- Я люблю тебя, мама

- Где вас черти носили? - кричит мама, когда мы вваливаемся в дом двадцать минут спустя. Мы увлеклись разговором о папе и маминой избирательной амнезии. Она сидит у кухонного острова в темноте, ее суровые черты омрачены беспокойством и недосыпом.

Я почти не вижу ее, поскольку единственным источником света в комнате служит кухонная вытяжка. Мама спрыгивает с вращающегося табурета прежде, чем я успеваю моргнуть, и направляется к нам. На ней черная атласная ночная рубашка, ее короткие волосы выглядят менее аккуратно, чем обычно.

- Гуляли, - говорит Ариадна, не задумываясь о своем выживании.

Смело.

Глупо, но смело.

- Что, черт возьми, ты ей сказала? - мама поворачивается ко мне. - Как ты убедила свою сестру солгать и пойти на эту преступную вечеринку?

- Она ничего не заставляла меня делать, мам, - перебивает Ариадна. - Я сама пошла.

Взгляд мамы мечется между сестрой и мной, будто она ждет, что кто-то из нас скажет «Шутка».

- Но… Ариадна, милая, почему ты хочешь…

- Жить? Наслаждаться молодостью? Испытать что-то новое? Ну, не знаю, мама, может, потому, что я человек? - Ари показывает, насколько токсична на самом деле их ситуация с «мамаджером». Мамины губы приоткрываются на секунду, прежде чем она снова натягивает бесстрастное выражение лица.

- Ариадна, милая, почему ты так себя ведешь? Когда мы так близки к нашей цели.

- Моей цели, мама. Моей, - поправляет Ари. - Не твоей. Это моя жизнь. Мое будущее. Мои мечты. Иногда мне кажется, ты забываешь об этом.

- После всего, что я сделала, бросив работу и работая на тебя, ты делаешь вид, будто это не имеет ко мне никакого отношения? Вы переходите все границы, юная леди.

- Я? А ты? Разве ты не перешла границу в тот вечер, когда сожгла письмо папы? - Ариадна сбивает меня с толку своим ответом.

Хотела бы я быть такой, как она.

Смелой, достаточно дерзкой, чтобы высказывать свое мнение.

Мама замолкает, как только слово «папа» эхом разносится по комнате. Она контролирует выражение своего лица, прогоняя все эмоции, пока цветущая любовь в ее сердце не сменится мертвой, бесплодной почвой.

- Я не хочу об этом говорить, - произносит мама, ее лицо пустое и безжизненное.

- Это очень плохо, - упорствует Ари. - Потому что мы хотим. Мы с Терой уже поговорили, мы не можем больше так жить. Когда мы поговорим о папе? Кажется, будто ты просто стерла его, мама.

- Это не так. Я отправила вас на терапию, чтобы мы смогли двигаться дальше.Я вижу, как волна боли прокатывается в ее глазах, когда она говорит это.Мы достучались до нее.

- А что, если мы не хотим двигаться дальше, - вспыхиваю я. Видимо, Ари повлияла на меня. - Что, если мы просто хотим научиться жить без него, а не делать вид, что его никогда не было? Ты когда-нибудь думала об этом?

- Дочь, хватит, - приказывает мама, ее челюсть сжимается.

- Нет, не хватит, мам, - я стою на своем. - Мы молчали девять лет. Девять лет делали вид, что не скучаем по нему каждый день. Мы не можем забыть его только потому, что это сделала ты!

И тут она разрыдалась.

Вы правильно прочитали.

Моя мать, которая не проявила ни капли эмоций с того дня, как оторвала меня от тела отца, разразилась рыданиями посреди нашей кухни.

- Ты думаешь, я забыла его? - почти кричит она.

Я чувствую себя потерянной, неподготовленной. Как будто мамин срыв - это работа, для которой я не подхожу. Не говоря ни слова, она направляется к лестнице. Повинуясь инстинкту, я хватаю Ари за запястье и следую за ней. Мы поднимаемся по две ступеньки зараз и достигаем второго этажа, где видим маму, спешащую в направлении комнаты с трофеями моего отца.

То есть в свой кабинет.

Она вонзает ключ в дверь, которую держала запертой с тех пор, как папа совершил непоправимый поступок. Мы с Ари всегда полагали, что она просто не хочет, чтобы мы совали нос в ее дела.

- Думаешь, мне все равно? - всхлипывает мама, возясь с замком. Затем она толкает дверь, входит и жестом приглашает нас сделать то же самое. Едва я переступаю порог ее кабинета, как мое сердце превращается в кучку пыли. Мама не произносит ни звука, просто показывает на стены, потолки и мебель.

Каждый квадратный сантиметр стен и потолка увешан фотографиями его и нас до аварии.

Каждый. Квадратный. сантиметр.

Одни из них - полароидные снимки, другие - проявленные фотографии, и все они рассказывают историю. Первая фотография, которую я заметила, была сделана в день моего рождения. У мамы начались схватки во время одной из самых важных папиных гонок. Он примчался в больницу так быстро, как только смог, но все равно опоздал.Я уже была здесь. Он, все еще в гоночном костюме, стоит у маминой больничной койки и показывает большой палец вверх. Она, держа меня на руках, выглядит измученной.Счастливой.

