлого принца была высокомерная усмешка, но то была маска.

Увы, Тоюн еще не так хорошо владел своим даром, чтобы создавать големов, когда ему заблагорассудится. Особенно способных к бою.

Впервые дар проявился несколько лет назад. Он помнил тот день смутно, знал лишь, что это была очередная стычка с отцом прямо посреди заснеженного сада. Он все продолжал говорить о какой-то ответственности, об уважении к брату, который то и дело пытался вывести Тоюна из себя, а затем он взмахнул рукой и кипа снега и льда из сугроба поднялась, словно какая-то бесформенная клякса, попытавшись обрушиться прямиком на Юнги. Тоюн не успел испугаться — перед глазами все потемнело, а сам он рухнул вниз, будто бы сознание покинуло его. Однако, он помнил, что отец помог ему подняться и что-то встревоженно говорил, обхватив его лицо холодными ладонями.

Они даже не сразу поняли, в чем именно состояла его сила. Лишь когда Чимин начал учить его созидать стало ясно, что все, что он мог создавать из снега, забирало в себя частички его собственной жизненной силы, оживая, двигаясь, будто само имело сознание.

Однако, даже спустя столько времени, для того, чтобы в его руках появился небольшой голем, который «прожил» бы больше десяти минут, альфе требовалось колоссальное количество сил и еще больше концентрации. Во время боя... да, у него получилось это однажды, когда отец загнал его на тренировке, довел до отчаяния. Но ему нужно было остановиться, сосредоточиться, и тогда, быть может, все вышло бы.

Он ни раз пытался создать большого снежного голема, но его тело двигалось странно, обороноспособность снижалась, и Тоюн очень глупо подставлялся под удар. Поэтому после замечания отца он больше не пытался.

Джиун был сильным воином, хоть и не таким юрким и проворным, как Тоюн. Но светлый принц знал: если пропустить удар, может быть совсем худо, а в этот раз за боем следит еще и папа. Как в прошлый раз спрятаться за ложью отца не выйдет, а значит, стоит быть осторожнее.

Лишь когда Джиун перешел в атаку, а держать меч одной рукой стало совсем уж сложно из-за того, насколько крепкими были удары, что отдавали в его руку неприятной тупой болью, Тоюн извернулся, на мгновение оказавшись позади своего врага, а на его месте стремительно взвился ввысь снежный голем. И этот голем ко всеобщему удивлению отдаленно напоминал контурами своего тела эльфа. Быть может даже самого Тоюна.

Джиуну пришлось уходить от атаки этого самого голема, чтобы тот не поставил на его лице синяк своей ледяной конечностью, и в этот же момент он упустил из своего внимания Тоюна. Светлый принц, воспользовавшись замешательством темного, со всей силы приложился лезвием своего меча к его мечу и выбил оружие из ладони альфы.

Голем обрушился вниз снежным сугробом, и Тоюн, широко улыбнувшись, утер из-под носа кровь слегка дрожащими пальцами. Такие трюки и правда требовали много сил. Только вот нужно будет после с его наставником разобраться в том, как именно это все работает. Потому что Тоюн не до конца понял, как ему удалось провернуть подобный трюк.

— Отлично, — широко улыбнулся Джиун, хлопнув Тоюна по плечу и склонившись, чтобы подобрать свой меч.

Но молодой принц снежных земель ждал похвалы не только от друга. Его глаза встретились с холодным взглядом отца, но единственное, что он услышал:

— Неплохо. Тебе есть, над чем еще поработать.

И снова все рухнуло вниз. Тоюну показалось, что он услышал звук земляного оползня, ведь нечто подобное прямо сейчас происходило в его душе. Хотелось рвать на себе волосы, подраться с кем-то врукопашную или кричать, что было сил от этой дурацкой несправедливости. Потому что не важно, как сильно он старался, заслужить любовь отца у него никак не выходило.

— Отправляйтесь по комнатам и собирайтесь в дорогу, — спокойно и как всегда холодно сказал Юнги, убрав меч обратно в свои ножны, и направился обратно в охотничий домик.

