Глава 38

— То есть, хотели ограбить, но в доме ничего не нашли и решили похитить Дятлова ради выкупа. Но всё пошло не по плану, — подытожил Роман Евгеньевич, медленно отложив протокол опроса Ворона. Его пальцы на мгновение задержались на бумаге, словно пытались вычитать между строк то, что осталось недосказанным.

Сергей молча кивнул. Перед этим он записал весь разговор с Вениамином на диктофон, а затем перенёс каждое слово на бумагу — в точности, без искажений. Но ни на секунду он не поверил в ту версию, которую изложил Ворон. История выглядела слишком гладкой, будто заранее отрепетированной: лаконичные фразы, чёткие акценты, ни одного лишнего детализированного описания. Словно ничего серьёзного и экстраординарного вообще не произошло, обычный будний вечер. Однако добиваться от Ворона правды казалось делом долгим, тяжким и практически бессмысленным. Все, кто имел дело с ним, знали: если он решил молчать или говорить лишь то, что считает нужным, — он будет молчать. Или говорить. Но не больше.

Скворцов понимал: по процедуре он обязан зафиксировать всё дословно и передать руководству. И он это сделал — аккуратно, без эмоций, без намёков на собственное недоверие. Пусть майор и подполковник решают, что с этим делать.

— За идиотов нас держит, — с усмешкой продолжил Завьялов, слегка качнув головой. В его голосе не было злости — ни на Вениамина Сергеевича, ни на Сергея, который, казалось, мог бы «постараться получше». Но в ситуациях с Вороном даже такая работа выглядела достаточной. Потому что с ним иначе не работало. Ни давление, ни уговоры, ни хитрость. Он всегда оставался на шаг впереди, за невидимой чертой, куда чужим вход был строго воспрещён.

— Ладно. Пусть будет так. Значит, закрываем дело в связи со смертью подозреваемых, — произнёс Роман Евгеньевич, и в его голосе прозвучала решимость человека, который привык ставить точки там, где другие продолжают искать запятые.

Точка действительно была поставлена моментально — без лишних вопросов и затяжных обсуждений. Всё решилось в одно мгновение, словно по щелчку невидимого механизма. Даже Арина, обычно щепетильная в деталях и не склонная к поспешным выводам, кивнула без возражений. Возможно, ей просто хотелось поскорее вырваться из этого душного кабинета, вернуться к сыну, окунуться в атмосферу приближающегося праздника. В конце концов, ёлка уже ждала своего часа — та самая, что была куплена на базаре у дома, пахла хвоей и обещала хоть немного тепла и уюта в эти холодные дни.

Когда совещание завершилось, Арина первой вылетела из кабинета. На ходу она повязывала шарф, и в этом движении читалась не просто спешка, а почти отчаянное желание поскорее оставить позади всё, что связано с этим делом.

Марина вышла следом. Остановилась в полупустом коридоре, прислонилась к прохладной стене, на мгновение прикрыла глаза, словно пытаясь сбросить груз последних дней. Затем достала телефон и быстро набрала короткое сообщение:

«Дело закрыли».

— Комолову нас сдаёшь? — раздался рядом голос Скворцова. Он подошёл незаметно, с привычной ухмылкой, но в глазах его читалась не насмешка, а скорее осторожное любопытство. Он бросил беглый взгляд через плечо — убедился, что поблизости никого нет, — и только тогда продолжил тише: — Решила, что ему обязательно нужно знать?

Марина вздрогнула, будто её застали за чем‑то запретным. Поспешно убрала телефон в сумку, чуть смущённо пожала плечами:

— Просто чтобы он не волновался.

Сергей пару раз кивнул, не спеша убирать улыбку. Хмыкнул, словно оценивая её ответ с разных сторон, а потом бросил с лёгкой иронией:

— Ну да. Взволнованный Джокер — бедствие всей Охты.

В его словах не было злобы, лишь привычная, почти дружеская насмешка над тем, как один человек способен перевернуть с ног на голову целый район, стоит ему только выйти из равновесия.

