12

Вечер опустился одновременно с холодом в воздухе — не тот, что обещал снег, а городской, плотно собранный из стекла, асфальта и неоновых вывесок. За Кирой, как и договаривались, подъехал черный гелик. Она вышла из дома в строгом, классическом костюме: темный костюм, белая рубашка, туфли на небольшой шпильке. Волосы были аккуратно уложены, макияж выверен, походка ровная — образ, в котором ум и расчет читались без слов. Еще утром она улыбалась зеркалу, планируя маску профессионализма; вечером она притворялась спокойной так, будто эта роль была ей ближе всего.

У машины у порога стоял мужчина в дорогом плаще. Он выглядел важным не по одежде, а по манере держаться: спокойная сила, привычка, возможно, годы деловых переговоров. Кира поздоровалась, чуть кивнув; в ответ он вежливо снял шляпу.

— Здравствуйте, — произнес он ровно. — Максим Олегович.

Они уселись в салон. Водитель — тихий, уверенный — закрыл за ними дверь, и автомобиль мягко оторвался от бордюра. В машине пахло кожей и легким одеколоном. За это мгновение, пока свет фонарей скользил по темному лаку, они обменялись несколькими формальными словами: кто сопровождает, где едет, какие маршруты предпочтительны. Но разговор быстро перешел к делу.

— Мне нужна охрана, — сказал Максим Олегович прямо. — Не формальная. Я по делам, которые людям не нравятся. Вам это понятно?

Кира кивнула, голос ее был ровным, деловым.

— Я — не охранник из фильма. Я работаю иначе. Эта работа не по мне, но меня попросили. Предоставлю всё так,насколько хорошо смогу. — ответила она.

Он начал перечислять правила: никаких резких маневров при остановках, дистанция от тротуара, менять маршруты, не поддаваться провокациям. Его тон был строг, но в нем было и что-то человеческое — ответственность за тех, кто рядом.

— Главное, — прервала она, — если произойдет что-то внеплановое, не рискуйте. Вы — объект ценнее любых бумаг.

Ее сердце подскочило, но она удержала выражение: работала ради этого, знала цену словам. Машина проехала несколько кварталов; в салоне стояло напряженное молчание, прерываемое лишь шумом шин и дальними голосами города. На перекрестке загорелся зеленый свет. Водитель плавно тронулся, автомобиль выехал на середину и собрался поворачивать.

В тот самый момент слева раздался резкий, металлический удар. Что-то тянуще-звонкое, как будто кастрюля упала и разбилась — только звук был огромен, заглушая все. Гелик вздрогнул, как живое существо, потерял опору, и в следующую секунду мир перевернулся.

Крик — короткий, мучительный — отрезал собой нить событий. Вертится стекло и искры, свет фонарей рисует в воздухе полосы, а потом — глухой, окончательный удар об землю. Машина, сбитая с курса, перевернулась; в салоне все переломилось: металлические каркасы, стекло, запах горевшего пластика и бензина. Водитель, сидевший за рулем, не подавал признаков жизни — удар оказался смертельным, мгновенным. Максим Олегович был ранен: его тело сжалось, рука бессильно упала на колени, лицо побледнело. Он дышал едва слышно. Был без сознания

Кира была тоже без сознания. Голова ее ударилась о стекло, в волосах кровь, но она еще теплая, сердце билось. Внутри головы — тугие, рваные тени; мир потерял края.

Людей снаружи нет, гробовая тишина.

Он двигался быстро, без паники, как профессионал. На его лице было выражение сосредоточенности — ни радости, ни ужаса, только расчет. Ему надо проверить, пока не приехали копы. Он подошел к помятой двери, попытался открыть ее, но не смог: металл загнуло, замок заел. Словно проверяя, кому доведется судьба, он аккуратно обошел авто и со всей силы отодвинул другую дверь.

Там, в полуобороте сиденья и крови, в спутанных волосах, он увидел девушку. Она лежала беспомощно, лицо бледное, на виске зияла рана, но вся она была удивительно молчаливая отрешенность — как будто между ударами сердца и сознанием пролегла узкая трещина. Она дышала редко, но дышала. Глаза закрыты, ресницы трепыхались.

Мужчина на миг застыл. Его губы шевельнулись, может быть, в матерном слове, может быть, в вопросе, адресованном кому-то невернувшемуся. Вся его подготовленность исчезла перед фактом: рядом с объектом, ради которого он пришел, лежит посторонняя. Он не знал, что с объектом едет она.

В сердце Мусима словно что-то щелкнуло. Он привык планировать, учитывать мелочи: маршруты, охрану, время. Но эта мелочь — человеческая, неожиданная — сместила точку отсчета. Он заглянул в салон, и его взгляд упал на Максима Олеговича. Тот сопротивлялся, дышал прерывисто, кровь собиралась на одежде. На губах — короткое, похожее на приказ шевеление.

— Кира? — сухо произнес Мусим, не ожидая ответа. Его голос дрогнул, но он быстро себя сдержал. Он не был эмоциональным человеком, и в его подходе не было места опрометчивой нежности.

Он проверил пульс у девушки: слабый, но есть. Далее последовали механические движения, выученные за годы — наклон, удержание головы, вызов скорой. Но в его руках — холодный инструмент ответственности: что делать с тем, кто не должен был быть здесь? Он не столько думал, сколько действовал, потому что промедление могло стоить кому-то жизни. И все же в голове роилось простое, тревожное осознание: он не знал ее имени, но теперь он ответственный за ее жизнь.

Сзади слышался стук крошечного дождя о металл — стекла уже разбились, и ночной воздух заходил в салон, смешиваясь с запахом бензина и крови. Где-то вдали завыл сигнал; кто-то выкрикнул, что вызвал полицию. Первыми к автомобилю подошли прохожие: кто-то нес одеяло, кто-то держал телефон. В толпе возникла тревога, затем растерянность; цивилизованность города на секунду стала хрупким покрывалом.

Мусим, который считался холодным исполнителем, вдруг почувствовал тяжесть выбора. Он взглянул на Максима, на его сжимающиеся губы, и понял, насколько мало осталось времени. В его ушах глухо застучало: обязанности, приказы, контракт — и рядом — безымянная женщина, чья судьба оказалась связана с этой ночью.

Он опустился к ней ближе, держа голову ровно, чтобы не усиливать травму. Его пальцы были уверенными, небрежность в них не было — они знали, как держать, чтобы не причинить вреда. Но в глазах его — неожиданная растерянность, и в этот миг вся его подготовка показалась недостаточной, потому что он не представлял, как теперь сообщить о том, что произошло — ни клиентам, ни тем, кто поджидал на линии, ни, возможно, себе самому.

Он знал, кто она, и это знание, обреченно простое, сделало его поступок странно личным: он не мог позволить ей умереть прямо здесь, на холодном асфальте, рядом с человеком, ради которого он пришел убивать. Всё же он ждал, что именно она будет вести его дела, он знал что его поймают и, что она занимается его делом.

Продолжение следует...