14

    Как давно я не чувствовал себя таким пустым? Достаточно. Хотя, по правде говоря, до Анастейши я всегда был пуст — в этом и заключалось моё счастье, моя уверенность в себе и в завтрашнем дне. Если у тебя нет сердца — никто не сможет его разбить, верно?— Ну, куда ты пойдёшь?.. — безнадёжно выдыхаю я. Её просто невозможно переубедить. В ответ на мои мольбы лишь холод и упрямство. — Подожди пару дней, Анастейша. Она не реагирует. Продолжает методично складывать свои вещи в чемодан, наполненный уже наполовину. Забирает всё, чтобы не оставить напоминания о себе, вот только вещи, которые подарил я — обходит стороной. Это смешно. За этим делом я и застал Анастейшу утром, когда хотел объяснить, что вчера она не так поняла меня. Слишком быстро ушла, закрыв дверь на замок прямо перед моим носом. А теперь, увидев её руки, орудующие с лихорадочной быстротой, и упрямо вздёрнутый подбородок, я понял, что опоздал. Анастейша уже всё решила. Она всегда поступала так, когда ей было больно. Сегодня в её боли виноват я. Какая разница, что мне тоже больно? Так тебе и надо, Грей.— Сколько я тебе должна? — она останавливается и поворачивается в мою сторону.Несколько секунд я стою, отупев.— Должна?— Да, за всю твою помощь, — последнее слово она словно выплёвывает. — За то, что жила здесь, ела твою еду, ездила на твоей машине...— Прекрати, твою мать! — я почти рычу из-за сжатых зубов, потому что челюсть дрожит. Сумасшедшая! — Думаешь, я сильно обеднел от этого? Никогда не говори о том...— Я не хочу быть обязанной тебе. Когда люди одалживают что-либо у других людей, это подразумевает, что они вернут то, что взяли. Спасибо, Кристиан, что помог, но я хочу отдать долг, — Анастейша смотрит на меня, но я чувствую, что она меня не видит. Я подхожу к ней, медленно, стараясь себя контролировать, потому что не знаю, что с ней происходит. Не знаю, что чувствую, и это убивает меня. Она моментально вздёргивает подбородок, как только замечает движение, и в голубых глазах я вижу решительное сопротивление. Ты останавливаешь меня, детка?— Если ты ещё раз скажешь... — я сглатываю и вдыхаю побольше воздуха. Её тоже можно понять. Успокойся, Грей. — Зачем уходить сегодня? Я тебя не выгоняю. Ты как всегда меня не поняла.— Да, наверное, — она зло усмехается, словно подразумевает что-то другое, заставляя меня на секунду ужаснуться. Это не та Анастейша, которую я знаю.— Хватит, — резко обрываю её я. Она лишь приподнимает бровь и отворачивается к чемодану. — Значит, тебя ничем не остановить? — спрашиваю скорее у себя, чем у неё. Ана молчит, продолжая складывать то, что ещё осталось. — Позавтракаешь хотя бы? Эта холодная отчуждённость не приносит облегчения. Я так хотел, чтобы она меня забыла, была счастлива и уверенна в себе. Но это же Ана, чёрт побери! Как она может забыть?— Я прошу тебя всего лишь позавтракать со мной, потом можешь ехать, — я провожу рукой по волосам, глядя на её спину и спадающие волнами локоны. — Ну, так как?— Спасибо, Кристиан, — на мгновение Анастейша замирает, когда произносит моё имя. Я даже слышу в голосе тёплые нотки..., но потом всё становится прежним. — Я не голодна. Позавтракаю в Джорджии. Хотя, правильнее сказать — поужинаю. Ах, вот как. Теперь мне всё понятно. Даже удивляюсь своей глупости: как я раньше не догадался? Здесь её ничего не держит, а там — Фиона, мать, семья... И это правильно. Там ей будет легче. Вдали от меня, конечно же. А, ты, Грей, круглый идиот, что отпускаешь её, но ведь по-другому нельзя.— Ты слишком упрямая, Анастейша, — я ухожу в кабинет в надежде раствориться в работе. Есть не хочется. Без неё. Я смотрю на гладкий серый стол, на котором мирно лежат бумаги, папки, корреспонденция, и мне хочется его перевернуть. Мысленно уже представляю эти бумаги, летящие во все стороны, папки, с грохотом обрушивающиеся на пол, стол, лежащий ножками к верху, и буря во мне немного успокаивается. Но ненадолго. Где-то через час бесцельного прохаживания по кабинету взад и вперёд, я слышу шум в коридоре, а за ним следует шарканье колёс чемодана. Хочется заткнуть уши и думать, что Анастейша до сих пор в своей комнате. Занята чем-нибудь незначительным. Чтением, например. Однако я заставляю себя собраться и выхожу навстречу своему ужасу. Да, она здесь — идёт по направлению к выходу.— Эй, — как-то тихо и жалобно говорю я. Как побитая собака, твою мать. Она оборачивается, вздрогнув, и смотрит на меня.— Это всё? Ничего не забыла? Господи, как же глупо то, что я спрашиваю, но больше сказать-то и нечего. Да уж. Парадокс. Совершенно нечего сказать на прощанье самому близкому человеку. Ха-ха. Обхохочешься.