Марина промолчала, лишь слегка кивнула в ответ. Она знала: Скворцов прав. Но это не меняло её решения. Потому что для неё было важно не просто закрыть дело — важно было убедиться, что хотя бы один человек в этом хаосе сможет вздохнуть с облегчением.

— Передавай ему «привет» и с наступающим, — произнёс Сергей, слегка приподняв руку в небрежном прощальном жесте. Развернувшись, он направился к лестнице, возвращаясь в кабинет оперов — туда, где ещё кипели жизнь и работа.

Возможно, Марине тоже стоило последовать за ним. Как и Роман Евгеньевич, поставить пару уверенных точек перед завершением года: поблагодарить за помощь и за тот неоценимый опыт, который накапливается не в учебниках, а в таких вот бессонных сменах и запутанных делах. Сказать что‑нибудь тёплое и светлое — не дежурные фразы из открыток, а что‑то настоящее, от сердца. А потом, конечно, в шутку поставить на стол бутылку пива: все поймут, все рассмеются, и это станет негласным сигналом — до января мы не встретимся.

Но Марина осталась в коридоре. Она проводила Скворцова взглядом — наблюдала, как его фигура постепенно, не оборачиваясь, сворачивает за угол и исчезает из виду. Только тогда она сделала первый шаг в противоположную сторону.

В этот миг телефон тихо звякнул, нарушив задумчивую тишину. Марина машинально сунула руку в сумку, нащупала гладкий корпус гаджета и вытащила его, взглянув на экран.

«Хорошая новость», — гласило сообщение от Саши.

Уголок её губ дрогнул в сдержанной улыбке. Она быстро набрала ответ:

«Тебе от Скворцова привет и поздравление с наступающим».

Марина ожидала чего‑то вроде «ага, спасибо» — короткой, почти автоматической реплики, которую он часто использовал в адрес тех, с кем лишь из необходимости поддерживал отношения, но не дружил. Но следующее сообщение заставило её широко улыбнуться и невольно прикрыть рот рукой, чтобы заглушить тихий смех.

«Спасибо, я ему потом коньяк куплю».

Она перечитала эти слова ещё раз, и внутри разлилось странное, тёплое чувство — не просто облегчение от того, что дело закрыто, а что‑то большее. Что‑то, напоминающее о том, что даже в самой серой рутине, среди протоколов, допросов и бесконечных вопросов, есть место простым человеческим моментам. Месту, где можно улыбнуться, подумать «всё не так плохо» и на секунду забыть о том, сколько ещё предстоит работы.

Марина убрала телефон, глубоко вдохнула и наконец направилась к выходу. В уходящем году её рабочее время подошло к концу.

***

— Я бы вас пригласил отметить Новый год с нами, но уверен, что ты не согласишься, — произнёс Вениамин Сергеевич, слегка склонив голову. В его голосе звучала не столько просьба, сколько вежливая констатация факта — он и вправду не ожидал положительного ответа.

— Не соглашусь. Моя семья в твоём доме не поместится, — отозвался Дмитрий Иванович с чуть ироничной улыбкой. В его словах не было ни вызова, ни сожаления — лишь лёгкая шутка, за которой читалась твёрдая уверенность в своём решении.

Ворон не сдержал короткого, искреннего смеха. Ответ Рыжова пришёлся ему по душе — лаконичный, остроумный и в то же время абсолютно честный. В этом был весь Дмитрий Иванович: он никогда не юлил, не рассыпался в дежурных «может быть» или «посмотрим», а говорил прямо, без лишних слов.

Они встретились у выхода из больницы — два человека, чьи судьбы в последнее время переплелись куда теснее, чем им обоим хотелось бы. Через детей. Рыжов пришёл навестить свою Надежду, а Вениамин в сопровождении Василисы наконец покидал эти светлые, но гнетущие стены, насквозь пропитанные запахом медикаментов. Вениамин невольно поморщился, едва переступив порог. Ему казалось, что от него самого теперь несёт так же, как от аптечки — этот едкий аромат въелся в кожу, одежду. Даже больничный душ не смог до конца избавить его от этого навязчивого шлейфа. Он глубоко вдохнул морозный воздух, словно пытаясь вытравить из лёгких последние остатки больничной атмосферы. Но это было невозможно, пока они не убрались подальше.