Заметив подавленное состояние друга, которое явно не должно быть таким после победы над более сильным и обученным противником, Джиун подошел к Тоюну и, сжав его плечо, заглянул в глаза.

— На тебе лица нет, Тоюн, — тихо сказал он.

Но Тоюн ничего не ответил. Отрицательно качнув головой, юноша, спрятав оружие в ножны, размашистым шагом направился вслед за отцом. Но не для того, чтобы поговорить с ним, а чтобы побыть одному. Может быть даже поплакать, и ничего страшного, если он будет корить себя после за слабость в виде слез. Главное, чтобы хоть ненадолго стало легче, чтобы перестало болеть.

Наблюдательный Чимин разумеется заметил перемену в настроении своего сына, но не стал бежать за ним сразу, как сделал бы несколько лет назад. Нет, он не спешил. Он возвращался в охотничий домик прогулочным шагом, чтобы Тоюн успел выдохнуть, успокоиться, а может быть даже выпустить пар. Да, порой и такое необходимо, особенно в столь юном и чувствительном возрасте.

Омега постучал в комнату сына спустя полчаса, но тот не ответил, и тогда Чимин вошел без разрешения. Вообще, обычно он так, разумеется, не делал, но не в этот раз. Сейчас он просто не мог иначе. Не мог оставить Тоюна на растерзание мрачных мыслей.

В комнате альфы не оказалось, но дверь на балкон была приоткрыта, отчего в комнате было слишком холодно даже для источающего холод всем своим естеством Чимина.

Именно там, на балконе, и обнаружился старший из близнецов. Он сидел на полу, сжимался в крохотный комок, обнимая свои колени и с печалью наблюдал за небольшим големом. Маленький белый медведь, не больше ладони, шурша снежинками, ходил по кругу, словно перед ним была добыча.

Чимин с присущей ему грацией опустился рядом и обнял альфу за плечо.

— Что случилось, сынок? Разве не стоит тебе радоваться своей победе?

В первые несколько секунд Тоюну хотелось прогнать папу, но он помнил, как было перед ним стыдно раньше, как сильно он испугался за жизнь своего родителя в то покушение, и альфа не посмел, не позволил себе грубости вновь. Но и ответить не смог.

Достав платок из рукава, Чимин стер капельку крови из-под носа своего сына, и его брови обеспокоенно нахмурились.

— Ты требуешь от себя слишком многого, Тоюн. Твоя сила не так давно проявилась, и она... сложная. Сложнее, чем сила вашего отца и Тиена. На созидание, тем более такого уровня, всегда требуется куда больше усилий, чем на разрушение, — голос Чимина пусть и был спокойным, но все-таки теплым и ласковым.

Теперь Тоюн это отчетливо слышал. И все-таки он не спешил ослаблять связь с медведем. Пусть он походит еще немного...

— Я всегда хотел твою силу. Хотел быть ледяным созидателем. Воображал, что создам для себя самый верный меч, какой никогда не выковал бы даже самый искусный кузнец.

— Ну что ты, — возразил Чимин, — твоя сила, Тоюн, куда прекраснее и сильнее моей. У меня нет связи с моими творениями, они бездушны. Просто лед, который растает, и не останется и следа, лишь вода. Но твои творения уникальны, да, за счет твоей внутренней силы, но они живут, даже если век их недолог.

Тоюн перестал сосредотачиваться на поддержке голема, как только его папа начал говорить, и теперь он видел, как медведь обессиленно завалился на бок, а после рассыпался, словно слишком рыхлый снежок.

— Хотел бы я услышать нечто подобное от отца, папа... Тиену достаточно чихнуть, чтобы он расплылся в улыбке и начал хвалить его за это, а что же до меня? Разве я не достоин хотя бы доброго взгляда?

Чимин совсем тихо вздохнул и, убрав руки на свои колени, несколько секунд сидел в тишине.

— Твой отец видит в тебе кого-то более... — он осекся, не стал продолжать свою мысль так, как хотел выразить ее изначально.