— Надеюсь, что нет. Не хотелось бы возвращаться, — отвечает она, отводя глаза.— Проводить тебя?.. — не обращая внимания на предыдущий плевок в душу, я подхожу к Анастейше и хочу было взять чемодан, но она останавливает меня.— Такси уже ждёт. Спасибо. Почему её голос ещё печальнее, чем мой? Боится, что не сможет справиться в одиночку с Фионой? Глупая, я ведь тебе всё равно помогу, даже если придётся пойти на это обманом.Вряд ли из-за меня такая расстроенная, иначе она осталась бы, поняла, что мне тоже плохо. Любящий человек не может не видеть такого. А тот, кто не любит... Впрочем, теперь это неважно. Она разворачивается и идёт к самому холлу, ни на секунду не остановившись.— До свидания, Анастейша.— До свидания, Кристиан. Ну, это хотя бы не «Прощай». Усмешка трогает мои губы. К сожалению, печальная. Почему-то сейчас, при виде Анастейши, решительно закрывающей за собой дверь, я вспоминаю один день из прошлого.* Конец летней поры, обеденное время. Машин на дорогах немного, особенно в этом районе. Я долго смотрю на небольшой, но довольно ухоженный частный домик. Маленькая дверь с потемневшей краской отражает солнечные лучи, отчего иногда кажется, что она горит. Словно говоря: «Беги, Кристиан, беги!». Но, вопреки предостережениям, я подхожу к ней. Зачем ты пришёл? Сам ведь оттолкнул её. Рука тянется к звонку и застывает в сантиметре. Нет, это неправильно. Анастейша наверняка нашла себе компанию — того идиотского мальчишку. Да и не захочет тебя видеть. Ну, я же бываю иногда идиотом, так произошло и сейчас: нажимаю на звонок и отхожу на полшага назад. Только потом не вини себя, Грей. Я ожидаю увидеть Анастейшу, ещё не до конца собранную: волосы смешно торчат из пучка, а халат еле прикрывает коленки. Но что-то идёт не так. Совсем не так. На пороге возникает этот идиот, которого я хотел убить ещё вчера. Так вот значит как... Через секунду за его широкой спиной нарисовывается Анастейша, и по её изменившемуся лицу я понимаю, что гостей они не ждали. А ты на что рассчитывал? Конечно же, она с ним. И самое обидное — это внешний вид обоих. Только что проснулись. Вместе. Эта мысль вызывает у меня бешенство, которое наверняка написано на моём лице. Заметив это, уголок губ стоящего напротив Кэша иронично поднимается. Ох, убить бы его на месте!— Мистер Грей? Что привело вас сюда? Вот самодовольный ублюдок! Как она может его терпеть?— Я к Анастейше, — несмотря на все бушующие внутри чувства, холодный тон всё же получается прекрасно. Я бросаю вызов Кэшу взглядом.— Зачем ты пришёл? — доносится взволнованный голос Анастейши, но я не реагирую. — Оставь нас, пожалуйста. По всей видимости, последняя фраза предназначалась этому придурку, потому что он поворачивается к ней и недоумевающе смотрит. Затем произносит слова таким тоном, словно объясняет что-то маленькому ребёнку. Я хочу дать ему по морде. Анастейша умнее тебя в сто раз, тупой ты идиот!— Я видел, в каком состоянии ты вернулась после встречи с этим, — кивает он на меня. — Что он может с тобой сделать? Подумай. Я тебя не оставлю, Ана.— Кэш, это не твоё дело, — отрезает Анастейша и шагает ко мне, закрывая дверь. Я не могу сдержать восхищённого взгляда, но вовремя спохватываюсь. Она выбрала не его. Неужели надежда ещё есть?— Что он здесь делает? — я пытаюсь выглядеть безразлично. Вдруг она уже забыла меня? Что-то внутри болезненно сжимается. Нет, это не сердце, его у меня нет.— О чём ты хотел поговорить? — она складывает руки на груди и вызывающе смотрит на меня. Смелая девочка, но ты не знаешь, с кем связалась. Её упрямство выводит меня из себя, и я взрываюсь.— О чём? О нас, твою мать! Но я вижу, что тебе и так неплохо. Грей, что же ты творишь?.. Но, увы, уже слишком поздно. Сказанных слов не вернуть назад.— Угу, — мычит она, отчего мои кулаки невольно сжимаются. Где этот мальчишка? Я сейчас его разорву на кусочки. Потом я замечаю в глазах Анастейши что-то, что действует на меня как ведро холодной воды. Она смотрит так, как раньше. Неужели?..— Знаешь, Ана, я сейчас еле сдерживаю себя, чтобы не убить этого чёртового ублюдка, — я закрываю глаза на мгновение, так как снова вспоминаю его довольное лицо. — Я уже не знаю, как вернуть наши отношения. Всё, что я сказал вчера — правда. Но ты лгала, когда говорила, что любишь, да? Я тебе вообще безразличен?— По-моему, вчера я ясно увидела, что это я тебе безразлична, а всё остальное уже не имеет значения, — она несколько секунд колеблется, а затем отворачивается. Ну уж нет! Я тебя к нему не пущу. Руки сами обхватывают её талию к прижимают к моему телу.