глава 14

Запрокинув голову, свой маленький чёрный мозг, Пэйж Маршалл указывает на бежевый сводчатый потолок.— Когда-то здесь были ангелы, — сообщает она. — Говорят, они были потрясающе красивые, с крыльями из перьев и с настоящими позолоченными нимбами.Старуха привела меня в большую часовню Сент-Энтони, большую и пустующую с тех времён, когда это был женский монастырь. Одна стена — витражи из десятков самых разных оттенков золотого. Всю другую стену занимает большое деревянное распятие. Между тем и другим стоит Пэйж Маршалл в своём больничном халате, который отсвечивает золотом под маленьким чёрным мозгом её волос. Она смотрит вверх через надетые очки в чёрной оправе. Вся чёрная с золотым.— По директивам II Ватиканского устава, — рассказывает она. — Церковные стенные картины зарисовали. Фрески и ангелов. Извели большую часть статуй. Все те невероятные таинства веры. Всё исчезло.Смотрит на меня.Старуха ушла. Дверь часовни защёлкивается у меня за спиной.— Смешно и грустно, — продолжает Пэйж. — То, как мы не можем ужиться с вещами, которые не в силах понять. То, как мы берём и отвергаем что-то, если не можем найти ему объяснение.Сообщает:— Я нашла способ спасти твоей матери жизнь, — говорит. — Но ты можешь не одобрить.Пэйж Маршалл начинает расстёгивать пуговицы халата, и в разрезе показывается всё больше и больше кожи.— Ты можешь счесть идею совершенно отталкивающей, — говорит.Она распахивает халат.Под ним она голая. Голая и белоснежная, как кожа у её волос. Белая, обнажённая и всего в четырёх шагах. И её очень даже можно. И она плечами выбирается из халата, так что тот ниспадает сзади, по-прежнему свисая с её локтей. Её руки остаются в рукавах.Тут же все те тугие мохнатые тени, куда до смерти хотелось попасть.— У нас есть только этот узенький промежуток для удобного случая, — говорит она.И делает шаг ко мне. Всё ещё в очках. Ноги её по-прежнему в белых туфлях на платформе, только здесь они кажутся золотыми.Я был прав насчёт её ушей. Сто пудов, сходство потрясает. Ещё одна дырочка, которую ей не заткнуть, спрятанная и украшенная оборками кожи. Обрамлённая мягкими волосами.— Если ты любишь свою мать, — говорит. — Если ты хочешь, чтобы она жила, ты должен сделать со мной это.Сейчас?— Пришло моё время, — говорит она. — У меня такой густой сок, что в нём ложка стоять будет.Здесь?— В другом месте мы увидеться не сможем, — говорит.Её безымянный палец так же гол, как и всё остальное. Интересуюсь — она замужем?— У тебя с этим какая-то проблема? — спрашивает. На расстоянии вытянутой руки изгиб её талии, спускающийся вниз по контуру её зада. Настолько же близко полочки обеих грудей с выпирающими чёрными пуговками сосков. Всего на расстоянии моей руки горячее местечко, в котором соединяются её ноги.Отвечаю:— Не-а. Нет. Какая там проблема.Её руки берутся за мою верхнюю пуговицу, потом за другую, ещё за другую... Её руки сбрасывают рубашку мне через плечи, и та падает на пол позади меня.— Просто чтобы ты знала, — говорю. — раз уж ты врач и все дела, — говорю. — Я вроде как излечивающийся сексоман.Её руки отстёгивают пряжку у меня на ремне, и она отзывается:— Значит, делай то, что должно естественно следовать.От неё не пахнет розами, лимонами или хвоей. Вообще ничем таким не пахнет, даже кожей.Пахнет от неё влагой.— Ты не понимаешь, — говорю. — У меня было почти целых два дня воздержания.Она горячо сияет в золотом свете. И всё равно у меня такое чувство, что если поцеловать её в губы, то они прилипнут, будто к ледяному металлу. Чтобы притормозиться, думаю про базально-клеточную карциному. Воображаю импетиго бактериальной инфекции кожи. Язвы роговицы.Она тянет моё лицо себе в ухо. А мне в ухо шепчет:— Отлично. Это делает тебе честь. Но что если ты отложишь выздоровление до завтра...Стаскивает с моих бёдер штаны и говорит:— Хочу, чтоб ты наполнил меня своей верой.