глава 13

Спасаясь от жары, Дэнни стаскивает свою куртку, потом свитер. Не расстёгивая пуговиц, даже на вороте и рукавах, стягивает рубашку через голову, выворачивая её наизнанку, и теперь его руки запутаны в красную клетчатую фланель. Одетая под низ футболка собирается в подмышках, пока он борется с рубашкой, пытаясь стащить ту с головы, — а голый живот у него на вид впалый и прыщавый. Несколько длинных вьющихся волос произрастает между крошечных точек его сосков. Соски выглядят растрескавшимися и воспалёнными.— Братан, — зовёт Дэнни, продолжая сражение под рубашкой. — Слишком много слоёв. Чего это здесь такая жарища?Потому что здесь вроде как больница. Здесь центр по уходу.Над его джинсами и ремнём виднеется сдохшая резинка поганых трусов. Ржавчина коричневыми пятнами покрывает растянутую резинку. Спереди выбилась пара скрученных волосин. Желтоватые пятна от пота у него, — в самом деле, — на коже подмышек.Тут же, рядом, за конторкой сидит девушка, туго собрав всё лицо в складки вокруг носа.Пытаюсь заправить его футболку обратно, — а пупок у него набит пухом самых разных оттенков. На работе, в раздевалке, мне доводилось наблюдать, как Дэнни стягивает с себя штаны вместе с надетыми на них трусами, так же как делал я сам, когда был маленьким.И, по-прежнему запутавшись в рубашке головой, Дэнни продолжает:— Братан, не поможешь? Тут где-то пуговица, не пойму где.Девушка за конторкой переводит взгляд на меня. На полпути к уху она держит трубку телефона.Сбрасывая почти все шмотки перед собой на пол, Дэнни всё худеет, пока не остаётся в одной своей пропотелой футболке и джинсах с запачканными коленями. Шнурки его теннисных туфель завязаны двойным узлом, а дырочки навеки залеплены грязью.Здесь под тридцать пять градусов, потому что у большинства этих людей считай нету кровообращения, объясняю ему. Здесь много стариков.Здесь чисто пахнет, то есть унюхать можно только химикалии: моющие средства и освежители воздуха. Знайте, что хвойный запах прикрывает где-то кучу дерьма. Лимонный означает, что кто-то наблевал. Розы — это моча. Как проведёшь денёк в Сент-Энтони — потом на всю жизнь расхочется нюхать любую розу.В холле мебель с обивкой, искусственные пальмы и цветочки.Такие предметы декоративного назначения иссякнут, когда пройдёшь сквозь бронированную дверь.Девушку за конторкой Дэнни спрашивает:— Никто не будет лапать мою кучу, если я возьму её здесь положу? — это он имеет в виду связку своих старых тряпок. Представляется. — Я Виктор Манчини, — оглядывается на меня. — И я пришёл повидать свою маму?Говорю Дэнни:— Братан, господи-боже, у неё-то нет повреждения мозга.Девушке за конторкой сообщаю:— Я Виктор Манчини. Я всё время хожу сюда навещать маму, Иду Манчини. Она в комнате 158.Девушка жмёт кнопку телефона и говорит:— Вызов для сестры Ремингтон. Сестра Ремингтон, подойдите, пожалуйста, к приёмному столу, — её голос громким эхом отдаётся у потолка.Интересно, настоящий ли человек эта сестра Ремингтон.Интересно, не считает ли наша девчонка, что Дэнни — очередной агрессивный хронический раздевала.Дэнни заталкивает шмотьё под стул с обивкой.По коридору трусцой приближается толстяк, приложив одну руку к скачущему нагрудному карману, полному авторучек, а другую положив на баллончик со слезоточивым газом на поясе. На другом бедре у него звенит связка ключей. Спрашивает девушку за конторкой:— И что здесь за ситуация?А Дэнни интересуется:— Тут есть сортир, куда можно сходить? В смысле, для гражданских.Беда здесь в Дэнни.Чтобы услышать её исповедь, ему придётся встретиться с тем, что осталось от моей мамы. Планирую представить его, как Виктора Манчини.Таким образом Дэнни сможет выяснить, кто я на самом деле есть. Таким образом моя мама сможет немного успокоиться. Немного набрать вес. Сберечь мне деньги на трубку. Не умереть.Когда Дэнни возвращается из туалета, охранник проводит нас в жилую часть Сент-Энтони, а Дэнни рассказывает:— Там в сортире на двери нет замка. Сидел на толчке, а ко мне ввалилась какая-то старушка.Спрашиваю — хотела секса?А Дэнни отзывается:— С какой стати?Мы проходим двойную дверь, которую охраннику нужно открывать, потом ещё одну. Пока идём, у него на бедре звенит связка ключей. Даже на его шее сзади большие складки жира.— Твоя мама, значит? — произносит Дэнни. — Так она похожа на тебя?— Может, — говорю. — Только, ну, понял...И Дэнни спрашивает:— Только исхудавшая и почти без мозгов, так?А я отвечаю:— Слушай, хватит, — говорю. — Ладно, пускай она была говёной матерью, но это единственная мама, которая у меня есть.— Прости, братан, — извиняется Дэнни и продолжает. — Но разве она не заметит, что я не ты?Здесь, в Сент-Энтони, приходится опускать шторы ещё дотемна, потому что если кто-нибудь из местных обитателей увидит себя, отражённого в окне, он решит, что там за ним кто-то подсматривает. Называется «затемнение». Когда все старики с закатом сходят с ума.