Пять дней до Рождества

Справа от камина валялась зеленая тарелка. Бисквитные человечки разлетелись по полу и сломались. Уродец сидел на самом краешке ковра и с аппетитом жрал одного из них. Крошки сыпались на потертый свитер и застревали в ворсе. Уродец рычал от удовольствия. Он жрал так быстро, что едва не откусил себе пальцы. А когда человечки закончились, он жадно слизал с пола крошки.

Покончив с печеньем, Уродец поднялся и врезался башкой в люстру. Он зашаркал на кухню. Уже неделю он подволакивал правую ногу. Раскрыл холодильник. Смотрит — а там новая пачка молока, банка пива, маслины, сыр, запеченное мясо.

- Ууууу! - взвыл Уродец.

Он схватил мясо и откусил большой кусок. Тарелка повалилась на пол и разбилась. Уродец лакал молоко, и оно текло по его впалым щекам и подбородку, смешивалось с крошками и бордовым пятном на свитере.

Уродец забрал с собой хлеб и сыр. Он вернулся в гостиную и уселся на пол перед старым телевизором с выпуклым экраном. По нему пел Фрэнк Синатра. Уродец никогда не видел Фрэнка, но вслушивался в песню и старался чавкать тише. Слева стояла низкая разлапистая елка. А ней огоньки. Мигают туда-сюда. Желтые-синие. Желтые-синие. Фрэнк Синатра поет «Let it snow». Камин тлеет.

Фрэнк перестал петь, и Уродец перестал жевать. Он отложил сырный огрызок, перешагнул через толстые ноги в шерстяных носках до середины икр, поднял с ковра кочергу, вытер ее о край свитера, удваивая бордовое пятно, и убрал на место. Уставился на кучерявую голову с выпученными глазами. Из-под кудрей натекла красная лужа, замазав седину.

- УуууАааа! - застонал он и поковылял к входной двери. Тянет за ручку, дергает — не поддается. Тогда он с трудом, но зашагал на второй этаж. Должно быть, у Уродца было огромное и тяжелое сердце, как у кита. Оно стучало так, будто топал слон. Уродец зашел в спальню, схватился обеими руками за нижний ящик прикроватной тумбы и потянул со всей дури. Тумба заскрипела и двинулась на Уродца, но осталась заперта. Тогда Уродец расселся поудобнее, левой ногой припер тумбу к стене, а руками с еще большей силой потянул на себя. Он зарычал. Тумба заскрипела, но поддалась.

Ящик вылетел и треснул Уродца в живот. На дне болталось три свертка с таблетками и ключ. Уродец взял ключ.

Огоньки на елке освещали толстые ноги в серых носках. Желтый носок. Синий носок. Желтый-синий. Желтый-синий.

Уродец стоит в дверях и пялится на цветные ноги. Тянет выть. А там, где голова, лужа вытекла уже за пределы ковра. Уродец стоит, ждет. Оглядывается, а ноги все лежат на ковре. Медный ключ в руке блестит. Уродец сжал его в ладони, а после просунул в скважину. Покрутил, дверь раскрылась, и лицо обдало морозом. Он в последний раз оглянулся на ноги. Желтые ноги. Синие ноги. Желтые. Синие. И рванул, как мог, прочь от дома номер шесть по Мэпл-Роад.

Правая нога болела и насобирала полный носок снега. С левой дело обстояло чуть лучше. Ноги Уродца то и дело застревали в сугробах, как в трясине, но он со скрипом их поднимал и кидал свое тело дальше. Он следовал не за огоньками города, а, наоборот, прочь, на окраины, в сторону кладбища Уэст-Энд.

Уродец выл.

- УууууАаааа! - доносилось из его пасти. Глаза у него маленькие, косые, лоб неестественно выпуклый, волосы грязные редкие, вдоль правой щеки глубокий шрам, руки в рубцах. Урод, одним словом.

Уродец бежит, оглядывается. Уж и не видать давно дома номер шесть по Мэпл-Роад. Уж позади только темнота и заснеженные ели, а Уродец все равно бежит. И видит огоньки на толстых ногах. Синий-желтый. Синий-желтый.

«Урод! Тупица!» - слышит Уродец. Это голос в его голове. Уродец закрывает уши ладонями и воет, а голос все равно громче, и в голове картинка. Она сидит на диване в тех же серых носках, в своей темной плиссированной юбке и кофте на пуговицах, смотрит выпуклый телевизор, жрет пирожное. Уродец тут же, на ковре. Глядит на нее поверх подлокотника. Она оборачивается: «Чего лупишься? Жрать хочешь? Угостить тебя?» Уродец кивает, улыбается. А она достает кожаный ремень другой рукой и — хлясть! Прямо по роже.