Потому что он говорил с Юнги об этом ни единожды. Тиен... Как бы хорош не был этот омега, он не был пригоден для того, чтобы сесть на трон. Еще несколько лет назад они с Тоюном могли бы соревноваться между собой, но сейчас для Юнги становилось все более очевидным, кто сядет на его место через несколько сотен лет. Он готовил Тоюна к этому, пусть юный альфа, быть может, в силу возраста, еще не до конца осознавал, да и методы Юнги по мнению Чимина оставляли желать лучшего, уж слишком суровыми они были.

— Отец был воспитан так же, как он воспитывает тебя, Тоюн. Быть может, он бывает суров, но поверь, он очень горд тобой и всеми твоими достижениями. Он беспокоится о тебе. Знал бы ты, как он извелся, когда ты впервые использовал свою силу. Он несколько дней ходил у твоих покоев и...

— Так отчего же не зашел? — прервал Тоюн и вскинул на родителя взгляд, полный обиды и тоски, — Он мне ни единого слова об этом не сказал, лишь бросил что-то о том, что теперь я буду вынужден учиться еще усерднее. А с Тиеном готов он был сидеть часами, чтобы тренировать его.

— Потому что он знает, как работает магия Тиена, но не имеет ни малейшего понятия о том, что делать с созиданием. И Тиен подпускает его куда ближе, нежели ты, Тоюн. Ты как колючий еж, когда он пытается тебя наставлять, — усмехнулся Чимин и погладил сына по плечам, вновь обняв его.

Они снова немного посидели в тишине, и омега снова промокнул кровь под носом сына. Потому что хоть он и стал совсем взрослым, но Чимин чувствовал, что именно сейчас Тиен особенно нуждался в заботе, в том, чтобы кто-то находился рядом с ним. Но юный альфа после пары движений сам перехватил платок и вытер кровь куда менее элегантно, как-то делал его папа, зато справился всего за одно движение.

— Он не знает, как к тебе подступиться. Но он действительно старается. А что же до похвалы... Думаю, он никогда не был слишком на нее щедр. Ты можешь поговорить с ним. Он не станет превращать это в конфликт, поверь. Ты важен ему не меньше, нежели твой брат.

Тоюн лишь кивнул, но больше не произнес ни слова. Так они и остались сидеть на балконе, наблюдая за тем, как на Наянсык надвигается ночная мгла.

***

Наянсык, Сунсухан

Манджун точно знал, что не так давно одна из мышек короля, а теперь еще и принца, умчалась в сторону охотничьего угодья, чтобы доставить Его Высочеству очередные сплетни о них с Хосоком.

Свадьба, окруженная триацинтами и самая волшебная первая брачная ночь сулили ему счастливый брак, но увы, действительность оказалась крайне безрадостной. Они разве что не ругались. Хотя порой Манджуну казалось, что лучше бы они развелись. Это было бы куда лучше, чем он продолжал страдать день ото дня. И терпение его было уже на исходе.

Нет. Казалось, его совсем не осталось.

Омега неспешно шагал вдоль коридора, намереваясь засесть в покоях до самого вечера и заняться собой, в коем-то веке уделить внимание не работе, а себе. Попросить слуг подрезать волосы, принять ванную, быть может, расслабиться, пока никого из королей не было в замке Наянсыка. Совсем скоро они должны будут вернуться и тогда день ото дня он вновь будет посвящать документам, работе и государству.

Он настолько задумался, что едва не получил по лицу внезапно открывшейся дверью в кабинет министра торгового дела.

Тихо охнув, отпрянув в сторону, Манджун встретился взглядом со старшим омегой, и на его лице мгновенно появилось отторжение. С недавних пор к Еннаму он не испытывал ничего доброго и светлого. Тот, кажется, не только вел себя странно в последние годы, но и крайне любил собирать сплетни по всему двору. И, как оказалось, придворные только и делают, что интересуются чужими постелями, романами и прочей ерундой, что можно обсудить за спиной выбранного для этих глупых сплетен объекта.