Василиса, идущая рядом, молча взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми, живыми — и это прикосновение вдруг показалось ему самым настоящим спасением. Оно напоминало: он больше не в палате, не под пристальным взглядом медсестёр и врачей, не в плену бесконечных процедур и анализов. Он — дома. По крайней мере, на пути к дому.

Дмитрий Иванович, заметив этот молчаливый жест, лишь понимающе кивнул.

— Ну что ж, — сказал Рыжов, слегка приподняв воротник пальто, — тогда с наступающим. Пусть следующий год будет... проще.

— Пусть, — согласился Вениамин, глядя, как Дмитрий Иванович входит под больничную крышу. — И тебе того же.

Они разошлись в разные стороны — каждый к своему празднику, к своей семье, к своим надеждам. И пусть эти пути не пересекались сегодня, в воздухе витало странное ощущение: возможно, в следующем году всё действительно станет проще. Хотя бы немного.

— Кстати, а где Саша? — вдруг спросил Вениамин, когда они с Василисой почти дошли до машины. У распахнутой задней двери стояли двое людей Джокера — молчаливые, подтянутые, с тем особым выражением лиц, которое бывает у тех, кто привык выполнять приказы, не задавая вопросов. Они уже погрузили в салон пару небольших сумок с вещами.

Василиса слегка замедлила шаг, будто обдумывая ответ, затем пожала плечами — почти небрежно.

— Сказал, что за коньяком поехал, — произнесла она, и в её голосе прозвучала лёгкая ирония. Заметив удивление, мелькнувшее во взгляде Ворона, добавила: — Не тебе. Кому — не знаю. Только пробормотал что‑то про «срочно сделать подарок» и «постараться не разбить его ему об голову».

Вениамин невольно усмехнулся. В воображении тут же возникла картина: Саша, с этим своим характерным выражением лица — где‑то между сарказмом и искренним раздражением, — выбирает бутылку коньяка, прикидывая, стоит ли действительно ограничиться подарком или всё‑таки поддаться порыву и швырнуть её в того, кому она предназначается.

— И кто же удостоился такой чести? — задал он риторический вопрос, стараясь скрыть любопытство за напускной небрежностью.

— Понятия не имею, — всё же сказала Василиса, нырнула в открытую дверь машины. — Но, судя по тону, это кто‑то, кого он одновременно хочет и поздравить, и придушить.

Вениамин покачал головой. В этой фразе было всё, что он знал о Саше: способность совмещать несовместимое, выражать чувства через парадоксы, превращать простые жесты в многослойные послания. Даже подарок — и тот становился не просто знаком внимания, а целым высказыванием, где каждая деталь имела значение.

— Надеюсь, коньяк выживет, — пробормотал он, усаживаясь в машину.

— Сомневаюсь, — хмыкнула Василиса. — Зная Сашу, скорее всего, он сначала разобьёт бутылку, а потом решит, что это тоже своего рода подарок. Розочка — почти цветочек.

Они обменялись взглядами — короткими, но полными понимания. В этом диалоге не было нужды в долгих объяснениях: оба знали, что за внешней бравадой и резкими жестами Саша прятал нечто большее. И если уж он решил сделать подарок — пусть даже с угрозой швырнуть его в кого‑то — это означало, что человек для него небезразличен. Может даже почти товарищ.

— Я тоже подготовил ему подарок, — произнёс Ворон, глядя в окно. — И очень надеюсь, что он будет для него желанным.

Машина плавно тронулась с места, оставляя позади больницу, её стерильные стены и навязчивый запах медикаментов. Впереди ждала дорога домой.