Хлясть!

И смеется, заливается. Уродец падает на пол, закрывается огромной ладонью, а она все не уймется.

«Так тебе! Угощайся! Будешь знать, как еду клянчить, урод!»

Уродец упал, зачерпнул в ладони снег, надышаться не может, а она в его голове снова. Ходит из стороны в сторону. Поглаживает раздутую базедовой болезнью шею. Смеется. Глаза пучит.

«Ты хотел убежать? Не выйдет». И показывает на шею. А там, на ниточке висит ключ. «Тебя ждет наказание».

И хлясть ремнем, хлясть.

Уродец выгнулся в спине, будто на самом деле его стегают, но не остановился, бежит. А голос в уши прямо: «Кому ты нужен, кроме меня? Урод! Уродец!»

- УууАааа! - воет Уродец, а голос ему: «Слушай, когда я разговариваю с тобой!»

Хлясть, хлясть.

Она стоит в гостиной, в руке держит тарелку с бисквитными человечками, улыбается хитро.

«Кого угостить печеньем?»

Уродец к ней подходит, а она берет человечка и кладет себе в рот. Смеется. На шею Уродца надевает собачий ошейник. Он руку тянет к тарелке и получает кочергой по ладони.

«Стоять, тварь! Отправишься обратно в подвал на все рождественские каникулы!» «Ууууу!» - Уродец воет, волнуется. А она кочергу кладет на камин, отворачивается, шарит пульт от телевизора и говорит: «Молчать! Мать лучше зна...». Тарелка с печеньем падает на пол, а следом и грузное тело. Огоньки с елки светят на ноги. Уродец замотал башкой, одним махом перескочил черный забор, заскулил от боли в ноге, но побежал дальше, уже вдоль заснеженных надгробий. Бежит и воет:

- Ууууаааа! Уууууаааа!

Ледяными руками хватается за шею и резво сдирает ошейник. Тот — хлоп, прямо в снег. А Уродец дальше волочится, дышит полной грудью, до хрипа.

- Ааааа!

Прошел еще немного и остановился - нет больше сил. Уродец согнулся пополам, воздуха в легкие загребает. А позади него серые надгробия, перепутавшиеся с елями. И впереди оградка да лес. Чернеют стволы деревьев, а между ними синие просветы. И вдруг среди синевы и черноты мелькнуло что-то снежное.

Уродец аж дыхание задержал, вглядывался. Туда мелькнуло, а через минуту — обратно.

- Бедный...- сказал тонкий девичий голос. Уродец оглянулся и видит — из-за надгробия выходит Незнакомка. Вся тоненькая, кожа, как снег, только губы синие и на шее пара темных пятен. Уродец смотрит, не шелохнется.

- Ты замерз? - спрашивает она.

Уродец кивнул.

- Потерялся? И ближе подходит. А Уродец снова кивает, у самого глаза на мокром месте. Незнакомка встала перед ним, погладила по щеке.

- Бедный, бедный... Кто тебя обидел?

Уродец молчит, топчется. А Незнакомка идет прямо на него. Уродец сделал шаг назад, еще.

- Угораздило же тебя, - улыбнулась Незнакомка, - забрести ночью на кладбище. Я вот, к примеру, никак к этому месту не привыкну.

А Уродец все пятится и пятится, а она все идет на него и идет.

- Выбираюсь по ночам погулять. Так скучно мне, так тоскливо и одиноко. А тебе бывает одиноко?

Уродец согласно кивнул и снова шагает назад.

- Хочешь, я помогу тебе? - Ууу, - отвечает Уродец. - Давай, я теперь буду твоим другом, а ты моим. Согласен?

Уродец улыбнулся, кивнул. Незнакомка тоже улыбнулась.

- Как прекрасно — обрести друга.

Она резко выставила руки вперед и толкнула Уродца. Тот подогнул больную ногу, от неожиданности оступился и повалился вниз. Но не в снег. Он падал, пытаясь уцепиться за сучки и ветки в земле — не выходило. Приземлился в раскрытый гроб. Добротный, новый из черного дерева, а обивка внутри белая. Уродец смотрит вверх, а Незнакомка следом к нему летит в яму. Она обняла его костяными руками, прижалась, ледяная, и не выпускает, как ни ерзай. Уродец завыл, а Незнакомка шепнула ему на ухо:

- Ты теперь мой друг, а я твой. И мы будем всегда вместе. - Уаааа! - закричал Уродец, и крышка гроба захлопнулась. На нее сыпал снег до самого утра, а потом — перестал.