— Ох, на твоем лице отпечаталась ненависть всего нашего народа, Манджун! — воскликнул Еннам, прикрыв за собой дверь кабинета и окинув омегу взглядом с ног до головы.

Он не сказал ничего более, поспешил удалиться, широко шагая в сторону лестниц, но голос Манджуна заставил его замереть:

— Ты снова направляешься проворачивать свои темные делишки, Еннам? Или жаждешь собрать очередную сплетню о моем муже? — прищурившись поинтересовался Манджун и сделал несколько довольно угрожающих шагов вперед, вынуждая второго омегу обернуться тихо засмеяться, прикрыв тонкими пальцами губы.

— Я всегда знал, что у тебя все прекрасно с воображением, Манджун. Однако у меня нет, к сожалению, времени, чтобы играть в твои игры. Поэтому позволь мне удалиться. К тому же... разве ты не к себе идешь? — прикрыв ладонью рот, словно в стороне кто-то мог прочитать секрет по его губам, Еннам перешел на шепот, — Я слышал, вы с Хосоком не делили ложе с первой брачной ночи. Ведь уж пять лет миновало, а деток нет. Но если у тебя беда со здоровьем, ты приходи ко мне, Манджун, у меня есть чудные травы.

Манджун прикрыл глаза, он старался все это не слушать. Просто считал про себя до десяти, обратно, а потом снова по кругу, чтобы хоть как-нибудь заглушить этот чертов голос.

Наверняка Еннам говорил ему вслед что-то еще, но его уже никто не слушал, ведь Манджун, не желая пачкаться об эти грязные сплетни и дальше, развернулся и направился прочь. Зря он вообще его окликнул и не сдержал язык за зубами.

Он был уверен, что Еннам давно не верен короне, но он все никак не мог поймать его с поличным, не мог заполучить доказательства его неверности. Он начал догадываться о темных делах эльфа, когда сопоставил один крайне важный факт: после сеансов с Еннамом, Его Величество, который жаловался на дурные сны, начинал спать еще хуже. А в какой-то момент он и сам прекратил их, видимо, так же уловив эту странную закономерность.

Однако уличить Еннама хоть в чем-то не мог никто, ни сам король, ни Манджун, который стал куда ближе к Чимину, нежели раньше. И это раздражало крайне сильно. Но не больше, чем мерзкие слухи о его браке. Слухи, которые вовсе не были правдой.

В первый месяц альфа уставал, а потом он и вправду стал задерживаться в своем кабинете до глубокой ночи, специально, лишь бы у младшего супруга не оставалось сил на ожидание. На третий месяц Манджун попытался поговорить, но и от разговора Хосок сбегал. Всегда была уйма первостепенных государственных дел, кипы бумаг и работы. Альфа сдался лишь тогда, когда Манджун, отбросив все приличия, снял с себя все одеяния, закрыв дверь кабинета юстициара, остался нагим и поцеловал первым.

Они делили ложе, не столь часто, как хотелось бы, и почти всегда инициатором выступал именно омега, но что касалось детей... Хосок этого не желал. И сколько бы Манджун не пытался поговорить об этом со своим супругом, всегда получал в ответ лишь категоричное «нет». Хосоку даже не нужно было что-то придумывать и юлить, он всегда говорил прямо: «Я не желаю становиться отцом в ближайшие годы. Я должен быть сосредоточен на нашем государстве, как и вы, Манджун».

И все. И казалось бы, в его словах была доля здравого смысла, но как же тяжело воспринимались они Манджуном, сердце которого читало в этих словах вовсе иное: «Я не желаю детей от тебя».

В очередной волне собственных мыслей омега не заметил, как подошел к двери собственных покоев, лишь когда он по инерции остановился и вошел внутрь, мозг подсказал, что что-то здесь было не так. И верно. Хосок, который должен был находиться в своем кабинете, сидел за письменным столом, перебирая какие-то свитки, а заметив Манджуна он лишь окинул его взглядом и коротко кивнул.

— Не думал застать вас здесь в такой час, — негромко отметил Манджун, пройдя в комнату глубже.