Этих ребят большей частью можно поставить перед зеркалом и сказать им, что это такой специальный телеканал про старых несчастных умирающих людей, и они будут смотреть его часами.Беда в том, что мама не станет со мной говорить, когда я Виктор, и не станет со мной говорить, когда я её поверенный. Моя единственная надежда — побыть её государственным защитником, пока Дэнни будет мной. Я могу направлять разговор. Он может слушать. Может так она заговорит.Представьте, что это вроде гештальт-засады.По дороге охранник интересуется: не я ли тот парень, что изнасиловал собаку миссис Филдз?Нет, говорю ему. Эта старая история. Лет восемьдесят ей.Мамулю мы обнаруживаем в зале, где она сидит перед рассыпанным на столе «паззлом». Тут, пожалуй, вся тысяча кусочков, но нигде нет коробки с рисунком, как оно всё должно смотреться собранным. Оно может стать чем угодно.Дэнни спрашивает:— Так это она? — говорит. — Братан, она совсем на тебя не похожа.Моя мама пихает туда-сюда кусочки головоломки, — некоторые из них перевёрнуты и лежат серой картонной стороной вверх, — и пытается подогнать их в одно.— Братан, — произносит Дэнни. Разворачивает стул задом наперёд и присаживается на него к столу, склонившись вперёд на спинку. — По моему личному опыту, такие паззлы лучше всего получаются, если сначала собрать все кусочки с плоскими краями.Мамины глаза обшаривают Дэнни с ног до головы: его лицо, губы под мазью, его бритую голову, прорехи по швам его футболки.— Доброе утро, миссис Манчини, — начинаю. — Вас пришёл проведать ваш сын Виктор. Вот он, — говорю. — Хотите сообщить ему что-то важное?— Ага, — подтверждает Дэнни, кивая. — Я Виктор.Он начинает отбирать кусочки с плоскими краями.— Эта синяя часть по идее небо или вода? — интересуется.А мамины старческие голубые глаза наполняются слезами.— Виктор? — спрашивает она.Прочищает глотку. Таращась на Дэнни, говорит:— Ты здесь.А Дэнни продолжает разгребать пальцами кусочки головоломки, выбирая те, что с плоскими краями и откладывая их в сторону. На щетине его бритой головы остались кусочки белого пуха от красной клетчатой рубашки.И старческая мамина рука скрипит через стол, накрывая ладонь Дэнни.— Так рада тебя видеть, — говорит она. — Как ты? Так давно не виделись.Слезинка вытекает у неё из-под глаза и следует по морщинам в угол рта.— Боже, — отзывается Дэнни, отдёргивая ладонь. — Миссис Манчини, у вас ледяные руки.Моя мать отвечает:— Прости.Чувствуется запах какой-то закуски, вроде капусты или фасоли, которую здесь разваривают в кашу.Всё это время продолжаю торчать рядом.Дэнни выкладывает из кусочков несколько дюймов края. Спрашивает меня:— Так а когда мы встретим твою ту самую замечательную докторшу?Мама спохватывается:— Ты же ещё не уходишь, правда? — смотрит на Дэнни мокрыми глазами, и её старческие брови встречаются над переносицей. — Я так по тебе скучала, — говорит она.Дэнни отзывается:— Эй, братан, нам подфартило. Вот уголок!Трясущаяся как у пьяницы мамина старческая рука с дрожанием поднимается и подбирает комок красного пуха у Дэнни с лысины.И я вмешиваюсь:— Простите, миссис Манчини, — говорю. — Вы, случайно, ничего не собирались рассказать вашему сыну?Моя мама молча смотрит на меня, потом на Дэнни.— Побудешь тут, Виктор? — спрашивает. — Нам надо поговорить. Мне так много всего нужно объяснить.— Так объясните, — советую я.Дэнни отвечает:— Это, кажется, глаз, — говорит. — Так здесь что, по идее, чьё-то лицо?Мама поднимает трясущуюся руку открытой ладонью в мою сторону и просит:— Фред, всё только между мной и моим сыном. Это важный семейный вопрос. Пойди куда-нибудь. Иди посмотри телевизор и дай нам пообщаться наедине.А я пытаюсь сказать:— Но...Но мама повторяет:— Иди.Дэнни говорит:— Вот ещё уголок.Дэнни выбирает все кусочки с синевой и откладывает их в сторону. Все кусочки одинаковой стандартной формы — жидкие крестики. Расплавленные свастики.— Иди лучше взамен попробуй спасти ещё кого-нибудь, — говорит мама, не глядя на меня. Смотрит на Дэнни и продолжает. — Виктор пойдёт разыщет тебя, как только мы закончим.Она наблюдает за мной, пока я не отступаю аж в коридор. После этого говорит Дэнни что-то, чего мне не расслышать. Её трясущаяся рука тянется и трогает блестящую синеватую лысину Дэнни, касается её прямо за ухом. В месте, где прекращается рукав пижамы, старческое её запястье кажется жилистым и тонким, коричневого цвета, как жаренная шейка индейки.По-прежнему зарывшись носом в головоломку, Дэнни передёргивается.Меня накрывает запах, — запах подгузников, и надтреснутый голос позади заявляет:— Ты тот, кто во втором классе швырнул в грязь все мои учебники.По-прежнему наблюдая за мамой, пытаясь разглядеть, что она говорит, отзываюсь:— Да вроде бы.— Что же, значит, ты наконец сознался, — произносит голос. Женщина, похожая на сушёный грибок, берёт меня под руку своими костями.— Пошли со мной, — командует она. — Доктор Маршалл очень сильно хотела с тобой пообщаться. Где-нибудь наедине.На ней надета красная клетчатая рубашка Дэнни.