Следующая фотография сделана в тот день, когда папа взял нас с Ари на рыбалку, мне было семь. Все выходные не было рыбы, а Ариадна упала в воду, пытаясь поймать бабочку. О, и меня столько раз жалили пчелы, что я не могла пошевелиться без слез целую неделю. Помню, он настоял на том, чтобы мы сфотографировали единственную рыбу, которую поймали перед отъездом. Она была маленькой.И в итоге мы отпустили ее сразу после того, как сфотографировались.На снимке Ариадна промокла с ног до головы, я выгляжу как клубничное поле благодаря рою разъяренных пчел, а папа держит крошечную рыбку в воздухе.Худшая поездка всех времен, верно?И все же… это мое самое любимое воспоминание о нем.

Я обвожу комнату пристальным взглядом. Здесь нет ни одной вещи, которая бы не принадлежала моему отцу. Она сохранила его старый письменный стол, отвратительное компьютерное кресло с леопардовым принтом, которое папа нашел на улице, когда был восемнадцатилетним парнем без гроша в кармане.

Она сохранила все, вплоть до нашего последнего воспоминания о нем.Последней фотографии.

Мама сделала ее за десять минут до аварии. Он держит нас в воздухе, Ари на одной руке, я на другой. Мы смеемся, как будто завтра не наступит. Чего мы не знали - так это того, что именно из-за этого момента завтра не наступит.Во всяком случае, для папы.

- По-твоему, это похоже на то, что я забыла его? - мамин голос такой слабый, такой хрупкий, что я удивляюсь, как трагически сломленная женщина, стоящая передо мной, могла казаться целой все эти годы.

Но когда она опускается, упираясь коленями в деревянный пол, и плачет, уткнувшись в ладони, я понимаю…

Она никогда не была целой.

Она просто казалась такой.

Раньше я никогда не была близка с мамой. Какое-то время я не могла поверить, что у нас общая ДНК, но сейчас, глядя на нее, я вижу себя. Плачущей в одиночестве в машине у источников, пока пишу письмо.Я хочу обнять ее, но Ариадна опережает меня, опускаясь на пол и обхватывая ее. Мама тянется к одежде Ари, в отчаянии сжимая в кулаке ткань. Сестра смотрит на меня снизу вверх, кивком указывая присоединиться к ним.

У меня трясутся руки, когда я устраиваюсь рядом с мамой. Ее дочери прижались к ней по бокам. Едва я обхватываю ее правый бок, она начинает выть, рыдая.

- Мне так жаль, девочки. Я думала… - всхлип, - я думала, что защищаю вас. - Она отводит руки от лица и смотрит на меня заплаканными глазами. - Особенно тебя, Тереза. Я не знала, что сказать тебе после того, как ты… Господи, ты была такой крошечной. - Она закрывает рот ладонью, как будто ей невыносима эта мысль. - Когда я нашла тебя плачущей на его коленях… Моя малышка, лежащая на теле своего папы, я просто… почувствовала, что подвела тебя как мать. Я должна была защищать тебя.

Она снова разражается рыданиями.

Единственная разница в том, что я тоже плачу.

Я беру ее за руку и переплетаю наши пальцы.

- Я хотела заставить тебя забыть. Я пыталась вести себя как ни в чем не бывало, чтобы тебя, как меня, не преследовала смерть Курта всю оставшуюся жизнь, но вместо этого я заклеймила тебя воспоминанием. Запретив тебе говорить о нем, я лишь заставила больше думать об этом. И я не могла даже прикоснуться к тебе или обнять тебя, не разрыдавшись, как ребенок. Боже, мне так жаль.

- Все в порядке, мам, - шепчу я, слова ранят горло, как горсть шипов розы.

- Нет, не в порядке, дорогая. Я знала, что тебе больше всего нужна помощь, и оттолкнула тебя, потому что я… я даже не могла помочь себе, - ее пальцы тянутся к моему лицу, и у меня перехватывает дыхание от этого ласкового жеста. Я не могу вспомнить, когда она в последний раз прикасалась ко мне вот так. - Боль от потери любви всей моей жизни поглотила меня, я не понимала, что мои девочки оплакивают потерю своего отца, и я прошу прощения. У вас обеих.

Раньше я никогда этого не понимала…Но понимаю теперь. Родители - не супергерои. Не сверхлюди. Они просто люди, которые делают все, что в их силах, совершают ошибки, получают пинок под зад и ползут, пока снова не смогут подняться. Мы с сестрой смотрим друг другу в глаза, один взгляд - вместо тысячи слов. Ари кивает, давая понять, что пора зарыть топор войны, и я освобождаюсь от бремени, которое носила с собой целую вечность.

- Мы прощаем тебя, мама, - хриплю я, бросаясь в ее объятья. Ари, мама и я остаемся на полу, обнимаясь некоторое время. Мы плачем, извиняемся и снова плачем.

- Я люблю вас. Мои прекрасные девочки, - шепчет мама.

Ари плачет слишком сильно, чтобы что-то ответить, поэтому я беру инициативу в свои руки и произношу три коротких слова, которые мы не говорили друг другу девять лет.

- Я люблю тебя, мама.