Все трезвые мысли, что посещали его голову все то время, пока он шел до покоев, вмиг испарились, оставив за собой лишь щемящую тоску и глупое обожание. Он прошел к постели, оставил на тумбе пару книг и, не сводя взгляда с мужа, принялся стягивать с себя одеяния, чтобы переодеться во что-то более удобное.

— В моем кабинете все еще дурно пахнет древесным лаком после обновления мебели, — бросил альфа и, оторвав на мгновение взгляд от свитка, устремил его на омегу, который разделся до нижней рубашки и подошел к шкафу, чтобы открыть его и найти там нечто подходящее.

Хосок скорее по привычке встал из-за стола, чтобы закрыть открытые нараспашку двери балкона, ведь по полу гулял сквозняк, а омега, словно не замечал этого, ходил по тонкому ковру босиком, в рубашке, что просвечивала его изящный силуэт.

Альфа смотрел лишь потому, что омега действительно был красив, потому что он привык, и потому что Манджун был его мужем. У них было много недопониманий, но как казалось Хосоку, они не были столь значительны, чтобы придавать этому большого значения. Да, в их браке не было той любви, что была между их королями, но ведь и чувств между ними никогда не было так же. Откуда же этой любви взяться.

Было ли Хосоку плевать? Нет, но государство все еще стояло на первом месте, как и его бесконечная работа, которая, казалось, с годами лишь прибавлялась, совсем не намереваясь заканчиваться.

Альфа вздрогнул, услышав хлопок в ладони и, моргнув, поднял на омегу вопросительный взгляд.

Манджун, шумно вздохнув, опустил руки вниз и поджал губы. Он уже минуты три распинался о том, как прошел его день, о том, что нужно будет созвать совет по приезде королей и о том, что Еннам снова пытается вывести его из себя, распуская грязные слухи и откровенно издеваясь, наговаривая. Он говорил о том, что ему было важно. Он хотел, чтобы его хотя бы просто услышали. И что же в ответ? Лишь тишина и пустой взгляд в сторону огня в камине.

— Вам совсем плевать? — не выдержав спросил омега и качнул головой, — Разве же я этого заслужил?

Дрожащие губы Манджуна вытянулись в тонкую полоску, а его лицо, печальное и уставшее, отображало только бесконечную усталость, накопившуюся с годами боль и сожаление о собственной судьбе. И пусть Хосоку было его бесконечно жаль, он был уверен, что его откровения никому лучше не сделают. Наоборот, причинят лишь еще больше боли.

— Мне не плевать, Манджун, я просто задумался, — в голосе сплошное равнодушие.

— Ну разумеется.

Сдернув с вешалки халат, рваными и нервными движениями омега облачился в него, потуже затянул пояс на своей талии, из-за чего он стал казаться еще меньше, еще тоньше. Такой хрупкий, красивый, с природным румянцем на щеках. Он был, кажется, единственным во всем замке, кто не испытывал страха рядом с Хосоком, как будто бы знал, что тот не будет использовать свою силу против него. И казалось бы, разве плох он был в качестве супруга? Отнюдь. И все-таки счастливой семьи у них не выходило.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил Хосок в ответ на эти хлесткие взгляды омеги, полные обиды и разочарования из-за того, что его надежды на этот брак совсем не оправдались.

Если честно, и Хосок не получил от него того избавления, о котором желал.

— Чего я хочу?! — омега отбросил подушку, которую взбивал, в сторону, и та упала на пол. Только вот никто не обратил на это внимания.

Манджуну и вовсе хотелось разнести всю эту комнату, спалить ее дотла, чтобы не осталось даже воспоминаний о прошедших годах, чтобы они остались ночным кошмаром, пробирающим холодом и равнодушием до самых костей.

У равнодушия прозрачные серые глаза, холодные, словно лед на замерзшем озере.

— Не нужно криков, Манджун, — Хосок не поморщился, спокойно сделал ему замечание.

Да и с каких это пор его супруг взял моду повышать на него голос? Раньше за ним такой дурной привычки Хосок не замечал.