— Ты. Мне. Нужна, — шепчу я, вдыхая её запах. Непередаваемый запах Анастейши, от которого сносит крышу к чертям.— Ты эгоист, Кристиан, — невнятно бормочет она. Да, говори, что хочешь, но теперь ты в моих объятиях. Она снова предпринимает попытку увернуться, но тщетно.— Ты почувствуешь, что между нами не всё кончено, — от этих слов Анастейша вдруг перестаёт вырываться. Да, правильно, детка, ты ведь любишь меня, я знаю. Она слишком близко. Настолько, что во мне поднимается буря. И, готов поспорить, в ней тоже.— Ты что, глухой? Отпусти её, — резкий отвратительный голос врывается в уютную тишину. Я отпускаю Анастейшу и прищуриваюсь. Какого хрена он припёрся? Кэш скрещивает руки и с вызовом смотрит на меня. Да я бы уделал его с одного удара, если бы захотел. Беги, пока не поздно, малыш. Окей, попытаемся по-хорошему.— Кажется, тебе пора.— Это тебе пора, мужик, — он чуть не фыркает, вызывая во мне первобытные чувства. — Ана, иди сюда. Анастейша не двигается, и слава Богу. Просто смотрит на меня, иногда бросая пугливые взгляды на Кэша. Кажется, она за него боится. И правильно. Она слишком хорошо меня знает. Но потом Ана делает шаг к нему, и я дёргаю её на себя. Нет, этот ублюдок тебя не получит. Ты моя.— Я тебе сказал, убери от неё руки! — доносится его голос. Ну, наконец-то! Ты сам спровоцировал меня, малыш, теперь придётся отвечать. Я отталкиваю Анастейшу в сторону и тут же натыкаюсь на стену из его рук. Ха, как смело. Мой жёсткий удар, который заставил бы его отлететь к этой свежевыкрашенной тёмно-коричневой стене, проходит по воздуху. О-о-о, ублюдок, оказывается, ловок! Я уже ничего не вижу и ничего не слышу, только вспоминаю Анастейшу, шагающую в объятия к этому... Перед глазами красная пелена из эмоций... или это кровь? Вдруг до сознания доносится громкий звон и чувствую, как в ноги вонзается что-то маленькое и острое. Анастейша стоит, тяжело дыша, и с возмущением смотрит на нас. Я в который раз восхищаюсь ею. Моя девочка.— Вам не надоело? За что вы дерётесь? Точнее, за кого? Вы как безмозглые подростки и даже не думаете, что этим ничего не решаете. Уходите оба, не хочу никого видеть! Она идёт к двери и захлопывает её так сильно, что я несколько секунд слышу эхо от удара, перед этим успев заметить её разгневанный взгляд, направленный на меня. И в нём было столько решимости, сколько я видел в глаза Анастейши сегодня утром. Ни одна женщина в мире не смотрела на меня так, как она. И ни одна не бросала вызов своей судьбе. Она просто ушла, не имея ничего и не желая принимать от меня всё, что я смог бы ей дать. Гордость. Вот что я в ней люблю. И что ненавижу в себе. Одно ничего не значащее воспоминание заставило меня отказаться от такого возможного и реального счастья. Я всегда ненавидел воспоминания из детства, а сейчас чувствую это особенно сильно. Одна лишь боль и безысходность, больше ничего. Я посмотрел на эту маленькую потерянную девочку, которая ждала свою мать, и увидел в ней себя. Такого же напуганного голодного мальчика с шрамами на теле, пролежавшего возле мёртвой матери-проститутки всю ночь. Фиона... Боже, как я испугался этих серых глаз. Они были точно моими! Страдания — вот, что ждёт любого ребёнка рядом со мной. Я представил, что было бы, если бы моя мать осталась жива, и рядом с ней оказался мужчина — копия меня настоящего. Такой же жестокий, холодный, не понимающий чувств. И этим «я» в прошлом был мамин сутенёр, который так часто бил меня и издевался. Я ведь всё помню, весь тот ужас при виде его перекошенного от гнева лица или злорадной ухмылочки, которые я так часто замечаю в себе. Да я убил бы всё хорошее и тёплое, что есть в душе этой девочки так же, как убил это во мне тот мерзавец. Страшное воспоминание всё решило, открыло глаза. Я никогда не стану ни хорошим отцом, ни мужем. Вот и всё. Обсуждать нечего. Вид медленно потухающих огней большого города напомнил мне, что завтра рабочий день, а значит — предстоит много встреч и сделок, звонков и писем, ответов на вопросы и просьб работников. Я должен держать себя в узде, ведь от этого зависит благополучие нескольких сотен тысяч человек. Наверное, так и должно быть. Кто-то остаётся ни с чем, а кто-то обретает всё. В жизни никогда не бывает полного благополучия. Тебе всегда нужно что-то. В этом и беда. И только самоконтролем можно запретить себе думать: если бы, да кабы. Запретить мечтать, чувствовать. Запретить любить.