— А как же, если без криков? Я не знаю, как достучаться до тебя! Знал бы я, во что превратится наш брак, никогда не согласился бы выйти за тебя замуж.

На лице юстициара не дрогнул ни один мускул. Он просто смотрел на омегу, не пытаясь ответить ему. Все та же безэмоциональность, холод, безразличие. Ему плевать на чувства Манджуна, и от осознания этого, хлестнувшего словно ледяной пощечиной, на глазах его проступили слезы, губы задрожали, но уже не от боли. Он сжался, зажал плечи в тиски собственных рук, явно причиняя себе боль. Наверное пытался перекрыть одну боль другой?

Хосоку стало совестно, и он, поднявшись из-за стола, сделал шаг навстречу, ведь его объятия обычно утешали омегу.

— Не смей прикасаться ко мне! — крикнул он и отошел на шаг назад, не позволяя Хосоку приблизиться, — Чем я это все заслужил, Хосок? Я ведь... все еще люблю тебя. Почему же?.. Разве ты не говорил мне, что хочешь дать нам шанс? В чем я виноват перед тобой, что тебе настолько плевать? Я не понимаю.

В уголках глаз показались слезы, которые омега даже не пытался стереть, хотя обычно это проявление своих эмоций он от Хосока старательно прятал. Только альфа все равно замечал, знал каждый раз, когда Манджун плакал. Только в последнее время это происходило все чаще и чаще.

— Мне не плевать, Манджун, — Хосок больше не делал попыток подойти, стоял посреди комнаты словно статуя.

— А как же мне назвать это? Ты меня даже не желаешь, проводишь со мной течку так, словно это для тебя просто исполнение долга и ничего более. Ты не слушаешь меня, не говоришь со мной. Сколько раз я пытался сблизиться с тобой? В ответ же мне было только молчание и ледяной взгляд. Я устал, Хосок! Устал слушать сплетни, которые настолько правдивы, что мне не отмыться. Устал любить тебя и ненавидеть себя за то, что не могу быть тем, кто сможет взволновать твое сердце хоть немного. А самое печальное, что в нашем браке был лишь один счастливый день для меня Хосок. День, когда Боги благословили наш союз. Но теперь и о нем я вспоминаю лишь с болью. Потому что в тот день Боги благословили меня на путь, полный страданий!

Невзирая на протест, Хосок все-таки сделал шаг ближе, затем еще один и крепко сжал сопротивляющегося Манджуна в своих объятиях. Он прижал его к себе и тихо вздохнул.

— Прости меня, — тихо шепнул он, мягко массируя затылок Манджуна в попытке его успокоить.

Увы, Хосок поступил с этим омегой не лучше, чем Чимин когда-то поступил с ним самим. Круг замкнулся.

Плечи Манджуна устало опустились, и он тихо всхлипнул, поднял руки к своему лицу, чтобы все же стереть с лица слезы и шумно выдохнуть, силясь вернуть себе контроль над собственными эмоциями и чувствами. Что ему до этих извинений? Ему казалось, он слышал их не раз, но все равно продолжал надеяться на что-то.

— Мне не плевать, Манджун. Если бы было, я бы говорил об этом прямо. Сейчас происходит слишком много всего, но я постараюсь исправить то, что происходит между нами.

Омега тихо шмыгнул носом и, кажется, успокоившись столь же быстро, как и вспыхнул, он все же сделал шаг назад, отстранившись от мужчины. В последнее время он и правда чувствовал себя настолько усталым, что держать в узде свои обиду и боль выходило все хуже и хуже.

Он ничего более не сказал, не просил обещаний, и вместо желаемого расслабления просто взобрался на кровать и, укрывшись по самый подбородок, отвернулся от мужчины, прикрывая влажные от слез глаза.

Хосок несколько секунд стоял у постели, прежде чем опуститься рядом, лечь позади омеги прямо в одеждах и потушить свечу у кровати. Где-то вдалеке послышался шум колоколов, оповещающий о том, что на Наянсык наконец опустилась полночь.